Стажировка. Керки

Вступление

Время… Отношение к нему на первых курсах Высшего пограничного военно-политического ордена Октябрьской Революции Краснознамённого училища КГБ СССР имени К.Е. Ворошилова, было разное.

Во время испытаний в полевом учебном центре, нарядах и на скучных лекциях, хотелось чтобы оно шло быстрее, а в отпусках и увольнительных – замедляло свой шаг. Но происходило все наоборот – в училище время замедлялось как смола, а приятные моменты проглатывало в одну секунду. При ежедневном рутинном обучении, день тянется долго, и мы убивали его, как могли, занимались спортом, читали, играли в нарды и домино. В общем, шло время вперед как лошадь, которая то мчится галопом, то переходит на короткий шаг.

Чтобы жизнь не казалась невыносимой, приучили себя к терпению, выдержке и военной несправедливости. Мы совершали ошибки, иногда шли на обман и хитрости. Казалось, эти промахи вылечило время, но оно только слегка заштукатурило раны и прикрывало их тонкой марлей. И когда эта повязка слетает и холодный ветерок попадает в рану, появляется новое сожаления и новое осмысление прошедших дней…

Мы жили как большая семья, странная семья, состоящая из 30 молодых парней и сержантов – поводырей. Мы ругались и мирились, иногда запоминали гадости, которые устраивали нам сержанты и обещали отомстить на выпуске, но время проглатывало обиды и нивелировало огорчение. Мы постепенно становились нравственно здоровыми, крепкими парнями, готовыми защищать Родину. И как сказал один из взводных, любимый и ушедший уже из жизни Андрей Балцану – «Вы будете вспоминать свои курсантские годы, как самые счастливое время в жизни». Мы ему не верили, но так оно и случилось…

Глава I

Остались за спиной первые два курса, которые были в некоторых моментах жестче срочной службы. Утихли крики сержантов, уменьшились бесчисленные наряды и постоянные выезды на полевой учебный центр. Третий курс это как привилегия, до которой ты дошел. Ты этакий офицер в виде зародыша с расстегнутым воротником и дерзким взглядом, огрызающийся сержантам и неспешно встающий при входе офицера в помещение. Запредельную наглость ретушировали сержанты и старшины. Образовался молчаливый союз, свод неписаных правил общежития на старших курсах. Он предполагал быть в целом собранным, дисциплинированным подразделением, но с элементами некоторых вольностей и послаблений.

На третьем и четвертом курсе предполагались длительные стажировки в качестве офицеров, которых мы ждали не меньше отпусков. Первая стажировка, на третьем курсе, проходила у нашего взвода в Кирках и Ленинокане. По пол взвода в каждом пограничном отряде. Мне достались Кирки. Как говорили в погранвойсках – «Есть на карте три дыры – Кушка, Термез и Кирки!».

В ноябре 1988 года самолет поднял полу вылупившихся офицеров с аэропорта Домодедово в теплый город Душанбе. Старшим был командир нашего взвода капитан Бобер Юра. Бобер был нормальным мужиком, крепкий приземистый с слегка кривыми ногами, как у заправского жокея.

Нам было все в диковинку, некоторые не летали на самолетах до этого дня, поэтому мы галдели, шутили и крутили головами как голуби на 360 градусов. Нас покормили «гражданской» едой, которую мы мгновенно проглотили и провалились в сон. Через пару часов самолет мягко коснулся взлетной полосы. Самостоятельно добрались до железнодорожного вокзала, рассматривая город сквозь окна автобуса.

Душанбе возводился в 1930-1940-е годы из небольшого поселения, советская власть построила здесь столицу Таджикской ССР. В это время город застраивался в основном одноэтажными простыми зданиями. Многие из них дополнялись восточными мотивами – арками и орнаментами восьмиконечных звезд. Город приземистый, серый, высотных зданий мало.

Железнодорожный вокзал в Душанбе шумный и не свежий, похож на рынок. Нам предстояло ждать несколько часов поезда до Кирков. Пахло шашлыком, громко играли песни Bad Boys Blue. Продавал шашлык крупный азиат с большими, как яйцо глазами и звонким детским голосом. Он радовался многочисленным покупателям, как ребенок леденцу и постоянно что – то говорил:

– Ах, молодца какие! Вкусный барашек! Кушать будите радоваться будите! Сколько много солдат, куда вы едите?

– На край света, – весело отвечали мы.

Мы глотали почти, не жуя вкусный, шипящий шашлык, закусывая его хрустящей лепешкой, вокруг кружились голуби, ожидая подачек от людей, некоторые обнаглевшие птицы чуть ли не садились на руки, прося кусочек лепешки. На вокзале было много военных, разных званий и родов войск. Стоял гул, где-то раздавался смех, звон гитары.

15 мая 1988 года, согласно Женевским соглашениям начался вывод советских войск из Афганистана. Возвращение на Родину стало для них настоящим праздником, почти все в свежевыстиранном обмундировании, с подшитыми белыми подворотничками, некоторые были выпившие, громко приветствовали друг друга и обнимались. Мы прониклись духом общего праздника и настроения, некоторым повезло выпить с офицерами, которые снисходительно наливали курсантам – своей смене в войсках и на границе.

Подошел поезд на Кирки, вагоны старые потрепанные жизнью и песками, больше похожие на ящики на колесах. Это был почтово – багажный состав. С нами грузились собаководы с овчарками. Некоторые собаки лаяли без остановки, попав в незнакомую обстановку. Лай и вой продолжался в поезде почти всю дорогу. Эту какофонию не мог заглушить даже звук двигающегося поезда.

Вагон грязный и раздолбанный. При нем проводница, которая походила на увеличенную в сотню раз некрасивую детскую куклу. Она была деловая, хмурая, с бородавкой на большом носу, из которой торчала закрученная волосина. Несвежие волосы подвязаны выгоревшей красной косынкой – такой «аля реверанс» вагонной женственности.

Разместившись, мы купили белье по рублю. Это было очень дорого. Но крупная проводница смотрела строго и требовала взять белье, которое было влажное и серое. Курсант Смыслов, выпускник суворовского училища, подтянутый и опрятный рассматривая белье, заявил:

– На нем коровы, что ли лежали? Я на таком спать не буду.

– Ну и спи стоя, как лошадь – заявил я, натягивая наволочку на грязную подушку. Смыслов начал брезгливо стелить простынь на серый матрац. Этакий КПЗ на колесах, добровольная гауптвахта.

Расположившись, смеялись и шутили над состоянием поезда и пейзажами за окном. Нам было все в диковинку – интересно и забавно, мы были молоды, полны сил и ожиданий чего-то нового. Сморенные дорогой и сочным шашлыком, мы засыпаем в окутавшей вагон темноте. Ночью встаю в туалет, тусклая лампа, вместо унитаза дырка, нам не привыкать, два с половиной года на корточках как орлы нужду справляем. Прихожу долго не могу заснуть, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за окном но, сколько ни вглядываюсь – темень одна. Туда, в эту темень, уносится моя прежняя жизнь. Оттуда же, в свете встречных поездов, летит новое, без пяти минут, будущее офицера.

С утра, не выспавшись, валяюсь на верхней полке и опять смотрю в замызганное окно. Колеса поезда стучат, как сердце у спринтера. За стеклом мелькает Азия – пустынно и серо, редкие деревца в основном саксаулы и небольшие поселки. В умывальнике туалета закончилась вода, перестали подавать чай, в вагоне стало еще грязнее, мусор не выносится. Хорошо, что скоро приедем.

Измученные мы приехали в Кирки, город в Туркмении, ранее Туркменистана. Кирки расположен на востоке Туркмении, на левом западном берегу Амударьи. Поселение возникло в середине I тысячелетия до н. э. Название «Керки» предположительно произошло от персидского «Керк» – здание, строение. В 1928 году здесь был сформирован 47-й Керкинский пограничный отряд, который, внес весомый вклад в разгром басмаческого движения в Средней Азии. Из экономики – хлопком, каракуль и дыни. Дома невыразительные как приземистые курятники, покрытые толстой слоем пыли и песка. Казалось город не жил, а мучился.

Пешком идем в отряд. КПП – огромные зеленые ворота со звездами на каждой стороне. В окне показалась заспанная физиономия лейтенанта с блеклой алюминиевой бляхой «Дежурный по КПП». Замутненный взгляд румяного офицера остановился на капитане Бобер, затем вдруг резко стал осмысленным.

– Товарищ капитан, куда следуете и с кем? Бобер показал документы, и как бы представляя нас одним махом, показал на нас рукой:

– Курсантов привез на стажировку.

– Общежитие за плацем, налево. Идите строем, у нас новый начштаба, может на губу с ходу отправить.

Плац размером с футбольное поле. Идём, изображая воинское подразделение, Бобер нервничает и пытается придать нашему хаотичному движению подобие строя.

Плац, столь значимое место в жизни воинской части, которое не могло остаться без идеологического воздействия. Наряду с лозунгами и выдержками из Уставов Вооруженных Сил, плац увешан портретами членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС. Кто придумал этот иконостас на плацу – не знаю, но этот обычай прижился. Многие офицеры, будучи людьми неглупыми, в душе осуждали эти языческие декорации, но вслух свои мысли не высказывали.

Офицерская казарма, мало чем отличается от солдатской – одноэтажное здание белого цвета. Завернув за угол, увидел трех офицеров, о чем-то беседовавших перед входом. Вернее, говорил только высокий худощавый майор, гладко выбритый, с худым лицом, тонким носом и слегка поседевшими короткими волосами. Руки у него были скрещены за спиной, во время монолога корпус майора чуть наклонялся вперед. Маленькие глаза, слегка навыкате, поочередно сверлили обоих офицеров. Казалось, что еще немного, и он начнет на них орать, но его речь, слегка приправленная ненормативной лексикой, оставалась размеренной.

– Я вам устрою второй Афганистан, герои, – донеслось до нас. Устроили бордель из казармы. Когда мы подошли майор замолчал, недоброжелательно посмотрев на нас. Мы прошли мимо майор, подтянул ремень, на котором в кобуре висел армейский «ПМ». Позже оказалось, что это был начальник штаба.

Заселились, оставили личные вещи и в штаб на инструктаж. Встречает нас другой майор, невысокий мужчина лет сорока в слегка помятой форме. Темно-русые, уже начинающие редеть волосы, загорелое лицо и пристальный, но не агрессивный взгляд карих, почти черных глаз. Долго рассаживаемся, скрипя стульями и двигая столы.

На стенах висят стенды с графиками учебных занятий, боевых стрельб, изображениями пулеметов и АК – 74. В углу стоял крашенный «под дерево» желто-коричневой краской сейф, рядом деревянный шкаф с видневшимися через треснутое стекло картонными папками и книгами.

Майор представился и называл командования отряда по званиям и фамилиям. Устало и монотонно продолжил знакомить с обстановкой на границе, тыча указкой в карту. Показывает месторасположение учебного пункта, где мы проведем долгие три месяца, обучая молодых пограничников. Смотрю на карту, и становиться грустно – учебный пункт находится в пустыне, населенных пунктов вокруг почти нет кроме, одного кишлака в трех километрах. Майор тем временем переходит на традиции Республики, где мы будем проходить службу:

– Туркмены всегда считали хлеб и соль святыми продуктами. Наступить на них – значит навлечь беду. Обычное дело в Туркменистане, когда машина останавливается, из нее выходит человек и поднимает кусочек хлеба оброненный кем-то. Послать на три буквы никого не надо, иначе лицо набью, хоть сами ругаются, но крайне циничный мат, в отношении тем более старших большая редкость. Начинаю засыпать после поездки в почтово – багажном поезде. Щипаю себя за ногу, глаза раскрываются, слушаю дальше.

После инструктажа обед в столовой, которая по сравнению с училищной столовой была похожа на сарай, еда соответствовала интерьеру – жидкий борщ и каша без намека на мясо. Грустно пожевали безвкусные углеводы, надеясь подкрепиться гражданской едой позже.

Вечером свободное время можно выйти в город. В отряде рассказали о видеосалоне, где можно посмотреть порнуху, так сказать гостинец свободного Запада, через увеличивающиеся дырки железного занавеса. Мы, передовой отряд политработников, решили пойти и морально разложиться.

– Товарищ капитан, как пройти в видеосалон? – спрашивает курсант Кордюков у офицера, который гладил форму в нашем офицерском общежитии.

– Идите по Ленинскому пути. Видя недоумение на лицах, капитан сжалился и объяснил, что возле ворот КПП стоит памятник Ленину, от которого расходятся пешеходные дорожки. Так вот куда рука вождя показывает, по той тропинке и надо идти. Посмеявшись, засеменили к выходу из отряда. Перед вкушением запретного плода, каждый пытался хвастаться своими сексуальными подвигами, хотя половину из нас была еще девственниками.

Идем по «ленинскому пути», в городе темнеет. Керки хоть и называли городом, но мне показалось, что это большой кишлак. Правда, это не совсем обыкновенный кишлак, так как ранее в нем сходились торговые пути с Афганистаном, а сейчас населенный пункт активно используют военные.

По пути покупаем семечки, пирожки и выпечку. Общаемся с местными, интересуемся всем от мышей до космоса. По мере понимания, куда мы попали, становится грустно. Вода по расписанию, отключение света. До прихода русских в Керках было много ссыльных, сейчас наехали вездесущие евреи.

В видеосалоне порнуху не показывали, «менты палят», предложили фильм ужасов. Раньше на гражданке я смотрел видик у соседей, которые служили за границей. Рэмбо, Звездные войны и еще несколько известных фильмов, что тогда считалось круто. Но тут мы попали на «Восставших мертвецов», известный по тем временам фильм ужасов.

В зале народ курил и грыз семечки. Люди громко разговаривали, были странно одеты в какие-то халаты и тапочки. Фильм показался очень страшным. После его просмотра боялся пойти один в туалет. Многие из курсантов тоже не скрывали своих страхов, и мы парами ходили отлить и курить.

На следующий день построение, инструктаж, напутствия – воду с кранов не пить, к проституткам не ходить, служить Родине. С гиканьем погрузились в зеленый КАМАЗ с кунгом и поползли в пески Кара-Кумы. Вокруг Керков лежала плодородная густонаселенная полоса земли, орошаемая водою Амударьи. Для оживления засушливой земли была вырыта сеть глубоких арыков на значительное расстояние от реки. Ввиду необходимости заставить воду из Амударьи вливаться в арыки, они вырываются с таким расчетом, чтобы их дно лежало ниже дна реки. Смотрю на эту серую землю и думаю, да это не моя плодородная Херсонская область.

Через полчаса нас поглотили пустыня Кара – Кум, которая в переводе на русский звучит как «Чёрный песок». Тряслись долго, как горох в сите. Я иногда выглядывал из-под кунга, посматривал на проносящиеся силуэты саксаула – дерева пустыни. Он совсем не имеет листовых пластинок, чем сберегает влагу. Машина мчалась, а навстречу бежали одни лишь сыпучие барханы-холмы. Кустики, и те на них росли редко. И от этого однообразия стала кружиться голова, стало скучно и грустно.

Пустыня Кара-Кумы являются одной из самых жарких пустынь планеты. Летняя температура может достигать 50 градусов Цельсия, а песок раскаляется аж до 80 градусов. В зимний период температура может падать, в некоторых районах, до 35 градусов ниже нуля. Осадков выпадает крайне мало, до ста пятидесяти миллиметров в год, и те большей частью выпадают в основном в зимний период с ноября по апрель. Этакая баня с выходом на северный полюс.

Глава II

Выпрыгиваем зайчиками из пыльного нутра КАМАЗа и на мгновение застываем.

Небо свинцового света, без намека на солнце. Посредине пустыни разбит большой палаточный лагерь. Палатки огромные как динозавры, разного размера. Возле палаток копошатся как муравьи молодые срочники. Картина унылая, будто на Марсе высадилась человеческая экспедиция, состоящая из тщедушных, субтильных пареньков.

Встречающий офицер повел нас в нашу «курсантскую», среднего размера палатку.

В палатке было сыро, в два ряда стояли кровати, буржуйка, с потолка свисала желтая лампа похожая на самоубийцу. Я занял место подальше от «стенки» между Кордюковым и Черниковым, не далеко и не близко от буржуйки. Не прогадал – спящие на кроватях бок о бок с краями палатки – мерзли, лежащие возле буржуйки потели. Но в основном все всегда мерзли.

Совещание в штабе – аскетическая палатка со столами и лавочками. Нам представили начальника учебного пункта майора Назаренко и заместителя по политической части капитана Березкина. Майор Назаренко говорил мягко и так тихо, так что он терялся в просторной полупустой палатке. Но наивно было бы судить о характере начальника только по его голосу. В дальнейшем мы не раз были свидетелями, что если требовалось решить вопрос принципиально, голос Назаренко наполнялся невесть откуда берущейся твердостью и силой.

Все по очереди выступили, говорили о важности качественного воспитания молодого пополнения и ведущей роли партии в этом деле. Курсант Дехтяренко задремал, Назаренко его поднял и отчитал, как молодого срочника. Строгий офицер, служивший в Афгане, орденов у него не видел, но с дисциплиной у него было все нормально. Даже зашкаливало, Назаренко не раз нас удивлял контролем выполнения устава ВС в условиях пустыни. Как, например, отдать ему честь с переходом на строевой шаг в песках.

Первой проблемой, с которой мы столкнулись, это был песок. Он был под ногами, на столах, на кроватях в ушах и т. д., но пока мы эту проблему не оценивали как катастрофическую и постоянную. Тихонько ругаясь, мы отряхивали кровати и заправляли белье.

– Песок кажется, даже в заднице, – заметил на второй день курсант Арсентьев, крупный парень из Тамбовской области.

– Будем, как ящерицы жить, постоянно в песке и холоде, – ответил я.

– Ящерицы зимой спят, – заметил Филимонов.

– А мы будем скакать по пустыне, как ошпаренные зайчики, – заверил курсант Смыслов.

Светлое, редкое для зимней пустыни утро. Солнце расчерчивает себе фронт работ на сегодня. Сначала робкие малиновые стежки, от которых воздух стал заметно светлее. Потом все отчетливее. И наконец, яркий диск уже стал отчетливо виден в пороховых облаках и утреннем тумане.

Очередное совещание. Повеяло дисциплиной – все «живем по уставу», «подаем пример молодому пополнению», «отдача чести», никаких фамильярностей и панибратства. Распределение учебных рот. Мне изначально попалась «обычная», без специальностей рота. Черникову Юре досталась 4-ая застава радио – телефонистов, Филимонову Сергею, 5 – ая застава телеграфистов, Максимчуку, 16-ая застава, так называемая «хозяйственная» – водителей и поваров. Позже мне поменяли заставу, но об этом ниже.

Знакомство с сержантами, построение подразделений и представление нас как командиров рот. Чувствуешь себя как не в своей тарелке, два с лишним года тобой командовали, а сейчас у тебя в подчинение 50–60 человек, которые смотрят тебе в рот. Как будто с тебя сняли одежду. Кажется, язык потяжелел, и весь устав ВС как синичка вылетел из головы. С трудом подбираю слова, стараюсь выглядеть уверенно и властно. Пятьдесят пар глаз смотрят на тебе внимательно, словно увидели чебурашку. Первые команды даются с трудом, иногда подводит голос. Однако через неделю мы командовали бойко, рявкая на солдат, как молодые охотничьи псы.

Заместителем начальнику учебного пункта по строевой части был старший лейтенант Шамханов Георгий, служивший в Афганистане. У Шамханова широкоскулое, жесткое лицо, угловато и неподвижно. Словно ветры Кара Кума смахнули с этого закаменелого лица все, кроме собранности и твердости. Под глазами тонкие тропки морщин. Увидев его подтянутость и аккуратность, мой взвод мобилизуется и еще больше, с радостью рубит строевым. Глаза Шамханова умеют не только охватывать взвод целиком, но и видеть поочередно каждого бойца. И между каждым проходящим солдатом, который встречает взгляд старшего лейтенанта, мгновенно совершается неведомый бессловесный мне разговор. Опытный командир.

Одно из первых правил учебного пункта пить только заваренный чай. Чай одно название – кипяченая вода со зверобоем. Выпил из под крана – минимум понос, максимум дизентерия. С утра как стадо верблюдов стоим у огромного чана и заправляем фляжки на день. С командиров отделений требовали проверять фляжки. Некоторые солдаты по глупости пробовали пить сырую воду и тут же попадали или в туалет или в лазарет. Нас за это отчитывали. Начальник учебного пункта угрожает сексуальными контактами и вспоминает наших матерей, когда лазарет, заполнен до отказа. «Больничка» – это просто отдельная палатка с двумя солдатами в замызганных халатах, похожих на приведений и вечно пьяным прапорщиком – фельдшером, прописывающим всем клизмы.

Первый поход в столовую. Ходить строем по песку это нечто похожее на танцы упоротых страусов. Давление винограда ногами, нетрезвыми молдаванами. На нас орали офицеры, мы орали на взвод – «держать строй!», «раз-раз-раз – два три!». «Столовая» в пустыне это нечто, даже мы привыкшие к «тяготам и лишениям», были, мягко говоря, ошеломлены. Место приема пищи – большая палатка с «барной стойкой» где происходила выдача масла, хлеба и кастрюль с баландой. Именно баландой, ибо едой это назвать было сложно.

Палатка не могла уместить весь учебный пункт, питались поротно, минута в минуту, малейший сбой приводил к хаосу и столпотворению. Опоздание на прием пищи приравнивалось к измене Родины, приходить раньше, тоже не рекомендовалось, ибо начиналась толкотня – возле столовой мало места, вокруг барханы и колючки.

Первые полтора месяца нас кормили селедкой. Причем она была далеко не свежая – «ржавая». Когда нам «поставили» горбушу мы радовались как дети. Но не тут – то было, горбуша прилипла тоже на полтора месяца. От рыбного меню у нас через три месяца выросли плавники.

– Я скоро от рыбы замяукаю – говорит Максимчук.

– Чешуей уже оброс, – в тон отвечаю я. Вот бы сейчас пельменей со сметаной…

– Да и бабу с бубликами – заканчивает короткий диалог Черников.

Питание на учебном пункте было построено по остаточному признаку, «то, что не съели в Афгане, доставалось нам». Очень запомнились банки по 5 литров с сушеной картошкой, при открытии которых мы обнаруживали червяков. Каким образом они там оказывались и чем дышали – не знаю. По этому поводу у нас разгорались жаркие споры «есть ли жизнь в консервной банке».

Прием пищи в пустыне дело непростое, а заступление в наряд по кухне это вообще Армагеддон и попа к верху мехом. Приготовление пищи осуществлялась практически под открытым небом, чаны стояли на улице под навесами, картошка тоже чистилась там же. Мы как огня боялись нарядов по кухне, но график был составлен и каждый со страхом ожидал приближение своего судного дня. Первый в наряд пошел курсант Толстогузов Игорь мой сосед по парте. Игорь пропал больше чем на сутки, когда он вернулся с наряда, только смог сказать:

– Это конец, – и, не раздеваясь, рухнул в кровать. Придя в себя Толстогузов рассказал, что бардак начинается с получением продуктов и все это продолжается в течении суток. Чистка картошки занимает всю ночь, рота не спит, точнее, спит, прямо на лавках. Сон не мог остановить не холод, не неудобства. Курсанту, дежурному по столовой приходилось всю ночь пинать молодых, ибо, не начистив нужный объем овоща – тебе начистит лицо начальник учебного пункта. Повара из старослужащих тоже не спешили – могли закимарить или накуриться шмали. Ветер или снег тормозили процессы приготовления пищи, а учебный график срывать нельзя. В общем цирк уехал, клоуны остались. В конце повествования Игорь сказал лишь одно:

– Лучше не ешьте ничего кроме масла и хлеба, – и тяжело вздохнув полез в рюкзак за тушенкой, которая быстро у всех заканчивалась.

Очередь дошла и до меня, я заступал дежурным в наряд по столовой. После развода пошли менять роту Максимчука, срочники были измотаны, у дежурного усталое лицо и ненависть в глазах.

– Жопа, – сказал он и отдал мне повязку с выцветшими буквами – «дежурный». И понеслось – то воды нет, то масло кто-то украл или картошку не подвезли. Срочники как малые дети, кто-то до этого дня никогда не чистил картошку, и они просто резали ее кубиками. Посуду тоже кто-то мыл первый раз, а если учитывать, что это происходило в холодной воде без моющих средств то, результат был понятен. Спасала только хлорка, которую сыпали везде кроме еды. Я трижды заставлял перемывать алюминиевые гнутые тарелки, неоднократно протирать столы и перемывать котлы. Я ненавидел срочников, а они меня. Руки у них были синие и распухшие, у меня красное от крика горло.

В это время активно выводились войска из Афганистана. В нашем расположении стояла рота мотоманевренной группы из Меймене и Файзабада. Все ребята были боевые, обугленные войной, зачерствелые смертями и болью. К нам они относились как к слепым щенкам, а молодых вовсе за людей не считали.

Утром они заходили стадом, без очереди принимать пищу. Проблемы начинались сразу. Они брали двойную пайку масла и сахара, остальное не ели. Многие не обращали на это внимание, но такими темпами может не хватить пайки остальным срочникам. Вступаю в спор с одним из них, который демонстративно на моих глазах взял себе два куска масла.