Лабиринт. Поэма в прозе

Мальчик берётся правой рукой за железную рукоятку во́рота, а левой сталкивает ведро с доски. Ведро зависает над пустотой колодца. Вращается рукоятка и с ней гладкое сухое бревно во́рота, разматывается цепь, опускается в колодец ведро. Опустив его примерно на три четверти, мальчик отпускает рукоятку. Ведро плюхается в воду.

Синдбад начал вращать деревянное колесо. Цепь уползала в скалу и тянула за собой дракона, что тому крайне не нравилось. Приблизившись к противоположной стене, Синдбад и принцесса крались мимо прижатого за шею монстра, который почему-то не воспользовался ни огнём, ни длинным хвостом. Выйдя из пещеры, влюблённые тут же кинулись обратно, ибо путь им преграждал циклоп. Он взревел и последовал за ними. Пришлось снова идти мимо огнедышащего стража, благо, Синдбад оставил его прижатым к скале. Теперь он не стал вращать колесо, а перерубил верёвку, соединяющую колесо с цепью. Натяжение цепи ослабло. Увидев циклопа, дракон так дёрнул свою металлическую привязь, что та порвалась у самого ошейника. Одно чудовище, со стальным ожерельем, двинулось навстречу другому, издающему страшный рёв.

Обратно крутить рукоятку приходится двумя руками. Но самое тяжёлое – оттянуть полное ведро, ставя его на доску. Не просто также найти и приноровиться к той походке, при которой вода не раскачивается и не выплёскивается из ведер.

Дед Семён и Ваня стоят возле дома на улице. Перед окнами – маленький палисадник, где растут на длинных стеблях цветы. Через канавку, мимо лавочки, стоящей сбоку палисадника, до наружной двери ведёт серый дощатый настил. Дед одет по-дворовому, то есть в то, в чём ходит и работает на дворе: плотные брюки с изрядной долей сукна и плотную же, возможно, фланелевую рубаху; на ногах его – калоши. Ваня грызёт семечки. К нему подбегает мальчик из соседнего двухэтажного дома, чернявый, младше Вани года на 3-4. Он протягивает руку и говорит: Дай семечек. Ваня не жадный, но он вспоминает фразу, услышанную в бараке, и повторяет её: У тебя мама, папа есть? Есть, говорит мальчик. Так чего ты всю жизнь с протянутой рукой ходишь! Невесть как остроумно, но дед почему-то приходит в восторг. Он смеётся. Он недолюбливает соседей из двухэтажного дома и называет их куркулями. Ваня тоже доволен, ибо не ожидал такой реакции, такого успеха. Позднее он пожалеет об этой своей фразе, в общем-то глупой, об этом неблагородном поступке. Тем более что…

На берегу – тёмный песок, галька, местами лежат топляки и коряги, вынесенные рекой. Сероватая вода слегка волнуется и играет светом. Над ней летают и кричат чайки. Ваня купается с кузеном Лёней. Его родители – тётя Зоя и дядя Аркадий – расположились поодаль, в метрах 30-ти. Привычно ныряет и открывает под водой глаза Ваня. Мутноватым красным оттенком камская вода отличается от той, что заполняет Александровский пруд. Ваня думает, что Кама грязная. Пожалуй, она несколько грязней пруда, но красный цвет ей придаёт растворённое железо. По реке проносится «Ракета». Передние две трети её корпуса висят над водой. Судно окрашено в белый цвет. Лишь ватерлиния, край борта и основание рулевой рубки обозначены синей полосой. Слово «Ракета» также написано синей краской. Ваня плывёт навстречу волнам, бегущим от судна. Славно покачаться на волнах!

Мальчик стоит по грудь в воде. Поднятая «Ракетой» волна накрывает его, и он, захлебнувшись, начинает барахтаться и тонуть. Другие мальчики замечают это слишком поздно. Или нет. Купаясь, мальчишки шалят: толкают друг друга, брызгают, подныривают и тянут за ноги. Одного мальчика, который не умеет плавать, столкнули на глубокое место. Он начинает барахтаться и тонуть. Остальные смеются. Наконец, бесчувственного вытаскивают его из воды. Но не знают, как оказать первую помощь. Или нет. Один мальчик, старше и сильнее другого, опрокидывает того и держит под водой, желая посмотреть, что получится. Утопляемый смешно пускает пузыри. Он вдыхает не воздух, а жидкость. Перед его глазами – багровая вода. Затем всё исчезает.

Приехав на следующий год в Чёрмоз, Ваня узнаёт, что чернявый мальчик из соседнего двухэтажного дома, тот, что просил у него семечек и получил насмешливый отказ, утонул. Его позвали купаться братья Петровы – дети с этой же улицы. Он с радостью пошёл, ибо рос один, ему не хватало общения… и не вернулся. Отец мальчика стал пить и грозил убить кого-нибудь из братьев Петровых. В самом деле, какая нелепость! Утони какой-нибудь Петров, его родители потеряли бы только пятую часть своего живого, так сказать, богатства, поскольку братьев было пятеро. Купаться, правда, ходили четверо, один, совсем маленький, сидел дома. Родители же чернявого мальчика потеряли всё. Затем всё исчезает.

Лето. Жарко, но двери и окна в доме закрыты за исключением одной ставни. Проём затянут мелкой сеткой, чтобы не залетали мухи. Дед строго следит за этим и напоминает внуку: закрывай, Ваня, двери. Если всё-таки какая-нибудь муха пробирается в дом, дед берёт мухобойку. На торце струганной палочки сделан запил; в этот паз вставлен кусок довольно толстой резины, углы которой срезаны; дерево и резина пробиты-скреплены двумя маленькими гвоздиками. По белой стенке печи медленно ползёт чёрная муха. Она останавливается и потирает передние лапки, словно чем-то довольна или предвкушая удовольствие. Хлопок – и муха падает на пол, оставляя на стенке мокрое место, иногда – какой-нибудь фрагмент: крыло, лапку. Ваня понимает, почему дед не любит мух. Они часто бывают в отхожих местах, ползают по человеческим фекалиям и другим нечистотам, а потом, не вымыв рук, садятся на обеденный стол и продукты. В отличие от пчёл их неприятно брать в руки, хотя пчёлы могут ужалить. Хотя Ваня ловил мух голыми руками на оконном стекле, отрывал им крылья и смотрел, каково это – из воздушного пилота стать малоподвижной наземной тварью. Потом жалел муху-инвалида и убивал её.

Синдбад выскочил из расщелины и стал звать ослеплённого им, ревущего циклопа: я здесь! Циклоп яростно шёл на голос, чтобы раздавить обидчика. Синдбад подманивал его к краю пропасти. Оступился циклоп и полетел вниз. Он неподвижно лежал на спине на острых камнях, с устремлённым в небо рогом.

Подражая деду, внук рьяно взялся за дело. Не найдя в доме ни одной мухи, он вышел с мухобойкой в огород. Здесь было над чем поработать. По красно-рыжей металлической бочке, полной дождевой воды, медленно ползёт зелёная муха. Она останавливается и потирает передние лапки, словно чем-то довольна или предвкушая удовольствие. Хлопок – и муха падает на серый дощатый настил, оставив на бочке крыло и лапку. Но мух много. Вскоре Ваня понял, что всех не перебить. Но продолжал свой скорбный труд, пока не устал, пока не надоело. Зла много, но это не значит, что с ним не надо бороться.

Выгребная яма кишит жизнью: в жёлто-коричневой массе, там, где пожиже, шевелятся белые червячки. Ваня знает: это личинки мух. И ему странно, что такие неказистые отвратительные твари со временем преображаются, меняют форму и обретают крылья. Хотя и остаются тварями. На личинки, то есть опарыши, по-народному буби, хорошо клюёт сорога и другая рыба. Ваня думал по детской простоте, что рыбаки лазят за опарышами в парашу. А это почище, чем быть золотарём, вывозить содержимое выгребных ям в большой деревянной бочке. Стая мух сопровождает, вьётся над бочкой. Что везёшь, золотарь? Знамо что – золото, ибо не всё то золото, что блестит. Оказалось, всё проще. Достаточно где-нибудь во дворе в тенёчке подвесить на нитке кусок мяса. Мясо протухает – и мухи тут как тут. Вскоре мясо бело от ползающих по нему опарышей. Остаётся стряхнуть их в банку с опилками.

Над комодом на стене рядом с радио-тарелкой висят в рамке под стеклом семейные фотографии. Чёрно-белые, не слишком чёткие, они, скорее всего, сделаны любителем. Вот дед и бабка. Вот отец. Вот тётя Зоя, тётя Оля. А кто этот незнакомый юноша в светлой рубашке с коротким рукавом и широких тёмных брюках? Это Шурка, говорит дед, младший сын. Младший брат отца, понимает Ваня. А где же он? В местах не столь отдалённых. Этого уже Ваня понять не может: находиться неподалёку – и ни разу не навестить родителей; сколько лет подряд он гостит у деда – и никогда не видел дядю Шуру. Прояснилось позднее. В пьяной драке двух мужиков напильником ударил Шурка. Один скончался. Юноша получил 15 лет строгача.

Разговоры, сливающиеся в общий гул, клубы голубого дыма, смутные лица, пол-литровые гранёные кружки толстого стекла. В только что наполненных кружках оседает белая пена. Две лампочки Ильича тускло освещают небольшой зал пивной. Вот в одном месте гул переходит в крик. Двое молодых мужчин набрасываются на юношу, почти подростка. Они бьют его и вышвыривают за дверь. На улице – слякоть. Юноша стоит под мелким осенним дождём. На нём – широкие тёмные брюки, опоясанные широким ремнём с выдавленными буквами РУ (ремесленное училище) на пряжке. Волосы юноши зачёсаны назад. Лицо его горит от обиды и от удара. В боковом кармане расстёгнутой брезентовой куртки он нащупывает напильник. Или нет. Юношей тоже двое. Двое на́ двое. Но те старше и сильнее. Зато в кармане одного салаги оказывается напильник. Он берёт его за рабочую плоскую поверхность и остриём, на которое насаживается деревянная ручка, но теперь её нет, бьёт обидчика. Остриём, которое торчит из сжатой кисти, между большим и указательным пальцами, бьёт обидчика в живот. Напильник входит легко, как в масло.

Придумал играть в пожарника мальчик. Для этого он нашёл в мастерской деда брезентовую куртку, аналогичные рукавицы и толстую верёвку – канат. В мастерской царит идеальный порядок, как, впрочем, и во всём доме. Всё разложено по полочкам или висит на стенах: пилы с пилами (ножовки и двуручные), топоры с топорами (маленькие, большие и колуны), ножи с ножами; гвозди отсортированы по длине, среди них есть и старые, слегка поржавевшие, вытащенные откуда-то и выправленные, в хозяйстве всё пригодится; набор разных напильников – плоских и трёхгранных; листы жести разной толщины и ножницы по металлу; досочки, палочки, рейки. Мальчик влез на большую черёмуху, примерно на две трети её высоты, и привязал верёвку к толстой ветке. Верёвка повисла, не достигая другим концом земли метра полтора. И славно! Теперь надеваем брезентовую куртку и рукавицы и снова взбираемся на дерево. Вот кто-то крикнул с воображаемой каланчи: пожар! А может, это сам Ваня крикнул, ибо сидит на черёмухе, как на каланче.

Мальчиш Кибальчиш, в красной рубахе, заметил с дозорной вышки подозрительного типа, одетого в чёрное. Подойдя к краю поля, на котором взошла пшеница, тот встал на одно колено и вытащил из-за пазухи круглый чёрный предмет с небольшим отростком, похожий на бомбу. Положив «бомбу» на землю, дядька достал из кармана штанов коробок спичек. Коробок вдвое длиннее и шире обычного, явно не этих краёв, поскольку в этих краях привыкли экономить. Длинной спичкой, увенчанной чёрной головкой, он чиркнул. И сделал это неумело, по-девичьи, ведя спичку на себя и на излом. Как чиркаешь!? – хотел крикнуть Кибальчиш, наблюдавший за подозрительными действиями типа и спускавшийся по деревянной лестнице, – от себя надо и под углом к коробку 30-45 градусов – хотел крикнуть, да вспомнил, что не за этим он здесь стоит. Первая спичка сломалась. Вторую, загоревшуюся, дядька поднёс к отростку «бомбы», который вспыхнул и слегка задымил. Чёрный тип вскочил с колена, держа в руке подожженный предмет. Эй, дяди́на, ты что там делаешь!? – крикнул Кибальчиш. Тот заметался, закрутился и, размахнувшись, бросил «бомбу» в колосящееся поле. В месте падения вскинулся огонь, повалил густой чёрный дым.

Лёгкий сквозняк нежно играет полупрозрачными желтоватыми газовыми занавесками, которые прикрывают арочный вход в спальню принцессы. Принцесса лежит на левом боку, оттеняя своими чёрными волосами золотисто-коричневый валик и подушку. На ней – шёлковая голубая сорочка, без рукавов, с кружевным воротничком. Она прикрыта бархатным одеялом, тёмно-коричневым, с золотыми узорами. Одеяло немного загнуто, и видно, что внутренняя сторона его такая же голубая, как сорочка спящей. Перед кроватью на специальной бронзовой подставке горит длинная, толстая свеча. На гладком стволе её застыли струи подтёков. Чародей Сакура смотрит на принцессу сквозь занавески. Затем переводит взгляд на пламя свечи. И тут же клуб тёмно-зелёного дыма выпускает свеча. На секунду дым заволакивает принцессу, та, как бы отстраняясь, переворачивается на спину. Затем мы видим только её обнажённую руку, которая утончается и уменьшается, и словно уползает в сторону.

Сначала повиснуть на руках на ветке, потом перехватиться за верёвку и, перебирая руками, а лучше скользя, так как быстрее, спуститься, съехать на землю. Повернуть вентиль, схватить резиновый шланг – и ну поливать мелкие огни созревшей морковки. Только не слишком, а то дедушка будет ругаться. К слову сказать, загадка про морковку: девица в темнице, а коса на улице – немного грешит против истины, ибо вместе с косой девица высунула в окно и лицо своё зело румяное, чтобы завлечь проходящих мимо молодцов.

Жарко. Пить хочется. Так что же, забегаешь в полутёмный погребок, где бетонный пол и даже летом прохладно. Можно, отодвинув квадратную крышку, спуститься глубже, в подполье. Там вообще холодильник, хоть мясо храни. Его и хранят. Но Ване глубоко не надо. Вот она, бражка, как войдёшь – в углу направо. В большой эмалированной кастрюле. Не подумайте ничего дурного – бражка не хмельная, хотя такая же мутная. Ване ещё рано пить, он ещё малолетний. Тут же и эмалированная кружка. Выпьешь – и ни жажды тебе, ни голода, ни жары на улице.

Жарко. Пить хочется, а вода в бурдюках – вся. Рядом течёт целая речка, но проклятый колдун говорит, что пить из неё нельзя, она, мол, отравлена. И правда, вода в ней какого-то странного, красноватого цвета. Вдали раздаётся рёв циклопа. Видно, Синдбад с людьми попал в ловушку, говорит чародей, оставайтесь здесь, и уходит. Тогда между нами происходит следующий разговор. Мучиться от жажды, когда повсюду вода, и всё из-за какого-то колдуна! Но как же мы можем его ослушаться, ведь он владеет чарами? А вот Далар может. И зачерпнув из речки в бурдюк, хитрый Мустафа подаёт его Далару – докажи им. Сидящий на камне Далар льёт немного в ладонь и пробует жидкость на язык. Пробует ещё раз. Затем опрокидывает бурдюк себе в рот. Мустафу на свои колени заваливает он и лицо ему из бурдюка поливает. Ошеломлённый Мустафа облизывает губы: о, недурно, как тончайшее из вин! Все бросаются в воду, точнее, в вино, плещут в лица и пьют из ладоней. Вдали ревёт циклоп. Что мы тут тихаримся, когда товарищи в беде, говорит один из нас. Мы встаём и, покачиваясь, опираясь на копья, идём на помощь. Где тут циклопы!?

Бражное, из которого бабка бражку делает, хранится в большом деревянном ларе. Ларь стоит напротив дверей погребка, снаружи, на выходе в огород. Для удобства пользования верхняя часть его, где крышка, скошена под углом. Поднимаешь крышку и наблюдаешь два отсека, отчасти наполненных сыпучими продуктами. В одном отсеке, как мы уже сказали, – сырьё для бражки, в другом – хмель, идущий на варение чёрного пива. Пиво мальчик не пробовал, не предлагают, да и сам не хочет: с него, говорят, голова болит. Но какие его годы! Но он уже испытал лёгкое головокружение, когда пробегал мимо жердей, увитых хмелем, с его терпким, странным запахом, а перед ним бежала Зина.

Между черёмухой и домом, под окнами – несколько кустов малины. Одно окно закрыто, у второго распахнута одна створка. Проём затянут мелкой сеткой от мух. Ваня видит в окно дедушку, надевшего очки и читающего что-то, сидя за столом, – то ли «Правду», то ли календарь – отсюда не видно. Мальчик стоит перед кустами малины, срывает и ест ягоды. Их немного, но они ещё есть. Основной урожай собрала бабушка, чтобы сварить варенье – Ванино любимое. Она говорит, что малиновое варенье лечит – понижает жар. Но и лечебного варенья ей не жаль для внука: кушай, внучёк, на здоровье! Но и сырые ягоды с куста вкусны. Не случайно их любит медведь, у которого губа не дура. Медведей, слава богу, тут нет, а шмель – пожалуйста. Перелетает, низко жужжа, с цветка на цветок, что затерялись в малиннике. Ване он не конкурент. Этот мохнатый насекомый медвежонок, в чёрную и жёлтую полоску, предпочитает ягодам цветочки. Вот он сел – рукой подать, и так хочется потрогать мохнатое тельце. Ваня знает: нельзя – ужалит. Но любопытство пересиливает осторожность. Мальчик берёт шмеля двумя пальцами, стараясь ухватиться поближе к голове, подальше от острожалого зада. Но шмель изгибается и – ай-яй-яй! Насекомое, сердито жужжа, улетает, а Ваня сквозь слёзы видит, как покраснел и распух его большой палец.

Дед надел очки и читает, сидя за столом, календарь. Руки его и лицо, хотя в меньшей степени, – в конопушках. Волосы на голове, немного с рыжа, корова языком слизнула; они остались только сзади и по бокам. За левым ухом деда – довольно глубокая ямка. Имелось костное заболевание, и хирургу пришлось часть черепа выдолбить. Когда дед собирается в город (а поход в продуктовый магазин на соседней улице тоже считается выходом в город), он надевает парадную одежду – коричневый костюм, где широкие брюки с манжетами, и белую соломенную шляпу. Он цепляет цепочку за брючную шлёвку и кладёт часы в кармашек, который отец называет пистончиком. Он льёт немного в ладонь тройного одеколона (пузырёк всегда стоит на комоде перед зеркалом) и проводит ладонью по лысине.

Как упоительны в России вечера! Комары донимают, хотят упиться. Уж и рукава рубашки расправишь, и застегнёшься на все пуговицы – всё равно достают. И сквозь рубашку, и сквозь носки, не говоря уже об открытом лице и кистях рук. На местах проколов возникают красные мини-волдыри, которые зудят, зудят. Помажь одеколоном, советует дедушка. Ваня идёт в дом, к комоду. Но одеколон, хотя и тройной, зуд снимает плохо. И комаров он, когда выходишь обратно, не отпугивает. А между тем личинка комара и красива и не кусается. Красный маленький червячок с перетяжками по телу, как у гусеницы. Не такой уж и маленький, учитывая размеры комара. Пойдём малинку мыть, говорит какой-нибудь пацан из соседей по бараку. Это значит, вечером или с утра – на рыбалку. На малинку хорошо клюёт сорога и другая рыба. Идут в забой, к мини-озерцам, заросшим тиной. В этой тине и водится столь хорошо заметная на зелёном фоне красная личинка комара. Вытаскиваешь толстой загнутой проволокой шматок тины на берег и, находя там малинку, помещаешь её в консервную банку, где у тебя тина же. А над тобою звенят-зудят иглоносые родители малинки. И вечереет.

Стол накрыт во дворе. Он стоит у стены пристроек, между дверями в хлев и погребок. На нём – остатки закусок и почти допитая бутылка водки. Ваня заметил, что слово «водка» у стариков не в ходу, они называют её «белым вином», вина же, в том числе и белые, обобщены ими в «красное вино». Дедушка сидит за столом один. Был ещё сосед, у которого утонул сын, теперь сосед ушёл. Дедушка не называет его больше куркулём и сочувствует его горю. Во время застолья Ваня предложил завести патефон. А что, внучек, давай, тащи его из чулана вместе с пластинками, сказал повеселевший дед. Ване нравится не столько слушать песни, сколько процесс обслуживания патефона: установить пластинку, покрутить ручку, положить головку иголкой на крутящийся диск. Валенки, валенки, пел диск голосом Руслановой, не подшиты, стареньки. Нравится, нажав пальцем с одного боку, выдвигать встроенный в угол корпуса ящичек, где хранятся запасные иглы. Иглы большие, стальные, как и сама головка. Это так не похоже на соответствующие детали проигрывателя, какой Ваня пользует у себя дома. И пластинки патефона другие: тяжёлые и хрупкие: бьются. Напрасно старушка ждёт сына домой, пел чёрный диск, ей скажут, она зарыдает.

Буржуинское войско идёт в атаку. Под ним – степное поле с его невысокими холмами. Одеты в стильную форму, под бравый марш, звучащий позади, ровно движутся шеренги и колонны. На старших офицерах – чёрные галифе с лампасами и белые кители с чёрными лацканами. Понятно, что ремни и погоны на них тоже должны быть чёрными. Так оно и есть. Младшие офицеры одеты в белые рубашки с короткими или засученными рукавами и чёрные кожаные шорты. Через плечо, наискосок их корпус пересекает портупея. У солдат и верх и низ – чёрный; белеют только ремни, манжеты на рукавах и ленты через плечо. И ещё каски. Впрочем, каски одинаковы у всего войска – белые, с небольшими рожками. Вдруг марш замедлился. Буржуины соответственно замедлили шаг и пошли тяжело, как сквозь воду. Генералы, стоящие возле главнокомандующего, который сидел на холме, на раскладном стульчике и наблюдал в подзорную трубу, повернули головы в сторону граммофона. Музыкальный распорядитель (без головного убора, чёрные галифе и китель с белыми лацканами) оторвался от широкогорлой бутылки с кефиром и вытер тыльной стороной ладони губы. Опершись на проволочный ящик (их тут стоит несколько друг на друге) с ячейками для бутылок, наполовину заполненными, он тяжело поднялся и, качнувшись, двинулся к аппарату. Ручку граммофона стал крутить он всё быстрее. Музыка ускорилась до нормального ритма. Однако мальчиши выстрелили из пушки, и пластинку заело. Забуксовало и наступление: буржуины делают шаг вперёд, шаг назад, шаг вперёд, шаг назад. У граммофона собрались генералы. Музраспорядителя где-то нет; видно, убило, поскольку пребывал без каски. Генералов растолкал сам главнокомандующий. Он рьяно взялся за ручку. Марш сорвался с места и стал набирать обороты. Всё быстрее, быстрее идут атакующие. Вот-вот – и они побегут. Но, ах, перебор! Граммофон раскочегарен так, что труба отвалилась. Музыка смолкла. Атакующие упали вместе со штандартами.

Дедушка всплакнул, оглянувшись на свою непростую судьбу. Это не ты плачешь, сказала бабка, убирая со стола, это в тебе вино плачет. Было время грозовое, день и ночь отцы сражались. За свободу шли герои, в битве сабли накалялись. В буре той родились мы – ребята, в битвах жарких, как солдаты.

Сегодня у мальчика необычная, интересная ночь. Он не спит часов до трёх. Он ходит с дедушкой по их улице, то есть по Коммунистической, ну, не по всей, а по кварталу, и стучит в колотушку. Спите спокойно, жители Чёрмоза. Знаете ли вы, что такое колотушка? Нет, вы не знаете, что такое колотушка. Это деревянная штучка с ручкой. Ручка прикреплена с торца к этакой коробочке без дна, без покрышки. Коробочка может быть сделана либо из одной толстой доски, с выпиленным нутром, либо из двух досок, с выпиленными или выдолбленными ложбинами, соединённых между собой выступающими краями. Главное, чтоб в центре была пустота для громкости звука. Звук же издаёт болтающийся на верёвочке супротив ручки деревянный шарик. Точнее, издаёте вы, взмахивая колотушкой, так что шарик стукается о стенки коробочки. Спите, жители Багдада, всё спокойно! Путь под ногами скорее пылен, чем кремнист. Движение машин и пешеходов здесь не слишком интенсивно, поэтому местами из пыли выглядывает примятая трава. Июль дышит из-под забора духами. Хотите конкретнее? Извольте. Запах сложный, смешанный: пахнет отчасти остывающей землёй, цветами из палисадников, отчасти просто травой. Над головою, понятно, – звёзды. Спите спокойно, жители Багдада! На улицах никого, за исключением воров. Но они крадутся тихо и вам не помешают. Стража городских ворот тоже спит. Её усыпил чёрный колдун, чтобы незаметно проникнуть в город. Он приехал на верблюде из Магриба и, оставив двугорбого за стенами, вошёл в белокаменный Багдад. Ему не нужно ваше добро, так что спите спокойно. Ему нужна волшебная лампа.

19

Я сижу в клетке зоопарка наравне с другими зверями. Хотя я человек. Правда, человек особенный, выдающийся. Тело моё как у людей, а вот голова выдаётся. Я не знал, кто я такой и как меня зовут, пока не понял это из разговоров посетителей. Девочка спросила у мамы: кто это? Минотавр, сказала та. Он человек? Нет, получеловек. Почему же его посадили в зверинец? Потому что в большей степени он зверь. Вот как! Оказывается, голова моя больше туловища, или, по крайней мере, играет решающую роль в моей идентификации. Выходит, я помещён в клетку именно из-за головы. Из-за того что нижняя часть моего лица выдаётся вперёд, а сверху торчат (рука нащупала) твёрдые отростки, которые люди называют рогами. Говорят, это голова быка. Но я не вижу здесь других быков. Впрочем, что я вижу?! Впереди ходят зрители, по бокам – такие же клетки, в одной сидит лев, в другой – обезьяна, сзади стена павильона.

Насколько помню, а память моя коротка, освещает лишь несколько прошедших месяцев, от силы год, насколько помню, я всегда находился здесь. Был ли я младенцем, мальчиком? Наверно, был. Не знаю. Не важно. Теперь я юноша, атлетически сложенный, смуглокожий, сижу, нет, чаще хожу – шесть метров туда, шесть метров обратно, от обезьяны ко льву и наоборот. Или от задника к авансцене, тоже шесть метров. Блуждающая точка в квадрате. Или приседаю и отжимаюсь от пола. Тело требует. Или, взявшись за металлические прутья и прислонив к ним лицо, рассматриваю зрителей, чей поток неиссякаем. Они – меня, я – их. Кто кого переглядит. Но если мне удаётся поймать чьи-то глаза, тот (та) не выдерживает, опускает их и спешит прочь. Женщины иногда вскрикивают, иногда падают в обморок. Но я и сам не могу долго смотреть на молодых женщин. Желание поднимается во мне. Му-у-у. Я отворачиваюсь и отхожу к стене павильона. Поправленное рукой желание высовывает головку из плавок, почти достигая пупа. Стою так долго. Тогда публика, которая ещё не видела мой анфас, начинает негодовать: почему он отвернулся? Эй, бычок, пройдись туда-сюда, встань к лесу задом, к нам передом. Какой такой лес? Я не знаю никакого леса. Я смутно помню луг, поле; кажется, это так называется. Почему я его помню, ведь я там не был? Луг, поросший отравой, нет, травой, да, травой. Слова путаются. На зелёном ковре – белые, жёлтые, синие цветочки. Их хочется съесть, нет, сорвать и подарить корове, нет, девушке. Головой (судя по моей голове) я должен бы любить коров (я их не видел, но смутно представляю), однако мне нравятся ч е л о в е ч е с к и е самки, значит, я люблю не головой. Я не реагирую, и в меня летят конфеты, огрызки яблок и целые фрукты. Успокоившись, я начинаю прибирать своё скромное жилище. Огрызки и конфеты – в мусорную корзину. Я не ем конфет. Целые фрукты – на стол. Если среди них есть бананы, я делюсь ими с обезьяной – бросаю между металлических прутьев. Наблюдая всё это, публика приходит в восторг. Раздаются аплодисменты. О, наивные люди, чему вы дивитесь?! Разве я пёс какой-нибудь или кот? Я почти как вы, только на голову другой. И если быки не соображают, значит, я соображаю не головой. А не подыграть ли вашим аплодисментам? И, сдерживая усмешку, я раскланиваюсь. Что тут начинается! Крики «браво!», женщины машут шляпками, подбрасывают их вверх. Я чувствую себя «звездой». Впрочем, я и есть «звезда». Больше всего люди толпятся у м о е й клетки. У льва и мартышки не так. Из разговоров я понял, что многие, особенно взрослые, идут в зоопарк только ради меня. Пришли, говорят, на Минотавра. Табличка на моей клетке гласит: Минотавр, единственный в мире, достояние республики. Я не умею читать, да мне и не видно, но все же, подходя, читают, и некоторые – вслух. Другой бы на моём месте зазнался. Однако ирония, в том числе направленная на себя, хранит меня от глупости. И потом, слово «единственный» вызывает во мне скорее печаль, чем гордость. Единственный, один, в замкнутом пространстве, шесть метров туда, шесть метров обратно, и некому руку подать.