Любовь по Цикенбауму. рассказы

© Игорь Павлович Соколов, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вечер на Оке

Когда-то мы умрем и ляжем в Вечность, даже не хочется верить, что это когда-то произойдет… Однако Цикенбаум говорит, что надо выпить водки и позвать девчонок, а его несчастной студентке Стелле опять хочется пива…

– Но где же пива я тебе найду, говорит уже выпивший со мной Цикенбаум, – если очень хочешь, то сходи и попроси у Бога, Бог он добрый, – он всегда и для всех все найдет! И тогда Стелла с нами тоже выпила водки, решив, что бесцеремонно просить у Бога пива…

– А тебе не кажется, что мы все уже давно умерли, – говорю я Цикенбауму, и он неожиданно соглашается. Мы сидим с ним и со Стеллой на берегу Оки и пытаемся сказать что-то очень важное, но у нас не всегда это получается…

– Да разве это так уж важно, живем мы, или уже умерли, говорит вдруг Стелла уже отхлебывая водку прямо из бутылки, – нет, главное, я захотела пива, а вы меня специально споили водкой, чтобы я заснула, а вы наслаждались мной по очереди!

– Ты так смело говоришь, что я уже стыжусь самого себя, – покраснел Цикенбаум, – и вообще, зачем тебе пива, когда есть водка?!

– Это ужасный напиток, с него все время я падаю замертво, – призналась неожиданно Стелла…

– Все мы давно уже мертвые, – говорю я и раздевшись догола, бросаюсь с удовольствием в Оку…

– Неужели нам дано увидеть себя мертвыми?! – неожиданно вслух задумывается Цикенбаум и обнимает Стеллу…

– И зачем нам хотеть опять того, что раньше уже было, – говрит Стелла, опять отхлебывая водку…

– Ты хочешь сказать, что мы раньше уже умирали, – встрепенулся Цикенбаум, обнимая ее..

– Все будет вновь и мы все опять не раз повторимся, – засмеялась Стелла, закусывая водку цветущим цветком одуванчика…

– Так я тебе и поверил, – усмехнулся Цикенбаум…

– А мне, кажется, что там где-то за тьмою прячется Бог, сказал я, выходя из воды…

– т Он как будто тоже сошел с ума, – рассмеялся Стелла, и прыгнув ко мне, обняла меня и упала со мной в траву…

– Так не честно, – сказал Цикенбаум, – оценку-то тебе по философии ставлю я, а не он!

Стелла только отмахнулась от него рукой, продолжая самоупоенно насиловать меня…

– И где ее только этому учили?! – удивился Цикенбаум, но через некоторое время он вообще перестал для нас существовать… Мы удалились с сладкое волшебство проникновения через себя в другую Вселенную…

А Цикенбаум горько плакал, он даже рыдал и тогда, когда мы вернулись обратно на землю и стыдливо отползли друг от друга…

– Меня никто совсем не любит, – всхлипнул профессор Цикебаум, – если только за оценку, а так по настоящему никто! И зачем я живу?!

– А думаешь мы знаем?! – зло усмехнулась Стелла…

– Мы вообще ничего не знаем и не хотим знать, – поддержал ее я…

– Н-да! – вздохнул Цикенбаум, – и почему я такой несчастный?!

– Ну, иди ко мне, я тебя пожалею! – со смехом обняла его Стелла, но он оттолкнул ее от себя, и на какое-то время мы погрузились в великолепное молчание… Солнце уже садилось за лесами, его лучи алым блеском отражались в реке, в ее спокойном и мудром течении… И наши жизни тоже протекали спокойно как волны Оки, уже никогда не возвращаясь назад…

Цикенбаум уже давно доживает свой век в богадельне, Стелла неудачно вышла замуж, спилась и повесилась, а я все еще живу и даже захожу иногда сюда повспоминать наш прошлый вечер на Оке, ведь тогда со мною что-то такое важное было, как и с этими прекрасными и совершенно несчастными беззащитными людьми…

Ночь в горах Карадага

На Крымское побережье быстро опустилась ночь, а мы в это время слушали тишину в отрогах Карадага…

Мы почти доползли до Чертова пальца… Внизу плескалось Черное теплое море… Яркая луна освещала наши задумчивые лица…

– Эх, сюда бы с девчонкой забраться, – мечтательно вздохнул Цикенбаум.

– А я разве не девчонка, – обиделась Стелла.

– Ты изменщица, – усмехнулся Цикенбаум, глядя на нас со Стеллой…

Мы словно в знак согласия с ним слились в долгом поцелуе…

– Вот, скажи, зачем ты ее взял?! – обратился ко мне Цикенбаум.

– Потому что она этого захотела, и потом нам с ней хорошо! – удивился я…

– Вот, так всегда, всегда я один и никому не нужен, – покачал головой Арнольд Давыдович.

– Ну, не преувеличивайте, профессор, – засмеялась Стелла, – уж мне-то известно, сколько вы девчонок охмурили!

– Ну, так уж и охмурил, – и Цикенбаум достал из сумки бутылку водки, которую мы стали пить втроем из стаканчиков, сидя на камнях и вглядываясь в ночное волнующееся море…

– Вот, скажите, профессор, а вы верите в Бессмертие?! – спросила Стелла, прижимаясь ко мне…

– Ну, раз, так красиво кругом, то, конечно существует, – кивнул Цикенбаум…

– Какое простое объяснение! – удивился я…

– Эх, дети мои! – обнял нас душевно Цикенбаум, – мы вечны, потому что можем любить, а Любовь вечное чувство!

– Согласна! – закричала Стелла, и ее крик тут же эхом прокатился по горным ущельям Карадага… И даже посыпались камни, вниз по склону к морю, хотя это Арнольд Давыдович их специально толкнул ногой…

Свет луны холодный и желтый ярко озарял наши мечтательные лица…

– Представляете, – сказал Цикенбаум, мы стоим с вами на той самой тверди коры земной коры, которая существовала еще миллионы лет назад, и здесь когда-то ползали динозавры!

– Да, – согласился я, снова целуя Стеллу…

– И почему они исчезли?! – задумалась Стелла.

– Наверное, потому что они были только промежуточным экспериментом Творца в создании человека! – вздохнул Цикенбаум…

– Значит, мы не исчезнем?! – спросила его Стелла…

– Ну, это не проблема, главное, куда исчезнуть, – улыбнулся Цикенбаум…

– А, что вам известно, куда мы все исчезнем?! – спросил я профессора…

– Неизвестно, но догадываюсь куда, поэтому давайте выпьем за жизнь где бы она не была, и с кем бы нас не сводила, – поднял свой стаканчик Цикенбаум и мы все втроем чокнулись…

– А тебе хочется меня? – шепнул я Стелле…

– Охота! – засмеялась Стелла, и профессор неожиданно быстро исчез за Чертовым Пальцем, а мы со Стеллой слились в сладком и нежном поцелуе…

А потом я проник в ее нежное тело, и плакал от счастья, а Стелла ласково гладила меня по голове и говорила ласковые слова… А на следующий утро мы увидели, выходящего к нам из-за Чертова Пальца Цикенбаума, идущего к в обнимку с известной поэтессой Маргаритой Розовской, после чего мы вчетвером спустились с гор Карадага в Коктебель, где продолжили наше романтическое пиршество…

Незабываемая ночь в Карадаге

Через день мы опять отправились к Чертовому Пальцу, на этот раз вчетвером, я, Цикебаум, Стелла и известная поэтесса Маргарита Розовская… По дороге Маргарита Розовская сломала каблуки на обеих туфельках и поэтому профессору Цикенбауму пришлось ее нести на своих плечах… Правда последнее время поэтесса сидела больше года на японской диете и ничего кроме мидий и креветок с тунцом и икрой летучей мыши не ела, поэтому Цикенбауму было относительно легко. Сначала мы искупались в Лягушачьей бухте и немного погрелись на солнце, а ближе к ночи забрались в горы к Чертовому Пальце, где опять пили водку и мечтательно вздыхая, глядели на море и на лунную дорожку…

– Эх, сейчас бы услышать какой-нибудь волнующий стих, – с улыбкой взглянул на Маргариту Розовскую профессор Цикенбаум.

– Ну, что ж, если вы хотите?!

– Конечно хотим! – закричали мы, и Маргарита несколько раз откашлявшись и будто птичка прочистив себе горлышко, стала нам нараспев читать свои волнующие стихи…

Цикенбаум неожиданно расплакался и, горячо обняв Маргариту, расцеловал ее…

– Ну, это ж надо, какие прекрасные стихи! – говорил он нам, снова разливая водку по стаканчикам, – за такой талант, как и за сам Карадаг надо обязательно выпить…

И мы выпили, и опять погрузились в нежное молчание… Я целовал Стеллу, Цикенбаум Маргариту… В перерывах мы снова пили водку и снова слушали необыкновенно красивые стихи Маргариты, чье грудное бархатистое меццо-сопрано просто завораживало нас, и мы все плакали, а потом обнимали и целовали ее от восторга, а потом опять разбредались по парам и целовались, я со Стеллой, а профессор с Маргаритой…

– Вот, если бы эта ночь не заканчивалась никогда! – мечтально вздохнул Арнольд Давыдович…

– А она и не закончится никогда, – убежденно сказала Маргарита, – она останется навечно в наших сердцах!…

– Ты говоришь о ночи как о покойнике! – засмеялась Стелла…

– Да, я люблю сравнивать все мертвое с живым, как свет с тьмою! – вздохнула Маргарита…

– Боже, какая она необыкновенная! – и Цикенбаум опять обнял Маргариту…

– Боже, какая она умная, – усмехнулась Стелла…

– Не обращай на нее внимания, она просто завидует твоему таланту! – усмехнулся Цикенбаум, глядя на нас со Стеллой…

– Нет, я не завидую, я даже сочувствую! – улыбнулась Стелла…

– Отчего же?! – удивилась Маргарита…

– Наверное, от того, что все талантливые люди очень одиноки!

– Фи, какая глупость! – поморщился Цикенбаум…

– Нет, она права, – печально поглядела на всех Маргарита…

– И ты хочешь сказать, что тебе и со мной одиноко?! – обиделся Цикенбаум…

– Нет, просто я думаю, что ты никогда не сможешь понять мой внутренний мир!

– Достаточно, того, что я чувствую тебя как женщину! – крикнул Цикенбаум, и его крик эхом прокатился по горным отрогам Карадага…

– Безумец! – вздохнула Маргарита и поцеловала Цикебаума, зажмурив от счастья глаза…

И мы со Стеллой тоже слились в дивном поцелуе…

– Вот, скажи, почему мне так с тобой хорошо?! – обратился к Маргарите Цикенбаум…

– Наверное, потому что я очень чувственная женщина!

– Я тоже очень чувственная женщина! – крикнула Стелла с вызовом…

– Нет, я чувственная! – крикнула Маргарита…

– А я тебе говорю, что я! – крикнула Стелла…

– Эй-эй! Вы только не подеритесь – испугался Цикенбаум….

– И зачем ты взял Стеллу?! – обратился он ко мне…

– А ты зачем взял Маргариту?!! – удивился я…

– Потому что нам с ней хорошо! – крикнул Цикенбаум.

– Вот и нам тоже с ним хорошо! – крикнула за меня Стелла…

– Это просто какое-то безумство, – вздохнул я…

– Кажется на нас так действует Карадаг, – взволнованно прошептал Цикенбаум, – вы не чувствуете, как кружится голова…

– Чувствую! – сказала Маргарита, поеживаясь в его объятиях…

– И я чувствую! – сказал Цикенбаум…

– Кажется, вы просто перепили! – засмеялась Стелла…

– Нет, я сейчас точно отрежу язык этой дерзкой девчонке, – рассердился Цикенбаум…

– Не обращай на него внимания, он, кажется, действительно перепил, – шепнул я Стелле…

– Чего вы там шепчетесь как шпионы! – крикнул Цикенбаум, вырываясь из объятий Маргариты…

– Угомонись, они просто объясняются в любви, – дернула его за руку Маргарита…

– Вот так всегда, одни объясняются в любви, а другие в головокружении, – жалобно поглядел на нее Арнольд Давыдович.

– Не завидуй, мы тоже сейчас будем объясняться с тобой в любви! – притянула его к себе за галстук Маргарита…

– Профессор, а почему у вас галстук одет поверх футболки?! – засмеялась Стелла…

– Чтобы вы не забывали, что я профессор, – обиделся Цикенбаум…

– А если я забуду, то вас кондратий хватит?! – не унималапсь Стелла…

– Слушай, уйми, свою девчонку, а то я не знаю, что с ней сделаю! – топнул ногой профессор…

– Стелла, уймись! – попросил я…

– А если не уймусь, что тогда будет?! – еще громче засмеялась Стелла…

– Кажется, у нее истерика, – вздрогнула Маргарита, и днйствительно через какое-то мгновение Стелла разрыдалась…

– Я же говорил, что на нас Карадаг так действует! – нахмурился Цикенбаум…

Но я его не слушал, а обняв утешал плачущую Стеллу…

– Ну, что с тобой, скажи, – просил я…

– Ничего, отстань! – ревела Стелла, внезапно отбиваясь от меня кулаками…

– Позвольте я ее успокою, – сказала Маргарита и подойдя к Стелле обняла ее и стала что-то шептать на ухо, а потом неожиданно поцеловала в губы…

– Это все Карадаг действует! – прошептал мне Цикенбаум…

– Да уж, – вздохнул я… А потом резко подошел к ним, и оттолкнул Маргариту от Стеллы, – я ее сам как-нибудь успокою!

– Как хотите! – усмехнулась Маргарита и опять бросилась в объятья к Цикенбауму…

– Это просто какая-то сумасшедшая ночь! – улыбнулась на меня сквозь слезы Стелла…

– Я люблю тебя! – прошептал я…

– А я тебя люблю сильнее! – закричала Маргарита…

– Может, мы уже разойдемся по парам, – вежливо кашлянул профессор, к тому же я думаю, что все ценное мы уже друг другу сказали!

– Действительно, кажется, пора расходиться по парам, – заметила Маргарита, еще крепче обнимая Цикенбаума за шею…

– Да, уж, моя дорогая, пойдем, я послушаю твои замечательные стихи, – и они ушли за Чертов Палец…

– Почему ты плакала?! – спросил я Стеллу…

– Потому что я очень много думала о себе!…

– И что ты думала?

– Просто я думала, почему ты до сих пор никак не сделаешь мне предложения!

– Но мы же всегда можем это сделать потом, – задумчиво поглядел я на море…

– Как бы это потом не превратилось вро всегда, – грустно вздохнула Стелла…

– Ну, что ты в самом деле, здесь так здорово, красиво, а ты ищешь проблемы! Кстати, а что тебе шептала Маргарита?!

– Она призналась мне в любви! – неожиданно улыбнулась Стелла…

– В Любви?! – ошарашено выдохнул я…

– Но она же поэтесса, и ей просто по природе необходимо все время в кого-то влюбляться, – простодушно заморгала глазами Стелла…

– Надеюсь, ты в нее не влюбилась?!

– А тебе-то что?!

– Как что, я же люблю тебя!

– Ну, ладно, не обижайся, —нежно обняла меня Стелла, но стоило мне ее поцеловать в шею, а потом в губы, как она вся сразу же обмякла, а я хищным зверем тут же проник в ее сладостное лоно… Она дышала глубоко и часто, и временами шептала: милый, как хорошо мне с тобой…

И снова проваливалась в забытье… А внизу о камни плескались морские волны, и чудилось будто это бывшие до нас здесь люди оплакивают навеки свою светлую и великую Любовь… Мы провели незабываемую ночь на Карадаге, а утром мы со Стеллой были уже не такими близкими и родными как ночью… Что-то изменило ее облик…

А когда они с Маргаритой обнялись, поцеловались и даже расплакались, то мы с Цикенбаумом даже как-то встревожено переглянулись … Что-то действительно с нами со всеми случилось и мы были уже не такими, как были вчера ночью у Чертова Пальца… И обратной дорогой, уже не Цикенбаум, а Стелла несла на себе Маргариту…

– Тебе не кажется, что они как-то странно изменились, – шепнул мне Цикенбаум…

– Да уж, – согласился я с ним, глядя, как Стелла страстно целует сползшую с нее Маргариту… И так всю дорогу они целовались, когда Стелла делала передышку…

– Это все Карадаг! – убежденно прошептал профессор, – это он на нас так действует…

– Не знаю, не знаю, – вздохнул я…

– И о чем вы там шепчетесь? – засмеялись две влюбленные женщины, но мы мудро промолчали…

И так всю дорогу мы с Арнольдом Давыдовичем шли понуро позади них, и молчали, лишь иногда тихо насвистывая себе под нос марш Мендельсона…

Ярко горело солнце, на морских скалах сидели стаи бакланов, дул легкий бриз с моря и вроде бы светлая радость заполняла нас, даже не взирая ни на какие странности, которые в нас пробуждал огромный и величественный Карадаг…

Красавица местного разлива

– Это красавица местного разлива, – шепнул мне Цикенбаум.

– Угу! – кивнул я головой. Мы опять сидели на берегу Оки и пили водку под еще дымящийся шашлычок.

Перед нами сидела необычайная красавица, которая была уже чересчур пьяна и сыпала исключительно ненормативными междометиями…

– У, водка, нах, шашлычок, зае, ваще! – при этом она еще умудрялась пить и закусывать почти одновременно…

– Слушай, – шепнул я Цикенбауму, – неужели у вас такие девы учатся?!

– И не говори, прям, не девы, королевы! – усмехнулся Цикенбаум…

– Вы, чё, там шепчетесь, нах?! – она даже кинула в нас пустой бутылкой, которая просвистела над головой профессора Цикенбаума.

– Ты чего с ума сошла?! – возмутился Арнольд Давыдыч…

– Неча была спаивать, ученый, бля-нах! Или сексу, нах, захотелось?! – с нахальной улыбкой она сорвала с себя платье и, закрыв глаза, целеустремленно растянулась на травке в одних изумрудных стрингах…

– Да уж! Последний курс! – вздохнул смущенно Цикенбаум…

– Неужели она уже на последнем курсе?! – удивился я…

– А, что ты хочешь, сейчас молодежь повсюду деградирует, они кроме общения в инете и в своих аськах ничего не знают! Давай, лучше выпьем! – Цикенбаум с огорчением поглядел на нашу спящую красавицу и разлил водку по стаканчикам, и мы молча чокнулись…

– Да уж! А вот раньше бывало, сидишь с какой-нибудь студенткой, а она тебе «Незнакомку» Блока по памяти читает или Марину Цветаеву! – неожиданно оживился Цикенбаум…

– Мне нравится, что вы больны не мной! – вдруг громко захохотала наша лежащая на травке красавица…

– Так ты все слышала, Элеонора?! – изумился Цикенбаум.

– А то, бля-нах, – икнула девчонка.

– А может, покупаемся?! – предложид я.

– С удовольствием, нах! – и девчонка со смехом нырнула с берега в Оку…

– Как бы не утонула?! – забеспокоился Цикенбаум…

– Так иди, спасай! – усмехнулся я…

– Да, куда мне, я же пьяный! – свернул губы трубочкой Арнольд Давыдыч…

А девчонка между тем не выныривала…

Я мигом сбросил с себя брюки и рубашку и нырнул в воду и почти сразу наткнулся на ее тело, я тут же вытащил ее на берег и стал делать искусственное дыхание, одновременно делая массаж грудной клетки…

– Твой мать! – закричал расстроено Цикенбаум…

Через мгновение она выдохнула из себя воздух с водой и я ее тут же приподнял, подложив под ее голову свое колено…

– Молодец! – обрадовано похлопал меня по плечу Цикенбаум…

Через некоторое время мы сидели у костра и слушали, как Арнольд Давыдыч рассказывает о раскопках древних курганов в Крыму, а Элеонора страстно целовала меня в губы и часто вздыхала как ребенок…

А Цикенбаум все говорил и говорил, и кажется, что таким образом он заговаривал свой стыд и свою одинокую неприкаянность, с какой многие великие ученые заканчивают свою удачную в науке и неудачную в жизни карьеру…

Еще через полчаса мы с Элеонорой чудно слились в одну пламенеющую бездну, в этой бездне исчезло все, – любовь, весна, красота, желания и мы сами, чтобы потом взамен нас пришли сливаться в эту же горящую бездну другие, но в этот миг в кустах цветущей сирени над нами волшебно пели соловьи, волны Оки шептались с берегом, окутанным вечернею дымкой, а одинокий профессор Цикенбаум сидел у костра и сам с собой беседовал о раскопках в Крыму…

В древних заклинаньях Цикенбаума

Странно, но Цикенбауму всегда не хватает женщин, может поэтому он так и суров к студенткам на экзамене, и так неожиданно ласков с ними наедине, когда они сами приходят к нему на пересдачу домой, и жадно впиваются в него юными светящимися глазами, и быстро стягивают с себя юбки, платья, джинсы…

Эстетика любовного исчезновения… Цикенбаум знает эту тему не понаслышке…

Не с одной девчонкой он изливался в небеса своей невидимой любовной энергией, уничтожая на время свое сознания и добиваясь умопомрачительного оргазма…

Арнольд Давыдович знал, как добиться ощущения самого сладкого наслаждения, после которого, по его словам, тебя ждет чувство абсолютной пустоты и покоя…

Так сравнивая волшебное лоно девы с пустым темным и загадочным пространством Вселенной, он с необыкновенной легкостью соблазнял множество девчонок, с которыми часто проводил восхитительные вечера на берегах Оки, в березовых рощах или в раскидистой и высокой дубраве, с шашлыком или барбекю, и почти всегда с мягкой водкой на березовых бруньках и с салом, он умел производить впечатление своими заоблачными стихами, которые так вкрадчиво нашептывал уже по уши влюбившейся в него девчонке, которая была готова с любимым профессором пересечь любое таинственное пространство, ради тех самых чудных ощущений, из которых и складывалась ни с чем несравнимая легкость проникновения, которую Цикенбаум почему-то все время сравнивал с загробным Царством, цитируя иногда по памяти книгу Мертвых, и именно от него она вдруг с удивлением узнавала, что так ее назвал египтолог Лепсиус, но ее истинное название – «Рау ну пэрэт эм хэру», что означает «Главы о выходе к свету дня», и что весь перевод этой книги неверный, искаженный, ибо ни один перевод на свете не может передавать сокровенный смысл того, что знали посвященные египетские жрецы, мы можем, шептал профессор, видеть только часть суда Осириса над умершим, видеть как он, – царь и судья загробного мира сидит на троне с короной и жезлом, и плетью, которые означают власть, могущество и силу, и видеть как Тот и Анубис взвешивают на весах сердце покойного, этот незыблемый символ души не только у древних египтян, но и у многих других народов, и 42 бога всегда сидящие сверху Осириса, дабы явить проявление множества той же самой власти, могущества и силы…

И вот мы слышим, как на суде покойный обращается к Осирису, а затем к каждому из 42 богов, оправдываясь в смертном грехе: «Слава тебе, бог великий, владыка обоюдной правды. Я пришел к тебе, господин мой. Ты привел меня, чтобы созерцать твою красоту. Я знаю тебя, я знаю имя твое, я знаю имена 42 богов, находящихся с тобой в чертоге обоюдной правды, которые живут, подстерегая злых и питаясь их кровью в день отчета перед лицом Благого. Вот я пришел к тебе, владыка правды; я принес правду, я отогнал ложь. Я не творил несправедливого относительно людей. Я не делал зла. Не делал того, что для богов мерзость. Я не убивал. Не уменьшал хлебов в храмах, не убавлял пищи богов, не исторгал заупокойных даров у покойников. Я не уменьшал меры зерна, не убавлял меры длины, не нарушал меры полей, не увеличивал весовых гирь, не подделывал стрелки весов. Я чист, я чист, я чист, я чист.

А при выходе из «чертога обоюдной правды» умерший говорит:

«Нет ко мне обвинения со стороны нынешнего царя… Я явился к вам без греха, без порока, без зла, без свидетеля, против которого я бы сделал что-либо дурное…»…

А вот за всеми этими откровениями следовала волна страстного любовного тока, который вместе с дрожащими губами профессора Цикенбаума пробегал по телу плачущей от счастья девчонки, из-за чего она падала с ним в траву и отдавала ему свое святое чистое тело сначала на земле, потом в священных водах Оки…

И было в этом что-то необыкновенное, тайное, тянущееся к ним из глубины неведомых веков, от всех умерших и ставших давно тенями, но оставивших им свет того великого грядущего, от которого до сих пор исходит страх собственного исчезновения…

Так и я попался на удочку профессора и соединил он меня тогда с устами другой безумной девчонки, и втянула она меня в свои сумасшедшие уста вместе со всеми погребальными заклинаниями из гробниц фараонов, и даже ночью на Оке, где звезды и луна создавали ощущение какого-то странного повторения наших человеческих жизней, и того, что мы называем истиной, правдой, которую все время ищем ит не находим, ибо не можем по настоящему любить и дорожить друг другом, а поэтому все время каемся и повторяем заклинания древних, таких же по сути несчастных людей, и рисуем богов, идолов, и поклоняемся им, и лишь в лоне женщины находим то, за что уже не страшно умереть, дав жизнь тем, кто в ней нуждается, и тому невидимому Мастеру, создавшему нас и наш мир…

Вот так профессор Цикенбаум попался мне как-то раз случайно под руку и стал святым, но вечно неуклюжим по причине своей научной всеядности, из-за которой он прослыл местным безумцем, хотя он знал много языков и таких древних, которых уже не знал никто кроме него, ибо наука, особенно древне-историческая и философическая далеко не всем в этом мире нужна…

А потом эта девчонка назвала себя дочерью Осириса и чуть не откусила мне нос, кажется, она слишком много выпила водки на березовых бруньках и хотела, чтобы Тот и Анубис взвесили на весах мое сердце, но во хмелю спутала мой сосок с сердцем…

Вот так нарвешься на какую-нибудь безумную грешницу, а она на радостях возьмет, да оторвет тебе все твое хозяйство, чтоб принести в жертву древним богам…