- -
- 100%
- +
В жизни и творчестве петербургских поэтов город играет совершенно особую роль. Для Олега Лялина Петербург–Ленинград был живым существом, собеседником, источником энергии и вдохновения. Порой он ощущал город как камерное, интимное пространство, порой – как проекцию России или модель мироздания. В его городе-палимпсесте спрессованы разные культурно-исторические пласты, а поэтическая память, нарушая привычную хронологию, в одном и том же месте может спонтанно разыграть сцены из петровского или пушкинского времени – и блокады Ленинграда.
Олег Павлович Лялин (1937–2010) родился в клинике им. Д. О. Отта, рядом со Стрелкой Васильевского острова – позже Стрелка станет главной мифической точкой в его личной городской топографии. Дом, где жили его родители, где он провел несколько первых лет жизни и куда вернулся в юности, находится на углу Среднего проспекта и бывшей Съездовской, а ныне Кадетской линии. Беззаботное детство длилось недолго: вскоре началась война, блокада, голод. В раннем возрасте Олег потерял обоих родителей (отец с фронта не вернулся, мать погибла, когда ему было семь лет). Ощущение сиротства и бездомности, мерцающий в глубинах памяти образ матери, опыт скитаний по «ленинградским трущобам» позднее найдут отражение в его стихах. В детском доме, куда его поместили после войны, мальчику посчастливилось встретить чутких педагогов, о которых он навсегда сохранил добрые воспоминания. В школьные годы он начал заниматься спортом, отдавая особое предпочтение боксу как благородному способу постоять за себя и защитить слабых. Именно в детском доме он усвоил жесткие принципы, которым не изменял никогда, часто в ущерб собственным интересам: прямота, нередко граничащая с резкостью, щедрость, презрение к любым, подлинным или мнимым, компромиссам с совестью, абсолютное пренебрежение бытовой стороной жизни и культ дружбы. Он многих очаровывал, увлекал, вдохновлял, другим казался наивным идеалистом.
Олег Лялин окончил 141-ю среднюю школу, а летом 1956 г. был призван в армию. Первые четыре месяца службы он провел в Казахстане – в его дневнике сохранились откровенные записи о беспорядочности и бессмысленности легендарной кампании по освоению целинных земель. Спасением оказался перевод в авиацию, в Эстонию. Вернувшись после армии в родной город, он поступил в Горный институт. Многие годы Лялин проработал во ВНИМИ (Всесоюзном научно-исследовательском маркшейдерском институте) на Васильевском острове, где конструировал приборы для испытания горных пород. Но – параллельно с профессиональным интересом к земным недрам в нем постоянно пульсировало желание проникнуть в иные, нематериальные сферы бытия, разгадать законы Вселенной и свое предназначение. В 1970-х гг. он начинает заниматься йогой, увлекается восточной философией, экспериментирует с традиционной медициной. В 1990 г. духовные поиски приводят его к Сахаджа-йоге, и он становится активным последователем основательницы этого направления, Шри Матаджи Нирмала Деви.
Он никогда не выходил из дома без тетрадки и ручки. Спонтанно возникавшие в его сознании стихотворные строки он часто записывал на бегу, в метро или во время долгих прогулок по городу, в путешествиях по Кавказу или по Волге, почти всегда указывая место и точное, вплоть до секунд, время их создания.
Стихи Олега Лялина – это диалог с миром, попытка понять себя, обратить в слова те вибрации и информационные потоки, которые ощущаются на уровне интуиции. И, несомненно, творчество давало ему ощущение свободы и преодоления физических, идеологических, бытовых, географических и иных пределов. Его поэзия свидетельствует о том, что и в тоталитарном пространстве мертвых слов, готовых формул и ложных смыслов человек всегда имеет возможность отринуть предлагаемые правила игры и остаться верным своему личному мироощущению, эмоциям, языку. Среди его постоянных мотивов были Петербург; война, блокада, Победа; космос и всепроникающая субстанция духа; русская культура; поэзия; мудрость природы, оттеняющая человеческое безумие; личная судьба и круговорот российской истории. Ряд стихов был написан к встречам с одноклассниками-детдомовцами (это своего рода печальная советская вариация лицейских годовщин Пушкина). Лялин постоянно читал стихи, биографии любимых поэтов (среди которых особое место занимал Сергей Есенин), работы по филологии, сам экспериментировал с различными стихотворными формами и жанрами (сонет, венок сонетов, поэма, хайку), интересовался стихотворным переводом.
Через собранные в этой книге тексты проступает сложный узор человеческой жизни – уникальной и в то же время неразрывно связанной со своим временем, его ритмом, культурой и эстетикой.
Мария Рубинс
Я не считал свои года,
Как не считает лето травы.
Сплелись морщины в невода
С уловом боли и забавы.
Да по ночам по сердцу бьет
Табун моих воспоминаний…
Душа лишь знает перелет
К планетам будущих свиданий.
1972
Иоанновский мост
Иоанновский мост – старина золотая:
Все изящно, красиво и тонко.
И недаром орлы на столбах, не слетая,
Восхваляют художников звонко.
У решеток рисунок прозрачен и прост.
Перед ними застыли горгоны.
И лавровый венок из металла пророс,
Змеи слушают мирные звоны.
И разящие стрелы лететь не хотят.
Копья тихо стоят в карауле.
И щиты и мечи тишину эту чтят,
Утомившись в воинственном гуле.
А когда надвигается черная ночь,
Уж готовая скрыть красоту,
Фонари ей кричат: прочь, бездушная, прочь!
Ты не будешь плясать на мосту.
1969
Фото: Ноах Рубинс
***
Я помню утро: на обоях солнце,
Тишь летняя. И тополиный пух
Влетает в растворенное оконце,
В моих ладонях греется, как дух.
А комната – чиста и белоснежна.
Все в кружевах: комодик, стол, кровать.
И, отдыхая после ванны, нежно
Вздыхала, вспоминая что-то, мать.
Укрывшись простынею, на крутую
Постель облокотилася она
И, теребя волос копну густую,
Запела, словно берегу волна.
Я, как от солнца яркого в июле,
Был ослеплен земною красотой
И, растворяясь, словно в дивном гуле,
Испуганно парил над высотой…
Знать, оттого не раз прощал измены
Я женщинам и просто и легко,
Что образ тот лебедушкой из пены
Передо мной взмывает высоко…
1970-е гг.
Остров Валаам
Здесь Петр Великий царственным перстом
Вновь возродил угасшую обитель.
И каждый шаг свой застолбил крестом
Игумен Дамаскин – суровый житель.
И белый скит, как символ чистоты,
Пророс из скал земли обетованной,
Чтоб мы познали чудо красоты,
Любили жизнь без шелухи парадной.
Здесь ты не встретишь золотых хором.
Здесь тишина в душе поет органом.
Ее нарушить смеют только гром
Или ветра, ворвавшись ураганом.
Здесь мудрость изливается с небес.
Покой нисходит к травам и озерам.
Здесь можно, проходя сквозь мыслей лес,
Увидеть Душу просветленным взором.
1971
Сад на площади Искусств
Овальный зал с паркетами дорожек,
С развесистыми кронами каштанов,
С изгибом талий, хороводом ножек,
И женских губ – с окраскою тюльпанов.
У пьедестала Пушкина – букеты.
Поэт благодарит своих поклонниц,
Их спутникам любезно шлет приветы
И молча терпит суесловье сводниц.
У ног его народ сидит и дремлет.
В музей проходит или ждет свиданья.
По вечерам театру чутко внемлет
Иль наблюдает ласточек порханье…
В ночной тиши, когда толпа растает
И фонари померкнут, дышит сад
И Пушкина живого вспоминает…
И нынешней поэзии не рад.
1980
Фото: Артур Махлаюк
***
Пусть завтра умереть. Сегодня – жить!
Касаться ветра влажными губами,
И солнце, и любовь без меры пить,
Брести по травам за стадами.
Пусть завтра умереть. Сегодня – быть!
И плакать, ревновать и ошибаться,
И сквозь торосы неудач проплыть,
И никогда беде не поддаваться.
А если вдруг тебя обложит смерть,
И не найдется выхода из плена,
Ты не забудь, что истина нетленна:
Сегодня – жить! Хоть завтра умереть.
1973
***
Пишу стихи не ради славы
И не для звяканья монет.
Они во мне кипят, как лава,
Сквозь кратер сердца рвутся в свет.
Не спеленаешь их рассудком
И окриком не оборвешь.
Им не играется побудка,
Их лестью спать не зазовешь.
Они порой молчат упрямо,
Скрываясь в тайнике души,
То вдруг рванутся к солнцу прямо —
Тогда сомненьем не греши.
1973
***
На призрачной орбите ночи
Луна повисла перстеньком.
1973
***
Будто сорванный лист на ветру
Колышется нежная бабочка.
1973
***
Залива лед, как мокрый сахар,
И цвет, и прочность потерял,
И ветер западный, как пахарь,
На целине его застрял.
1973
***
Весною без причин особых
В ладони просится Земля.
И мысли ищут песен новых,
Давая рифмам шенкеля.
1973
В Соловьевском саду*
Притихли аллеи. Фонтаны давно заржавели.
В чугунных решетках проломы, как шрамы, черны.
Здесь клекот орла и военные трубы отпели,
Но чувства, как в юности, этому саду верны.
Сюда прихожу, не случайно, в скучающей лени,
А трепетно, тихо, с печалью прозрачной иду,
Чтоб снова увидеть и детства крутые ступени,
И юности шрамы, и верного сердца звезду.
1985
* Соловьевский сад – неофициальное название Румянцевского сада, расположенного на Васильевском острове, у Университетской набережной.
Фото: Артур Махлаюк
***
Не оставляйте нас, фронтовики.
Земля по вам еще не стосковалась,
Еще вас помнят звонкие клинки
И на прикладах ваша соль осталась.
Мир с вами и надежней и добрей.
Жестокий век становится моложе.
Мальчишки из объятий матерей
Уходят в мир возвышенней и строже.
Но вы все чаще сходите с орбит,
В земле усталой ищете покоя.
А жизнь неутомимая трубит:
«Фронтовики, не выходить из строя!»
1973
***
Мы в городах оторваны давно
От рук земли, от запахов тумана.
И трав настой в дешевое вино
Преображаем с ловкостью шамана.
А в пятьдесят, утратив гордый пыл,
На все брюзжим и безнадежно вянем…
А время мчится табуном кобыл…
Мы от него безжалостно отстанем.
1973
***
Вы далеки от звонкого стиха,
Как меч бумажный от жестянки ржавой.
И в каждой строчке ищете греха,
Как будто я крестился Окуджавой.
То Северянин мельтешит во мне,
То вдруг Есенин запевает пьяно…
Мои стихи родились не во сне,
Скорее в зарослях бурьяна
Да в сосняке, на берегу реки,
Где солнцу кланяются рыбаки.
1973
***
Остались мне от войны, от блокады
Жизнь – за троих, за троих – смех.
Лишь Пискарёвка в кольце ограды
Вечным плачем одна на всех.
1973
***
А детство, даже блокадное,
Всегда совершенства искало.
И сердце, до сказок жадное,
Пушкина томик листало.
1973
***
На Васильевском острове, в старой квартире,
В затемненной комнате, без мамы и слез,
Жил, подобно мишени в тире,
Трехлетний мальчик, не знавший грез.
На стене отсыревшей черной тарелкой
Дрожало радио воем сирен.
Каким-то чудом жила этажерка,
На ножки задние сделав крен.
Хранила она разноликие книжки
И вазы ажурные из стекла.
И книжки часто дарили мальчишке
Сказки, где жизнь красиво текла.
А вазы, когда зажигались свечи
Или буржуйка пела в углу,
Вдруг начинали тихие речи,
Мерцая радугой на полу.
Мальчик, наверно, привык к обстрелам
И с голодовкою свыкся тоже.
Он до войны рос смешным пострелом
И был для мамы всего дороже.
А теперь, на Васильевском, в старой квартире,
После холода и войны
Маленький сказочник в темном мире
Слушает музыку тишины.
1973
***
Куда несет меня теченье?
В каком водовороте сгину?
И жизни жуткое мученье
Когда навеки с сердца скину?
Устал я. И других измучил.
Вокруг лишь жалобы да стоны.
Судьба, как в ребусе излучин,
Какие мне хранит затоны?
Все просто кажется порою,
И вдруг – тупик, и нету хода.
И кажется: себя зарою
В бурлящей пене парохода.
Барахтаюсь, глотаю воду.
Тону, нет сил сопротивляться.
Но случай вдруг относит к броду,
Чтоб вновь мне жизни удивляться.
1977
***
Мне солнце улыбается в лазури,
Живительную прану льет в меня.
И даже рев неумолимой бури
Доходит ржаньем дикого коня.
И ни испуга в сердце, ни томленья.
Смеется жизнь вокруг и ворожит.
И легкая вуаль воображенья
Над каждым чувством трепетно дрожит.
1973
***
Весна и женщины преображают мир.
Струят тепло нам в грубые ладони,
Чтоб страсти, словно бешеные кони,
Не унесли нас на кровавый пир.
Нас награждают женщины любовью
Не для того, чтоб враждовали мы,
Вгоняли солнце в катакомбы тьмы
И орошали землю пряной кровью.
Весна нам стелет под ноги цветы,
Чтоб женщину мы ими украшали,
Чтобы добро со злобой не мешали,
Над юностью не ставили кресты.
Весна и женщины любовью рождены
И для любви. Нам это помнить надо,
Чтобы войны постылой канонада
Не расколола мирной тишины.
1972
***
Не тревожьте меня. Я устал.
Силы выжаты будто сок.
И души голубой кристалл
Рассыпается в мелкий песок.
Мне сегодня – тысячи лет.
В сердце – жуть от вселенских мук.
Я сегодня – как желтый скелет,
Как волшебник – без глаз и рук.
Я прошу: не тревожьте меня.
Дайте сердцу побыть в тепле.
Я еще поменяю коня,
Снова буду сидеть в седле.
1969
***
Не говори. Ответ мне ясен —
Ты болен, занят иль устал…
Я вновь один, как старый ясень,
Что при дороге пыльной встал.
Я, как и он, под осень таю
От бесконечных, злых дождей,
И мшистой грустью обрастаю
При виде клина журавлей.
Мне жутко будет от метели,
От зимней тягостной ночи…
Ну что ж, коль чувства облетели,
Так не заманят – калачи.
1969
***
Годами боль во мне качается,
Как люлька в тягостной ночи.
Ни на минуту не кончается,
Хоть ей анафему кричи.
То одиночеством затянет,
То горькой думою запьет.
И жизнь так безнадежно вянет
И безразличьем сердце бьет.
И мысли черные тягучи
И тайно тянутся к петле.
Судьба, как грозовая туча,
Все ниже клонится к земле.
Но знаю я: тот миг настанет,
И траур жизнь перехлестнет.
И все на место сразу встанет,
И боль колени подогнет…
1969
Весна
Как все же радует весна…
Сквозь стужу, прячась за метелью,
Она вначале, как струна,
Звенит веселою капелью.
А чуть апрель качнет крылами —
Снега осядут, треснет лед,
И черно-белыми следами
Весна на землю опадет.
Земля, счастливая, оттает.
Забудет завыванья вьюг.
И стаи птичьи бросят юг,
И север родиной им станет.
С певучим треском лопнут почки.
Листва проклюнется… и вдруг
По небу огненные строчки
Гроза разбрызгает вокруг.
(1980?)
Песня
Одуванчика тонкая ножка
И серебряный шар головы…
Потерпи, буйный ветер, немножко,
Дай цветку постоять у Невы.
Он реке подарил свое солнце,
Превратился в серебряный звон.
Потерпи, буйный ветер… В оконце
Парашютики выбросит он.
Одуванчика тонкая ножка
И серебряный шар головы…
Потерпи, буйный ветер, немножко,
Дай цветку постоять у Невы.
1978–80
***
Душа озарена! Рокочет гром.
Лечу! Куда? – Не ведаю покуда.
Иль то иных миров ракетодром,
И ждет меня неведомое чудо?
Глаза прикрою – видится звезда.
Сквозь голубой туннель – ее сиянье…
Так в детстве уносили поезда
Мечту мою на вечное свиданье.
Раскрепощаюсь. Выплываю в свет.
В блаженстве растворяюсь… И невольно,
Душа, забыв скрижали давних бед,
Парит над Вечностью привольно!
1980
Владимиру Балыбердину*
Вершин не покоряют. К ним – восходят.
Там, на вершинах, душу познают.
И на подходах к ним – себя находят
Иль в слабости и трусости снуют.
Лавинам салютуют не для славы.
Их канонады бросят сильных в дрожь.
У гор свои законы, мир и нравы.
Там не в цене ни слезы и ни грош.
Там мужество – вот золотые слитки.
Там техника и стойкость – вот заслон.
Там камнепады бьют, словно зенитки,
В тебя в упор со всех пяти сторон.
И если не сорвешься с вертикали,
Расщелины и ледники пройдешь,
Твоя душа познает свет и дали.
Ты бесконечность сердцем обретешь.
1982
* Владимир Балыбердин (1948–1994) – первый советский альпинист, взошедший на Эверест 4 мая 1982 года.
***
Все у́же круг испытанных войной.
Все выше слава ратников Победы.
Немеркнущая память над страной
Хранит в себе и горечи и беды.
Год 45-ый… Майская теплынь…
И слезы счастья на лице солдата…
И радости прогоркшая полынь…
И, словно кровь, запекшаяся дата.
9 мая 1983
***
Опять в неведомые страны,
Душа, лети!
Пусть ждут тебя и боль, и раны,
Не отступи.
Не остудись, душа хмельная! —
Вперед и ввысь!
У времени рука стальная,
Не отступись.
Поэты знают: трудна дорога
Вперед и ввысь.
Поэты помнят: талант от Бога!
Не отступись!
1984
***
Мне снятся кони по ночам
Под шорох шин и лязг трамвайный.
И по асфальтовым плечам —
Копытный звон, как звон хрустальный.
И снится вместо черных труб,
Кадящих гарью и дымами,
Весельем пенящийся сруб,
Пропахший лесом и хлебами.
В нем вздохи желтых половиц,
Как женщин легкое раздумье.
И тень от елочных ресниц
На стенах, как вуаль колдуньи…
***
Как души мало объяснимы,
Так и костры в вечерней мгле.
И струи пламени, как нивы,
Качают песни на Земле.
Я эти песни сердцем слышу
В безмолвном трепете огня.
Парит душа все выше, выше
Над пеплом прожитого дня…
Я погружаюсь в размышленья,
Как солнце вечером в зарю!
И нежный аромат волненья
Стихам невольно подарю…
На смерть Л. И. Брежнева
Ушел тяжелобровый говорун.
Опричнина повластвует теперь.
Россия знала мало звонких струн,
Куда привычнее ей стон потерь.
Душа болит в предчувствии беды.
У КГБ – история черна.
Меч обнажен. Кровавые следы
Дай Бог, чтоб не увидела страна.
Не повторись, истории спираль…
Народ опять насторожил свой слух.
Проложена стальная магистраль.
Куда и кем? Ответит время вслух!
22 ноября 1982
***
Терзать себя и ревностью, и гневом
Достойно ли твоих и дум, и лет!
Дарила женщина свою любовь с напевом,
И в нем звучал прощания сонет.
Истаял звук. И молодое тело
Уже другому дарует напев.
К чему же так угрюмо и так смело
Ты осуждаешь легкокрылость дев?
Поэту ли изменою терзаться!
Ушла – одна, другая – ждет тебя.
Любовь всегда любовью будет зваться,
Пока в ней страсть как всполохи огня.
1987
***
Я как в тюрьме: тоска и боль разлуки,
Лишь изредка мелькнет твое лицо.
Коснутся лба изнеженные руки,
И снова – одиночества кольцо.
Я задыхаюсь от раздумий часто,
От ревности сгораю по ночам,
А ты наивно легкое участье
Ко мне несешь, как уголья к свечам.
К чему уют в ознобе ожиданья?
К чему слова, когда ответа нет?
Мне радости короткого свиданья
Все чаще дарят горечи сонет.
1987–88
***
Ты помнишь ночь, и бухту сонную,
И лунный блеск в морской волне,
Сухумский рейд, дорогу звездную,
Настойку грусти на вине?
Тогда ты стала мне завещана,
Как богом врезанная грусть.
И пусть навеки боль обещана,
Я от тебя не отрекусь.
Не знаю: ждет меня удача ли,
Иль топкий берег неудач?
Меня не раз разлуке сватали
С тоскою, под надрывный плач…
И все-таки иду без трепета
На перекресток наших встреч,
Чтоб страсть твою и влагу лепета
В ладонях и душе беречь.
***
Каждый вечер, лишь только сумерки
Прокрадутся к тебе на крышу,
Я с тоскою иду переулками
И надежду любви колышу.
Мне навстречу плывут прохожие,
Смех стучит рикошетом в окна.
И мне кажутся все хорошими,
И весь мир из улыбок соткан.
Ты мне чудишься как сияние
И в меня ароматом входишь…
Ах, девчонка, мое отчаянье,
Ты с ума меня, видно, сводишь…
Каждый вечер, лишь только сумерки
Растворят силуэты зданий,
Я иду к тебе переулками,
Чтоб крутить карусель свиданий.
***
Листья бьются, как птицы,
С лёту в рампу окна.
И пронзают их спицы
Нудно-злого дождя.
Ветер буйствует пьяно,
Рвет с деревьев наряд.
На рябине лишь рьяно
Гроздья ягод горят.
Среди мрака и стужи
Пламенеют они,
Чтоб деревья, как лужи,
Застыть не могли…
Все же скоро морозы
Сдуют пламя с рябин,
И от зимней угрозы
Черным станет рубин.
А земли километры
Снега занесут.
И свирепые ветры
Начнут самосуд.
***
Нева осенними ночами,
Как нефть, тягуча и черна.
И трется о гранит плечами
До дна продрогшая волна.
Мосты как горбуны застыли
И молятся воде в ночи.
И желтый блеск фонарной пыли —
Как блеск засаленной парчи.
Вдоль отсыревших парапетов
Столбы угрюмые стоят.
А в шашках каменных паркетов
Плафоны льдинками скользят.
1969
***
Ночь расколота костылями —
Инвалид беспризорный пьян.
Он давно не гулял полями,
Ему ближе сухой бурьян.
Его дом – подворотни и лестницы.
Его жизнь – тугая петля.
Ночь всегда ему – крик предвестницы,
Что тоскует о нем земля.
Его силы давно на пределе.
Гарь помоек – его тепло.
На сухом и скрюченном теле —
Горе ужасом проросло.
На безликом лице щетина.
Хриплый голос – как крик грача.