Прощание

Текст печатается по изданию:

Смирнов О. Прощание. М.: Воениздат, 1977.

© Смирнов О.П., наследники, 2026

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026

1

«21 апреля 1941 г.

С 1 по 19 апреля 1941 г. пограничными отрядами НКВД СССР на советско-германской границе сообщены следующие данные о прибытии германских войск в пункты, прилегающие к государственной границе в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве.

В пограничную полосу Клайпедской области: прибыло две пехотные дивизии, пехотный полк, кавэскадрон, артиллерийский дивизион, танковый батальон и рота самокатчиков.

В район Сувалки – Лыкк: прибыло до двух мотомехдивизий, четырех пехотных и двух кавалерийских полков, танковый и саперный батальоны.

В район Мышенец – Остроленка: прибыло до четырех пехотных и одного артиллерийского полков, танковый батальон и батальон мотоциклистов.

В район Острув-Мазовецкий – Малкиня Гурна: прибыли один пехотный и один кавалерийский полки, до двух артиллерийских дивизионов и рота танков.

В район Бяла-Подляска: прибыли один пехотный полк, два саперных батальона, кавэскадрон, рота самокатчиков и артиллерийская батарея.

В район Влодава – Орховок: прибыло до трех пехотных, одного кавалерийского и двух артиллерийских полков.

В район г. Холм: прибыло до трех пехотных, четырех артиллерийских и одного моторизованного полков, кавполк и саперный батальон. Там же сосредоточено свыше пятисот автомашин.

В район Грубешов: прибыло до четырех пехотных, один артиллерийский и один моторизованный полки и кавэскадрон.

В район Томашов: прибыли штаб соединения, до трех пехотных дивизий и до трехсот танков.

В район Пшеворск – Ярослав: прибыло до пехотной дивизии, свыше артиллерийского полка и до двух кавполков…

В те же районы, куда прибывали войска, доставлялось большое количество боеприпасов, горючего и искусственных противотанковых препятствий…

За период с 1 по 19 апреля германские самолеты 43 раза нарушали государственную границу, совершая разведывательные полеты над нашей территорией на глубину до 200 км.

Большинство самолетов фиксировалось над районами: Рига, Кретинга, Тауроген, Ломжа, Рава-Руска, Перемышль, Ровно».

(Из сообщения НКВД в центральные органы)

Он выхватил из ножен шашку, клинок тускло блеснул в свете электрических фонарей, гуляющие по аллее в ужасе шарахнулись, ужас был и на зелено-бледном лице милиционера, смотревшего на него. На ремне, сзади, у милиционера висела кобура, но то ли она была пуста, то ли милиционер забыл, что может вытащить наган и образумить человека, махавшего перед ним шашкой.

Да, так и двинулся вперед с шашкой – хрипло дыша, косолапя, бренча шпорами. Кровь стучала в висках, грудь распирало. Гнев слепил и толкал его, но чем он дальше продвигался, тем невернее становился шаг, его покачивало все сильнее.

У скрещения аллей кто-то выскочил из тени фонарного столба, дал ему подножку, и он грохнулся, выронив шашку. Попытался приподняться, нашарить ее, однако несколько человек навалились, скрутили руки. Он напрягал мышцы, бился, скрипел зубами, выкатывал белые от бешенства глаза. И вдруг расслабился, затих, процедил:

– Пустите…

– Дудки, бузотер! – сказал сочный бас. – Мы тебя еще повяжем!

Они ремнем связали ему руки за спиной. Поставили на ноги. Пошатываясь, он оглядел их: старший лейтенант и два сержанта, из Красной Армии, с нарукавными повязками, патруль. Из-за их голов выглянул милиционер, сказал скрипуче, с отвращением:

– Товарищи, он же ж вдребезину пьяный! И это пограничный командир! Первый раз встречаю такое…

Гнев отливал от головы, от сердца, и отрезвляюще засаднила мысль: «Мог зарубить!»

Старший лейтенант, обладатель сочного баса, подошел вплотную, расстегнул у него кармашек гимнастерки, вытащил документы, прочитал нараспев:

– Скворцов. Игорь Петрович. Лейтенант. – Повертел документы, повертел головой в нависшей на уши фуражке. – Ну что ж, поведем в комендатуру, там разберемся…

Но, прежде чем они двинулись, сопровождаемые уже набежавшей толпой, милиционер сказал вполголоса:

– Срам-то какой, пограничник…

И Скворцов подумал как-то вяло, отрешенно: «Это верно, срам. На весь округ срам…»

Он застонал, и все отошло, и перед глазами – книжный шкаф, за стеклом стопки книг, в углу комнаты – железный ящик, заменяющий сейф, на письменном столе – раскрытая пограничная книга. Он в канцелярии своей заставы, а не в львовском парке, будь неладны эти парки. Это был сон. Но, вместо того чтобы выдохнуть с облегчением, Скворцов закусил губу – не охнуть бы горестно, не выругаться бы, зло и безнадежно. Ибо то, что привиделось во сне, было с ним и наяву. Все до мелочей было, приснившееся, едва прилег на диван. Записывал в пограничную книгу свой выход на границу, за сутки намотался зверски, веки слипались, решил прилечь на пяток минут – и уснул. И увидел все, как оно происходило пять дней назад.

Если бы можно было переиначить, поступить по-другому… Нельзя. Сделанного не воротишь.

Скворцов повернулся на бок, диван заскрипел пружинами, одна из них уперлась в бедро, сломанная, колючая. Поглядел на окно: в белой стене оно глухо синело прямоугольником, из раскрытой форточки текла свежесть, будто сдобренная соловьиным щелканьем. Женя говорила: «Соловушки». А его называла: «Скворушка». Ах ты, Женя, Женя, из-за тебя и заварилось-то, ну не все, так многое. Скворцов не выдержал, вздохнул.

И этот вздох разозлил его. Терзайся не терзайся, а соображать надо было раньше, милый. Задним числом умнеешь, теперь зарекаешься? Да и можно ль зарекаться от того, что у них случилось с Женей? А, лучше не думать об этом: проку-то…

За окном прошуршали шаги часового. В комнате дежурного скрипнули стулом, и снова тихо, только соловьиное пение. Впрочем, не только: на селе забрехала собака, на прибугских болотцах заквакали лягушки. И еще дальше, на польской стороне, урчание машин. Которую ночь урчат…

Скворцов встал с дивана – пружины под клеенкой облегченно пропели, – потянулся с хрустом. Тело ныло, голова была тяжелая, нехорошая. Во рту – сухость и горечь.

Подойдя к столу, Скворцов налил из графина воды. Звякнул пробкой, взял граненый стакан, отпил. Противно: тепловатая, отдающая спертостью. Забывают менять, что ли? Лень лишний раз прогуляться к колодцу?

А то было: из такого же граненого стакана пил водку. Мерзость! И сейчас помнит ее: теплая, как эта вода, вонючая, дерущая горло. Еще бы не драть, если в бутылке на донышке лежали два красных стручка! Горилка з перцем…

Тогда в городской комендатуре дежурный комендант – капитан с усиками-стрелками – долго разглядывал Скворцова, затем подошел, обнюхал почти по-собачьи, изрек:

– Набрался алкоголя!

– Крепко под градусом, – подтвердил старший лейтенант, что привел Скворцова.

– Сидел где-нибудь в шалмане? А ты знаешь, пограничник, что в шалманах не только красный перец кладут в горилку, но и табак, чтоб клиент дурел быстрей?

– Он и одурел, товарищ капитан.

Тяжело ворочая языком и пошатываясь, Скворцов вытолкал из себя:

– Одурел… Ну и что?

– А то, – сказал старший лейтенант. – Художества откалывал.

– Разберемся с твоими художествами. – Комендант по-прежнему обращался к одному Скворцову. – Разберемся и доложим твоему пограничному начальству. А ночку прокукуешь на губе. Протрезвеешь!

– Он сопротивлялся, товарищ капитан, – сказал старший лейтенант.

– Вижу. Фингал под глаз заработал.

– Что я заработал? – тупо переспросил Скворцов.

– Фингал. Фонарь. Ну синяк то есть.

Капитан ухмыльнулся, но посмотрел не на Скворцова, а на старшего лейтенанта, и тот ответно ухмыльнулся.

А Скворцов переводил взгляд с капитана на старшего лейтенанта, замечал переухмылки и, когда на короткое время трезвел, принимал их как должное, когда же опьянение вновь туманило рассудок, улегшийся было гнев ворочался в груди. Над кем смеетесь, господа? Над собой смеетесь! И Скворцов, стараясь не качаться, процедил:

– Гос-пода…

– Ого, как нас величают, – сказал комендант и подмигнул старшему лейтенанту. И тот так же моргнул плутоватым карим глазом…

Да. Свежие воспоминания. И невеселые, прямо скажем. Скворцов сел за обшарпанный канцелярский стол, придвинул к себе пограничную книгу, обмакнул ручку в чернильницу-непроливашку. Зазвонил телефон.

Откашлявшись, снял трубку с рычажков:

– Скворцов слушает.

В трубке – клокочущий, брызжущий жизнелюбием и лихостью голос старшего лейтенанта Варанова. Называя Скворцова «товарищ начальник» и похохатывая, Варанов кричал, что ему скучно, не спится старому холостяку, что если товарищ начальник не завалился под бочок к своей Ирочке, то Варанов сей секунд к нему подскочит, сгоняют партию в шахматишки, за Варановым должок, он жаждет отыграться, сыграем блиц, это не займет много времени, соглашайся.

Видеть никого не хотелось, и Варанова в том числе, и Скворцов сказал в трубку:

– Не до шахмат, Николай. Как обстановка?

Продолжая посмеиваться, Варанов ответил, что обстановка та же, ничего нового, да ведь товарищ начальник только что с границы, сам небось видел и слышал, ну что, сгоняем партийку или товарищ начальник дрейфит?

– В другой раз сыграем, не до того, – сказал Скворцов.

– Ну, спокойной ночи, будь здоров! – Варанов засмеялся и положил трубку.

Жизнерадостный хлопец, аж слишком. Все-таки надо серьезнее относиться к тому, что происходит по ту сторону границы.

Ничего нового, сам видел и слышал, Коля Варанов прав. Днем из польских городков ползут немецкие танки и тягачи с орудиями – серая пыль висит над проселками: к лесам шагают пехотные колонны, ночью в приграничных чащах – урчание моторов, голубые полосы прожекторов и фар, а поближе к границе, по-над Бугом, немцы оборудуют огневые позиции, с верхушек сосен и с колокольни костела наблюдают в бинокли за нашей территорией. А вторжение в воздушное пространство германских самолетов? А переброска из-за кордона диверсионных националистических банд, хозяева которых опять же немцы? Диверсанты режут связь, подключаются к нашим линиям, нападают на пограничников и бойцов Красной Армии, – это не игра в бирюльки, даже не игра в шахматы, товарищ Варанов. Тут не до жизнерадостного смеха, тут будь начеку, иначе что-нибудь проворонишь.

Ну а товарищем начальником Варанов не устает его кликать потому, что иронизирует. А иронизирует потому, что самолюбие задето: старший лейтенант оперативно подчиняется лейтенанту. Но здесь все по закону: охраняющие мост через Буг двадцать бойцов железнодорожного полка НКВД во главе с Варановым в оперативном отношении подчинены начальнику заставы Скворцову. Колю Варанова можно понять: старший лейтенант, у которого под началом всего двадцать человек, у лейтенанта Скворцова – сорок. Но если отбросить уязвленное самолюбие, Варанов нормальный хлопец, веселый, добрый, работящий. Однако сейчас видеть его неохота. Полезно побыть одному. Подумать кое о чем. Вот только сперва дописать в пограничной книге.

Скворцов обмакнул перо и услыхал – хлопнула дверь, окающий говорок – Белянкин:

– Здорово, дежурный. Начальник заставы в канцелярии?

Та-ак, политрук и ночью не оставляет его своими заботами. Начнет проводить политико-воспитательную работу среди свихнувшегося лейтенанта Скворцова. Ну, проводи. А может, не надо?

Скворцов низко наклонился над столом.

– Здорово, начальник заставы. Полуночничаешь? – Скворцов кивнул, не переставая писать. Белянкин обошел стол, опустился на табуретку, закурил:

– Не возражаешь, подымлю?

– Дыми.

Не поднимая головы, Скворцов водил пером по ворсистой бумаге, стремясь сосредоточиться на том, что записывает, и одновременно ожидая, что скажет политрук. Но Белянкин помалкивал, смачно посасывал мундштук папиросы да вздыхал довольно выразительно. Эти вздохи понимай так: эх-эх, Скворцов, Скворцов, подвел ты себя, меня и всю заставу, как выкарабкаешься из скверных историй?

Но когда Скворцов промокнул исписанную бледно-фиолетовыми чернилами страницу и захлопнул погранкнигу, Белянкин сказал:

– Делишки – хуже не придумаешь… И что там немцы замышляют?

Скворцов пристально взглянул на него. Подумал: «Вон о чем запел». Сказал:

– Я уже толковал: по-моему, войну замышляют, все объективные данные за это… Кстати, то же самое я имел честь заявить и майору Лубченкову, ты не забыл?

Белянкин вмял окурок в глубокую тарелку, на которой стоял графин, – пепельницы в канцелярии не было. Скворцов с неодобрением проследил за его рукой. Белянкин невозмутимо сказал:

– Брось ехидничать, Игорь. Забыл я или не забыл – не в этом же соль…

– А в чем, позвольте вас спросить?

– В том, что меня тревожит обстановка на участке…

– Ага, наконец-то и ты встревожился! А то поддерживал Лубченкова: войной вряд ли пахнет, немцы не рискнут…

– Я и сейчас так считаю.

Скворцов сердито крякнул, откинулся на спинку стула:

– Значит, обстановку оцениваем одинаково, а к выводам приходим разным?

– Получается, так. Но поверь: концентрация немцев меня заботит не на шутку.

– Я-то верю, товарищ политрук. Но ведь подобная озабоченность отдает паникерством, майор Лубченков эдак охарактеризовал бы…

– Не ехидничай, – сказал Белянкин и извлек из коробки другую папиросу.

Спокойный, невозмутимый, пальцы не дрогнут, намертво сжали спичку. Говоришь, не ехидничай? А когда меня майор Лубченков припирал к стенке, бил обвинениями, как под дых, что ты говорил, политрук? Мог бы тебе напомнить: «Да-да, товарищ майор, вы, безусловно, правы, а начальник заставы ошибается, наша главная задача – не спровоцировать немцев, не дать им повода, всяческое раздувание разговоров о надвигающейся военной опасности недопустимо, ибо сеет панические настроения». Так или примерно так пел ты, выдержанный Белянкин. У меня память не дырявая. А что в феврале записала в своем решении окружная партконференция? Она записала: коммунисты обязаны повысить бдительность в связи с возможным военным нападением. Еще в феврале! Так на мое напоминание и Лубченков, и Белянкин ответили: дескать, возможное еще не значит действительное, но если даже угроза реальна, на нее надо правильно реагировать. Демагоги чертовы!

– Я понимаю твое состояние, делаю тебе скидку, – сказал Белянкин, выпуская дым из ноздрей.

– Состояние у меня нормальное, в скидках не нуждаюсь, – сказал Скворцов и подумал: «Сейчас политрук затянет про Иру и Женю и про все такое».

Но Белянкин сказал:

– Я сегодня перед ужином был на левом фланге… Визуально наблюдал: купая в Буге лошадей, немцы почти до фарватера доходят по дну, а у нас отмель, надо полагать, в этом месте брод, нарушители могут воспользоваться. – Помолчав, добавил: – Неплохо бы огородить подходы к броду колючей проволокой… Как считаешь?

«Визуально наблюдал». Военные словечки характерны для политрука, человека по натуре в общем-то гражданского. И еще было для него характерно: заметит что-нибудь, доложит – на этом все, руки умыл. Вдоволь с ним помытарился, пока приучил не только что-то замечать, но и самому принимать меры. Скворцов сказал:

– Возьми под свой контроль. Чтоб старшина завтра организовал эту работу. Маскируясь, конечно…

– На берегу там лозняк.

– Все равно из-за Буга просматривается.

И тут Белянкин сказал:

– Ну как с Ириной? Не помирился?

Скворцов даже поперхнулся, покрутил головой, словно воротник гимнастерки стал тесным. Нет, политрук верен себе, этой темы не оставляет в покое.

– Что не отвечаешь, Игорь? Вопрос надо решать: Евгению отправляй, с Ириной налаживай…

– Слушай, Виктор, – сказал Скворцов, – я ж просил тебя: не будем пока касаться…

– Как же не касаться? Это мой хлеб.

– Не будем пока, – сказал Скворцов и закрыл глаза. Белянкин наморщил лоб:

– Надо укреплять семью.

Прописные истины, которые любит кидать Витя Белянкин. Да, надо укреплять, и это должен сделать не Белянкин, поскольку у него семья и так крепкая, а ты, лейтенант Скворцов.

Вошел дежурный по заставе – он был малого роста, и шашка приволакивалась по полу, – вскинул пятерню к виску:

– Разрешите, товарищ лейтенант? Согласно вашему приказанию сержант Лобода поднят!

– Хорошо, – сказал Скворцов. – Он уже умылся, собрался?

– Сержант Лобода готов к выходу на границу.

– Пусть ждет меня в дежурке.

– Есть! Разрешите идти, товарищ лейтенант?

– Да.

Низкорослый дежурный оторвал руку от виска и шагнул к двери, волоча за собой шашку. Когда он ушел, Белянкин спросил:

– Опять наряды проверять? А когда же отдыхать? Дома, само собой…

– Если нужно, отдохну в канцелярии, на диване.

– Ну как знаешь.

– Я вернусь в два часа. Меня подменит Брегвадзе. Ты можешь отдыхать до утра.

– Я тоже выйду на проверку.

– Давай. Сходи к ветряной мельнице.

– Есть!

В дежурке Скворцов снова увидел волочащуюся за маленьким дежурным шашку, и на секунду представилось: в пьяном, безрассудном гневе выхватывает свою шашку из ножен, идет на побледневшего милиционера. И – сразу, перескоком – воспоминание: утром, проспавшегося, с помятой мордой, привели с гарнизонной гауптвахты в кабинет начальника пограничных войск Украины, и генерал осмотрел его, выложил на зеленое сукно стола сжатые кулаки: «Чем вы думаете, Скворцов?» А Скворцов ничем не думал, стоял без мыслей, подавленный, потерянный, отупело следил за пылинками, что толклись в солнечных снопах, падавших из венецианских окон…

При появлении Скворцова в дежурке сержант Лобода принял стойку «смирно», доложил, что к выходу на границу готов. Крупный, сильный, ладный, он тянулся, преданно заглядывая начальнику заставы в глаза.

– Пошли, – сказал Скворцов, и Лобода легким, невесомым шагом скользнул за ним.

На дворе было безлунно, сыро, прохладно. В застойном тумане по взгорку брели сельские хатенки – ни огонька; не проглядывает свет и в окнах казармы и командирского флигеля, угловые окна флигеля – скворцовские. Ира и Женя спят. Спят ли? Войти бы к ним: «Женщины, давайте поговорим…» Как будто не говорили! Поэтому пройдет мимо. По делам службы.

Хотя рано или поздно этот узел придется как-то распутать. Или разрубить. Без Скворцова здесь не обойдешься. А другой узел с четкими и грозными очертаниями, в основном завязанный майором Лубченковым, будут рубить без Скворцова, ему нужно просто дожидаться решения своей судьбы. И еще узел, быть может наиболее грозный по последствиям, – тот, что затягивают на сопредельном берегу.

За спиной егозил на ремне автомат, пристукивал прикладом по хребту. Воротник жесткого, словно картон, брезентового плаща резал шею. Побаливала голова.

Скворцов шел чуть впереди сержанта. Сапоги взбивали проселочную пыль, потом захлюпали по кочковатому лугу. С вершины бугра просматривались село в садах и огородах, застава, поблескивающая полоска Буга, подальше – фермы железнодорожного моста, у насыпи, на путях, теплушки, в которых размещается гарнизон старшего лейтенанта Варанова. Правее смутно, враждебно чернел лес. Над лесом, на большой высоте, подвывал самолет – опять немец кружит, разведывает, сукин сын! За Бугом шум автомобильного мотора, трепетный голубой луч прожектора. Скворцову и Лободе туда, к лесу.

2

Во Львов он приехал на рассвете. Автобусы еще не ходили. Ветерок перебирал обрывки бумаг на брусчатке, нахальные городские воробьи копошились в куче мусора, залетали в помещение, чирикали на бочках с цветами возле уборной и на бочках из-под пива возле буфета, чирикали и под лепным потолком вокзала. Скворцов неприкаянно бродил по перрону, по залам ожидания, где на мешках, узлах и чемоданах дрыхли ко всему привыкшие транзитники.

В поезде Скворцов ни на секунду не смежил веки, а тут сморило, он лег на дубовую скамью с вензелем «НКПС», под голову – кирзовую полевую сумку, шашку, гордость свою, приладил рядом, но, покуда устраивался, сон пропал. Скворцов позевывал, ворочался, думал.

Он знает, зачем его вызвали в округ. До этого вызывали в отряд, пропесочили – живого места не осталось, а из Владимира-Волынского – прямым маршрутом во Львов; песочить будут и здесь, на пощаду не надейся. Так все оборачивалось. Скверно, в общем, оборачивалось.

А началось вот с чего. На заставу прибыл майор – из штаба округа, из отдела боевой подготовки, – тучноватый, с нездоровым, желтого цвета отечным лицом, на котором улыбка, едва появившись, тут же исчезала, говорил медлительно и веско, наиболее важные свои фразы подчеркивал плавными жестами. Майор Лубченков трое суток занимался боевой подготовкой. А на четвертые сутки пригласил Скворцова в канцелярию, плотно прикрыл дверь и сказал:

– Лейтенант, я располагаю данными о том, что ты неправильно ориентируешь личный состав…

Скворцов не терпел, когда разговор вели «сверху вниз»: ты должен выкать, а тебе тыкают, – он вздернул брови и с надменной вежливостью сказал:

– До меня не дошло, товарищ майор. Прошу конкретизировать вашу мысль, если можно…

– Можно, можно, почему же нельзя… Картина складывается, понимаешь, следующая: ты ориентируешь личный состав на то, что немцы скоро нападут на нас. Так это?

– Думаю, нападут.

– Ты и думаешь, и говоришь на всех перекрестках…

– Простите, на перекрестках?

– Не лезь в бутылку, лейтенант! Ты прекрасно соображаешь, о чем я веду речь… Кто на боевых расчетах, на занятиях, на оборонительных работах публично заявляет: немцы, дескать, готовятся к военным действиям против нас? Не ты ли?

– Я. И сейчас могу это повторить!

– Не лезь в бутылку, говорю, не советую. Ты что, умнее всех? Умнее партии и правительства? Где в основополагающих документах написано, что немцы разорвут пакт о ненападении? В какой газете ты читал, что война неизбежна? Кто из вышестоящих командиров говорил, что за Бугом враги? А вот выискался прыткий лейтенант Скворцов с особым мнением: война, война…

– Да, пахнет войной. Вот и окружная партконференция…

– Боюсь, как бы не запахло горелым! Ибо лейтенант Скворцов, понимаешь, может погореть за паникерские слухи, которые сеет среди подчиненных. Вот какие грибы-ягоды!

– Ничего я не сею, – вежливо сказал Скворцов. – Я объективно оцениваю обстановку и стараюсь мобилизовать пограничников, поднять бдительность, боеготовность…

Лубченков перебил:

– Объективно это выглядит по-иному: безответственной болтовней ты деморализуешь людей, расслабляешь, умник!

На щеках у Скворцова проступали красные пятна, грудь теснило от злости, от гнева. Пожалуй, еще никогда с ним не разговаривали столь грубо и неуважительно. Бывало, большие начальники из штаба и политотдела округа пробирали его с песочком. Но, во-первых, было за что, а во-вторых, не унижали человеческое достоинство. А этот унижает. И запугивает. Однако майор есть майор, старший комсостав, лейтенант есть лейтенант, средний комсостав, вот так-то. И армия есть армия, поэтому нужно держаться в узде и слушать старшего.

– Молодой да шустрый, рубишь сплеча. Нет чтобы взвесить свои поступки, оценить их самокритично… Вот сегодня ты сказал бойцу: немцы пойдут войной, – завтра скажешь и послезавтра. И боец дрогнет, раскиснет, потеряет уверенность в нашей мощи. Небось рассказываешь про немцев с добавлением: сильны, запросто победили Францию, в том числе и Польшу… – Этот нелепый оборот – «Франция, в том числе и Польша», – развеселил Скворцова. А Лубченков встал, отошел к окну и, стоя к Скворцову спиной, сказал: – Я утверждаю: своей выдержкой и спокойствием мы можем предотвратить войну, на худой конец – оттянуть ее. А ты утверждаешь: втолковывая пограничникам о неминуемой, близкой войне, ты действуешь из лучших побуждений. Так я тебе отвечу: смотря с какого боку подъехать, а то ведь можно квалифицировать это как паническую, разлагающую, в конечном счете враждебную нам пропаганду…

Наверно, оттого, что Лубченков стоял спиной и слова его будто исходили из стриженного полубоксом затылка, Скворцов неожиданно вздрогнул и ощутил их нешутейный смысл. Он понял, что испугался, а понявши это, разозлился еще больше. Не столько на майора, сколько на себя. Сказал запальчиво:

– Вы ставите с ног на голову! Это искажение истины!

Лубченков обернулся, мягко, по-домашнему сказал:

– Ах ты, поборник истины… Ты уверен, что она у тебя в кармане? А ежели у меня?

«Что, если истина не одна, а две? – подумал Скворцов. – Но так же не бывает!»

– Молчишь, лейтенант? Нечего сказать?

– Есть что!

Майор устало и, как показалось Скворцову, с сожалением посмотрел на него:

– Молодо, зелено и глупо… А грибы-ягоды такие: я буду сигнализировать куда нужно. Докладывать. Уяснил?