Лабиринт. Поэма в прозе

Что ищет солдат в чужом ему городе? Цель у него есть, но она смутна. Подмышкой у него жестяная коробка из-под обуви. Что в ней? Он дорожит ею и, попав в госпиталь, кладёт её под подушку, боясь кражи. Нет, в коробке не бомба, и солдат не шпион-диверсант, как предположил инвалид. Там – письма и личные вещи умершего от ран товарища. Отец товарища выразил по телефону готовность взять вещи сына и назначил солдату встречу. Но солдат плохо запомнил название улицы и час встречи. Он должен передать коробку, но кому и где – неизвестно. Так начинается блуждание, так открывается лабиринт. Ясная цель может быть достигнута, хотя бы теоретически. Неопределённая цель – никогда.

И тут вспоминается Франц Кафка. Бесспорно, Роб-Грийе и Кафка – оригинальные писатели со своими приёмами, но их поиски ведутся в одном направлении. Не случайно Борхес назвал произведения Кафки «гнусными лабиринтами». Этих двух авторов роднит склонность к символу. Лабиринт вполне можно представить как жизнь с её неясной в общем-то целью (родить сына, построить дом и посадить дерево – это для тех, кто не хочет думать), с её подменой чего-то главного мелочами и ненужными подробностями. Мы видим только то, что близко, несколько метров перед собой, только несколько метров. И пятна ружейного масла на руках, заполнившего морщины кожи.

18

От железнодорожного вокзала – к речному. На автобусе. Берёзок что-то было не видать, хотя город назывался Березники. Впрочем, ехали не по городу, а по окраине, мимо огромного завода, из труб которого устремлялся в голубое небо странный дым: жёлтый, малиновый. Мальчик Ваня впервые видел цветные дымы. Они красивы, но словно таят опасность. Мухоморы тоже красивы, но ядовиты.

Ваня стоит на асфальтированной набережной перед толстой цепью. Цепь провисает между двумя столбиками. Металл столбиков и цепи окрашен чёрной краской. Солнце начинает печь в затылок, но от реки тянет свежестью. Сероватая вода слегка волнуется и играет светом. Над ней летают и кричат чайки. К крутому бетонному берегу прибило немного желтой пены и мусора. Ваня различает окурки, спички, обрывки бумаги. Вон, как поплавок, покачивается на волнах бутылка. Она набрала в горло воды, но не настолько, чтоб затонуть. Ваня вспомнил пивную с таким названием – «Поплавок». Видимо, был выходной, и они с отцом гуляли в городском саду. Асфальтовые дорожки сада потрескались. С фонтана и статуи девушки с веслом частично облупилась извёстка. Сад стоял на низком месте, на берегу мелкой речки и слегка подтоплялся, когда по весне открывали заводские шлюзы и речка полнела. Они подошли к журчащей воде, и отец увидел «Поплавок». Наверное, он и раньше знал о его существовании, но не сразу же идти туда, ведь он гуляет с сыном. Теперь можно. Поскольку «Поплавок» был причален к другому берегу, они вернулись к арке входа-выхода, над которой синела надпись «Городской парк культуры и отдыха», немного прошли вдоль дороги, миновали мост и свернули направо. Налево же начинался бетонный забор-ограждение Александровского машиностроительного завода.

Ваня ел пирожок с капустой и смотрел на дно сквозь бегущую воду. Возможно, пирожок был с другой начинкой. Но вряд ли это было мороженое или пирожное: пивная не для детей. Дно устилал песок, галька и довольно крупные валуны. Местами чуть извивалась длинная зелёная трава, натянутая течением. Разговоры, сливающиеся в общий гул, клубы голубого дыма, смутные лица, пол-литровые гранёные кружки толстого стекла. В только что наполненных кружках оседала белая пена. Отец разговаривал с каким-то мужчиной старше его. Они вышли вместе. Пойдём, сказал отец Ване, дядя Федя (или Петя, или как-то ещё) приглашает нас к себе посмотреть телевизор. В бараке, где они жили, у некоторых соседей были телевизоры, но такой Ваня видел впервые. Экран его казался огромным.

Внимание! Объявляется посадка на скоростное судно «Ракета», следующее рейсом Березники–Лёвшино, сказал серебряный громкоговоритель женским голосом. Громкоговоритель установлен в левом углу крыши (вид с набережной) центральной части речного вокзала. Под ним на жёлтой стене фасада нарисован герб страны: выделяются буквы СССР, серп и молот, красная звезда.

Пассажиры заполняют широкий проход деревянной пристани. Она двухэтажна, выкрашена в зелёный цвет, кроме белых наличников окон, а также перил и столбцов, поддерживающих террасы. Отец стоит, положив левую руку на перила и беседуя с какой-то женщиной. Чемодан – возле его ног. На нём – коричневый костюм; пиджак расстёгнут, ворот сорочки – тоже; широкие брюки на тонких ногах слегка колеблются ветром. Волосы, зачёсанные назад, открывают залысины и прикрывают плешь на макушке. Из-под левого рукава немного выглядывают часы «Заря», пристёгнутые к запястью чёрным кожаным ремешком. Ниже циферблата, на кисти – синяя татуировка: восходящее солнце (полукруг с пунктирами лучей) над равниной в виде прямой линии; под линией – надпись «север». Мальчик Ваня слышит слова отца, обращённые к женщине: я красивых таких не видел. Как поплавок, покачивается на волнах бутылка. Она набрала в горло воды, но не настолько, чтоб затонуть. Женщина, склонная к полноте, молчит. Лицо её смуглое, негладкое, на щеке, у носа – бородавка. Глаза и губы навыкате. Почему отец назвал её красивой? Мама гораздо лучше.

Раздаётся команда: отдать швартовы! Натяжка толстых канатов ослабевает. Два молодых человека в тельняшках быстро снимают петли концов с чёрных металлических кнехтов. Мотор включен. «Ракета», дрожа, начинает отдаляться от пристани, к бетонному основанию которой прибиты автомобильные шины. Постепенно набрав скорость, судно своей передней половиной отрывается от воды, становится на крылья, успокаивается. Ровный тихий гул почти не ощущается в салоне. Женщина плохо поддерживает разговор, и тот потухает. Паузы в речи отца делаются длиннее. Ване скучно смотреть на реку из окна, и он выходит на открытую корму.

Здесь весело! Дует ветер, из-под кормы летят брызги и пена. Металлическое полукружное сидение, стекающее с кормы двумя волнами, мокро от брызг. Жизнь у водной пены короче, чем у пены пивной. За «Ракетой» летят и кричат чайки. Никто не бросает им хлеб или другую пищу, а они всё равно сопровождают судно. Как дельфины. Быть может, они ныряют за рыбой, оглушённой винтом?.. «Ракета» обгоняет маленький буксир, тянущий вниз по Каме два сцепленных друг за другом огромных плота. Как ни сбивают брёвна вместе, некоторые стволы отрываются от плотного коллектива и плывут отдельно. Такие «индивиды» опасны для скоростного судна. Бревно набирает влагу и начинает тонуть. Хорошо, если оно погрузилось частично и торчит из воды одним своим концом. Его можно заметить и обойти. А если «топляк» скрылся от зоркого взгляда и затаился на малой глубине?.. Как бы в подтверждение этих мыслей в днище «Ракеты» что-то ударило. Но в этот раз обошлось без поломки.

Отец дремлет в кресле. Левая рука его лежит на подлокотнике. Из-под рукава немного выглядывают часы «Заря», пристёгнутые к запястью чёрным кожаным ремешком. Ниже циферблата, на кисти – синяя татуировка: восходящее солнце (полукруг с пунктирами лучей) над равниной в виде прямой линии; под линией – надпись «север». Контур медведя, стоящего на равнине, выходит задней частью за солнечный полукруг. Медведь поднял голову, как бы к чему-то принюхиваясь. В костюме отца явно не хватает галстука. Но работяги чуждаются этой интеллигентской части гардероба. К тому же для галстука нужна не столь пёстрая рубашка.

Следуют остановки: Майкор, Пожва, Городище. Или в другой последовательности. Не важно. Их цель – Чёрмоз. Откуда такие странные названия? Что они обозначают? Отец объясняет Ване, что это коми-пермяцкие названия, что русские жили здесь не вечно, они сюда пришли. Женщина выходит раньше. То ли в Пожве, то ли в Майкоре. Не важно. Отец провожает её до трапа. «Ракета» окрашена в белый цвет. Лишь ватерлиния, край борта и основание рулевой рубки обозначены синей полосой. Слово – «Ракета» – также написано синей краской.

Сбросив скорость, судно ложится всем днищем на воду и, дрожа, медленно подплывает к деревянной пристани с надписью: Чёрмоз. Дорога от пристани ведёт немного вверх и выходит на главную улицу города. Речной галькой покрыта улица Ленина. По бокам – дощатые тротуары. Слева – запущенный городской парк (гуляет ли в нём кто?). В парке – ещё более заброшенная нерабочая церковь с зелёным куполом. Справа последовательно – овощной базар, каменное здание быткомбината, магазин Промтовары. Центральная улица протянулась вдоль большого длинного оврага. Часть оврага, которая ближе к Каме, заполнена водой и представляет заросшее водорослями озерко, разбитое на две части земляной насыпью с дорогой на ней. Можно пойти по этой дороге, а можно последовать улицей Ленина дальше и перейти овраг по деревянному пешеходному мостику.

Их цель – дом за номером 57 на улице Коммунистической. Бревенчатый, одноэтажный, смотрящий на улицу тремя окнами. Перед окнами – маленький палисадник, где растут на длинных стеблях цветы. Слева от дома – двор-пристройка с широкими деревянными воротами. Когда отец жил здесь и работал шофёром, он открывал ворота и загонял во двор свой уазик, обтянутый сверху и сзади брезентом и почему-то прозванный «бобиком». Через канавку для стока воды, шедшую вдоль улицы, и на земле перед воротами отпечатывался след протектора. Теперь следа не было. Ничто не мешало расти траве. Лишь дед подкашивал её раз-другой за лето. Крыша дома и двора покрыта железными листами, выкрашенными в красно-рыжий цвет. Через канавку, мимо лавочки, стоящей сбоку палисадника, до наружной двери ведёт серый дощатый настил. Дверь, как и ворота, тоже от времени посерела. На ней – железное кольцо, потянув вниз за которое, можно её открыть, если она не заперта дополнительно на внутренний засов.

Войдя, оказываешься во дворе. Справа, в непосредственной близости – стена дома с одним окном, в которое видна часть кухни. Уже подросший Ваня приедет на каникулы один. Наружная дверь изнутри не будет закрыта. Он войдёт и, забравшись на цоколь, заглянет в это окно. Бабка соберётся спуститься в подпол, отодвинув за железное кольцо квадрат пола. Она встанет на приставную лестницу и погрузится уже по пояс, когда в стекло постучится внук. От радостной неожиданности бабка оступится, упадёт и сломает ребро. Что не может испечь любимых внуком шанег, будет жалеть она. А Ваня – что дал о себе знать в столь неподходящий момент. Слева – пустое место двора, отгороженное от прохода в дом штакетником. Весь двор не только крыт сверху, но и застелен досками внизу. Идёшь по проходу вдоль стены, поднимаешься по нескольким ступеням крыльца и, свернув направо, открываешь дверь в маленькие сени. Оттуда другие двери ведут: одна – в чулан (прямо), другая – непосредственно в дом (направо). В левой стене сеней – небольшое оконце с видом на огород. Видно отчасти парник – прямоугольник с полуметровыми кирпичными стенками, прикрытый деревянными застеклёнными рамами, несколько грядок, две красно-рыжие металлические бочки для дождевой воды, стоящие у стены выступающего в огород двора.

Циклоп как бы разделён надвое: торс его гол, а ноги одеты в густую рыжую шерсть. Они полусогнуты вперёд в коленях и назад в голенях; заканчиваются массивными копытами. Неудивительно, что походка циклопа порывиста и неуклюжа. Как он вообще двигается на этих конструкциях? Грубая кожа его красно-коричневого оттенка пупырчата. Голова на мощной, как у быка, шее наклонена вперёд. Уши заострены кверху, что составляет единый стиль с рогом. Правда, рог в отличие от ушей загнут немного концом назад. Рёв циклопа ужасен.

Войдя в дом, попадаешь на кухню, треть которой занимает русская печь. Она, как и потолок, выкрашена белой краской. Налево, между стеной и задней частью печи находится проём (с порогом, но без двери), ведущий в комнату. Но мы пока пройдём прямо – между печью и железной сетчатой кроватью, заправленной серым одеялом – и выйдем на, так сказать, рабочий пятачок кухни. Здесь, в углу стоит обеденный стол, накрытый клеёнкой; возле него, как раз под окнами, – две табуретки. Окно, что расположено прямо от входа, смотрит на улицу, на палисадник, где растут на длинных стеблях цветы. Во второе окно виден заборчик из штакетника, пустая площадка и поленница дров, заслоняющая стену двора. Бабушка Лиза встанет на приставную лестницу и спустится уже по пояс, когда в стекло постучится внук. Успеет ли испуг смениться радостью узнавания, прежде чем она оступится? По другую сторону уличного окна стоит ещё один стол – кухонный. Напротив него – так сказать, фасад печи, вход в святая святых, в пещерку, загороженную железной заслонкой.

Вход в пещеру (или проход в скале) огромен. Над ним грубо высечено подобие лица: прямоугольники лба и носа, полукруги глаз. Отверстие входа, находящегося под носом, кажется открытым (кричащим) ртом. И в самом деле, не успевает Синдбад приблизиться, как слышит из пещеры страшный рёв.

Перешагнув порог в комнату, оказываешься между ножной швейной машиной «Зингер» (слева у стены) и круглой печью, называемой, кажется, «голландкой», ростом до потолка, подтапливаемой в сильные морозы, когда тепла русской «сестры» недостаточно. Швейная машина похожа на скелет, так как собрана из тонких квадратных полос железа. Она накрыта столь же «дырявой», белой накидкой в кружевах. Бабушка теперь ей почти не пользуется, не то что раньше, когда дом был полон детей, шла война, и приходилось латать старое и самой шить новое. За «Зингером», у стены – сервант. За стеклом – стекло: бокалы, граненые стопки, сахарница с кусковым сахаром и щипцами для его раскалывания. Неровные твёрдые сладкие куски, которые плохо растворяются в воде, которые надо раскалывать, так что осколки летят в разные стороны. Зачем такие сложности, когда в магазинах продаётся песок? Родители Вани пользовались сахарным песком, иногда – рафинадом, чьи прямоугольнички плотно уложены в белую коробку тонкого картона. Бросишь два-три куска в горячий чай, и они рассыпаются, начинают растворяться. Но Ваня не замечал в дедовском сахаре ничего сложного и старомодного. Тот был для него новостью, а значит, чем-то интересным. Интересны были также часы деда, точнее, способ их ношения. Они носились не на руке, а укладывались в маленький кармашек, специально вшитый ниже ремня, ближе к левому карману брюк. Часы не страшно было уронить, поскольку они крепились цепочкой за брючную шлёвку. Часы на цепочке, цепные часы.

Синдбад вошёл в пещеру и увидел страшную преграду на пути к жилищу чародея. Рычал и дышал огнём зеленокожий дракон. Из головы его торчали два винтообразных рога. Благо, дракон находился на цепи, один конец которой цеплялся за металлический ошейник, а другой уходил в отверстие в скале. По подсказке джинна, живущего в лампе и материализующегося из дыма в виде мальчика, Синдбад начал вращать деревянное колесо. Цепь уползала в скалу и тянула за собой дракона, что тому крайне не нравилось. Приблизившись к противоположной стене, Синдбад крался мимо прижатого за шею монстра, который почему-то не воспользовался ни огнём, ни длинным хвостом.

Интересно также радио, висевшее над комодом – чёрная чуть вогнутая тарелка из картона. По её центру – железный кружок. Вращая его, добавляешь или сбавляешь громкость. Чтобы выключить радио, надо выдернуть вилку из специальной (не электрической) розетки. Только одну волну, одну станцию передаёт картонная тарелка. Комод стоит между двумя окнами, выходящими на улицу. Два других окна смотрят в огород. Перед ними кусты малины, далее, у забора – большая черёмуха, рябина и ещё какое-то не ягодное дерево. Левее – бетонный холмик – верх вырытой в земле ямы для хранения картошки, свёклы, моркови. Стенки ямы тоже бетонные. За ямой и левее её – грядки с луком, чесноком, викторией, куст ирги, горох и бобы, вьющиеся на кольях. Но вернёмся в комнату. Между «огородными» окнами стоит стол, накрытый клеёнкой. Вокруг него – три стула. Завершает обстановку двуместная кровать, стоящая за печкой-голландкой у стены, граничащей с кухней. Да, ещё в углу напротив есть тумбочка, где лежат календари, толстые, малоформатные. Дед ежегодно покупает календарь, старые не выбрасывает.

Навстречу вновь прибывшим из-за стола встали хозяева и гости. Сестра отца Ольга внимательно осмотрела Ваню. Коренастый, заметила она. Ваня смутился, тем более что к нему подбежало приятное существо его возраста, в коротком платьице с нарисованными цветами, кажется, анютиными глазками. Глаза черноволосой дочери тёти Оли были чайного цвета и весьма подвижны. Их, Ваню и Зину, тянуло друг к другу. Тем более что других детей тут не было. Они уединились в огород. Смеялись. Носились друг за другом вдоль забора по травке, пробегая мимо бревенчатой баньки и нескольких жердей, вверх по которым вился хмель. Они толкались, боролись. Залезали по железным скобам под крышу, на дворовые пристройки, где летом можно было спать, где лежала пара подушек и одеял. Они толкались, боролись. А между тем (остановись, мгновение!) хотелось задержать ладони на этом платье, на этих голых руках, хотелось прижаться к этому телу. Но мальчик стеснялся и скрывал стеснение за грубоватостью.

Постелили на полу, головой к комоду. Девочка легла в центре, её мама и мальчик – по бокам. Выпивший отец не преминул заметить: Ванька будет спать с Зинкой! Мальчик, как только лёг, отвернулся от девочки, та же, напротив, смотрела ему в затылок. Он чувствовал её взгляд. Как хотелось повернуться и обнять её, но проклятая застенчивость!..

В задней части двора стояли шеренгой небольшие пристройки-помещения. От выхода в огород, справа налево: мастерская, холодный погребок, хлев (бывший, поскольку никакой скотины там теперь не содержалось), наконец, уборная. Из центральной доски дверей уборной выпал сучок. Лёгкое беспокойство охватывает Ваню. Он вспоминает сортир типа М, Ж, построенный при его бараке. Кто-то из М (пацаны или молодёжь) прорезал перочинным ножом в дощатой стенке дырку, чтобы подглядывать за Ж. Но тут, в дедушкином доме нет соглядатаев, и Ваня успокаивается. Он закрывает дверь на крючок и поднимается на помост. Под круглой деревянной крышкой – круглая дыра в полу – вид на выгребную яму. Выгребная яма кишит жизнью: в жёлто-коричневой массе, там, где пожиже, шевелятся белые червячки. Ваня знает: это личинки мух. И ему странно, что такие неказистые отвратительные твари со временем преображаются, меняют форму и обретают крылья. Хотя и остаются тварями. Приспустив штаны, мальчик садится на корточки. Взгляд его попадает на дверь, и вдруг он видит, что дырка в двери ожила. Глаз!

Огромный, налитый кровью глаз циклопа заглянул в расщелину, где укрылись Синдбад и чародей. Синдбад ткнул в него горящим факелом. О, как взревело чудовище!

Возмущение и стыд переполняют Ваню. Он хочет крикнуть: перестань, уйди! – но язык не слушается. Но кто этот соглядатай? Взрослые не могут. Значит, остаётся только…

Ваня входит в дом. Кузина Зина смотрит на него как ни в чём не бывало. Впрочем, холоднее обычного, гораздо холоднее. Он же краснеет и не имеет сил поднять на неё глаз. Прошла любовь, увяли помидоры!.. Но как она могла!? А ещё девочка! Даже он, мальчик, не позволял себе такое. И что она хотела лицезреть? Его кончик? Или то, как он испражняется? Малоприятная картина. Древнегреческий философ сказал: ч т о естественно, то не безобразно. Дурак! Дикие они ещё были, эти древние. И нужно было пройти сквозь средние века, вплоть до новых времён, чтобы стало стыдно, чтоб понять, что многое из естественного выглядит крайне безобразно. Если она хотела лицезреть его пол – могла бы просто попросить об этом. Он бы, конечно, застеснялся. Но покажи она ему, так сказать, пример, покажи она своё межножье, скорее всего, он бы ответил любезностью на любезность. А теперь – всё! Прошла любовь, увяли помидоры. Ангелок оказался чертёнком. Мир стал утрачивать чистоту… Конечно, Ваня не думал обо всём этом, ведь он был ещё маленький. Но он это чувствовал.

Утро. Быть может, часов восемь. Часть оврага, которая ближе к Каме, заполнена водой и представляет заросшее водорослями озерко, разбитое на две половины земляной насыпью с дорогой на ней. Мальчик проходит по насыпи и сворачивает к воде направо. Эта дальняя от реки часть озера заросла сильнее; трава выходит на поверхность. Тогда как ближний по отношению к Каме водоём почти гладок. На его берегу построено дощатое сооружение для полоскания белья: мостки, стены, крыша. Мальчик разматывает удочку и достаёт из консервной банки красного червяка. Как бы сознавая свою трагическую судьбу, червяк извивается, выскальзывает из пальцев. Но судьба неумолима, тело червяка почти полностью скрывает крючок и принимает его изогнутую форму. Над гладью воды поднимается лёгкий пар. Свинцовое грузило плюхается в «окошко» среди травы. Но поплавок не встаёт. Надо сбавить глубину. Вытащив снасть, Ваня опускает поплавок примерно сантиметров до 70-ти от наживки. Теперь тот принимает вертикальное положение и среагирует на поклёвку. За спиной, со стороны главной улицы – улицы Ленина – звучит музыка. Голосом Валерия Ободзинского репродуктор, повешенный на двухэтажном каменном здании быткомбината, поёт: «Эти глаза напротив чайного цвета». Глаза черноволосой дочери тёти Оли были чайного цвета и весьма подвижны. Ваня и Зина толкались, не больно стукали друг друга. А между тем (остановись, мгновение!) хотелось задержать ладони на этом платье, на этих голых руках, хотелось прижаться к этому телу. Остроумный с уклоном в пошлость народ слова песни переделал: «Эти глаза не против». Оказался не прав народ. Огромный, налитый кровью глаз циклопа заглянул в расщелину. Поплавок задёргался мелко и часто. Вьюнки дрочат, подумал Ваня. Эта скруглённая, то есть не имеющая ширины, гладкая рыбёшка почти чёрного цвета ни на что не годилась. Разве голодная кошка могла её съесть. Кошки в дедовом доме не было, и Ваня вьюнков выбрасывал. Впрочем, подсечь их было не просто. Они не заглатывали червяка, а тыкались в него, покусывая и придавая ему непотребный вид. Наконец, клюнула настоящая рыба. Поплавок медленно пошёл в сторону и скрылся под водой. Ваня вытащил на берег золотую рыбку – 15-тисантиметрового карася. Отпусти меня, старче! Что хочешь, для тебя сделаю, взмолилась рыбка. Во-первых, я не старче, я мальчик, сказал Ваня, и потом, что ты можешь сделать? Ну, прокрути время назад, и пусть Зина будет скромной девочкой, не подглядывает и любит меня… Молчишь, нечего сказать, только рот раскрываешь. То-то. Полезай на кукан. Красно-белый поплавок (красный сверху, белый снизу) принимает вертикальное положение.

Небольшим ножом с деревянной ручкой бабушка выпотрошила карасей, соскоблила с них чешую. Шкворчало в сковородке подсолнечное масло. Некоторые из рыбок, уже не золотых, попав на сковороду, задёргались. Ну и живучие! – удивился Ваня. Сорога, лишённая родной стихии, та засыпает почти сразу. Окунь держится немного дольше. Наконец, и караси успокоились. «Жареная рыбка, удалой карась, где ваша улыбка, что была вчера-сь?»

С коромыслом на плече и оцинкованными вёдрами в руке Ваня наискосок переходит дорогу. Движение машин и пешеходов здесь не слишком интенсивно, поэтому местами из пыли выглядывает примятая трава. Мальчик поворачивает вертушку и открывает штакетниковую дверь в штакетниковом заборе. Колодец находится между двумя домами, один из которых двухэтажный, может быть, единственный такой на Коммунистической улице. Надо приложить усилие, чтобы открыть сплошную дощатую дверь колодца, тем более что она полулежит, наклонена в 45 градусов. К верхнему бревну сруба прибита широкая толстая доска, на которой стоит колодезное ведро. Специально сваренное, оно гораздо массивнее Ваниных, оцинкованных. Теперь оно стоит в стороне, но наполненное водой приземляется по центру доски, отчего там белеет вмятый контур круга. Ваня смотрит вниз колодца и на глубине 10-12-ти метров видит поблёскивающую воду. Стенки из бруса почернели от сырости и времени. Мальчик представляет, что будет, если упасть в колодец. О воду, возможно, не разобьёшься, но там может быть мелко, каких-нибудь полметра. И тогда ты ударишься о дно. Если окажется достаточно глубоко, и ты выплывешь – будешь плавать в ледяной воде, хватаясь за гладкие, скользкие стенки, пока не умрёшь от переохлаждения.

Буржуинский агент № 518, дядька лет пятидесяти, одет в чёрные штаны и чёрную рубаху навыпуск, подпоясанную бечёвкой. На голове его золотится соломенная шляпа, на ногах – аналогичного цвета лапти и белые обмотки. Наискосок через плечо свисает на тонком ремне кожаная коричневая планшетка. Дяди́на, как называет его дед, держит в каждой руке по револьверу. Он ходит по периметру колодца, к верхним брёвнам которого прибиты широкие толстые доски, и, глядя на все четыре стороны, высматривает военную тайну красных. Дед сказал ему, что военную тайну можно видеть. Но, понятно, что агент ничего не видит, кроме степи с её невысокими холмами, кроме белеющей просёлочной дороги и нескольких хат, глинобитных, побеленных, с золотой соломенной крышей. Ничего не вижу, говорит дяди́на. Так тебе холм заслоняет, говорит дед, шагни правее. Агент оступается и летит в колодец. Вода в нём черпается с помощью журавля: два шеста и бадья на верёвке. Судя по длине верёвки, колодец неглубок: метра три. Дед опускает бадью и бьёт ею по чему-то твёрдому, должно быть, по голове буржуинского агента. Бьёт и приговаривает: Не увидишь и не узнаешь, проклятый дядина. А главное, если бы ты ещё немного пожил, всё равно бы не понял, в чём наша сила и есть ли она, тайна, которую вы все так ищете.