- -
- 100%
- +
Редактор Татьяна Геннадиевна Дмитриева
© Амаяк Павлович Тер-Абрамянц, 2022
ISBN 978-5-0056-9484-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Игры с морским горизонтом
С детства меня всегда привлекал морской горизонт, с тех самых ранних дней в Эстонии, когда мама меня выгуливала у памятника «Русалке» или летними днями на пляже Пирита.
Позже это был черноморский горизонт. Эта безупречная прямая линия, где сходились небо и вода будто таила какую-то загадку, и мне казалось, что я смогу смотреть в ту даль бесконечно: мне чудились дальние страны, тропические острова с высокими пальмами, белые паруса… Фантазия легко несла меня по счастливым волнам в неведомое.
И что ты там не видел? – удивлялся Валера. Белый прогулочный теплоходик нёс нас вдоль берега Крыма. Валера предпочитал смотреть на берег, тем более, что едва ли не каждые 10—15 минут там появлялись интересные объекты, о которых неутомимо вещала судовая радоиточка. С утра мы вышли из Алупки и теперь миновали, Ялту, Гурзуф, Алушту. Редко какой русский писатель, не посетил эти чудесные берега: Пушкин, Чехов, Лев Толстой, Бунин, Горький и рангом меньшие Сергеев-Ценский, Лавренёв…
Я всё же слушал радиоточку вполуха, на минуту оглядываясь на берег, а потом снова взгляд мой приковывал горизонт, тем более, что после Алушты берег до Судака стал довольно пустынен и однообразен. Но неожиданно открывшиеся впереди живописные скалы Судака заставили нас вспомнить Италию, в которой мы не были, но откуда-то, знали, не сговариваясь, что её живописность выглядит именно так! Я дышал влажным солоноватым ветерком и не мог надышаться.
Я, конечно, жалел, что век парусов ушёл в безвозвратное прошлое. И не один я: на полотнах Айвазовского, которые я видел, не было ни одного парохода, хотя вторая половина жизни великого волнописца пришлась на время освоения морей железными пароходами: не вдохновляли. И в свою страну писатель Александр Грин допускал лишь парусники…
Но мне всё же удалось увидеть настоящий парусник! Это случилось не в Крыму, а в Сочи, куда меня привезла на летние каникулы мама. Мы загорали на пляже, когда в море появилось фантастическое зрелище: огромный белый парусник в великолепии всех распустившихся, как огромный пион, парусов двигался по направлению к порту. Мы с мамой быстро оделись и зашагали к морвокзалу. Не одни мы были такие любознательные: вся пристань была запружена народом, движущимся в том же направлении, что и мы. Однако на причал никого не пустили, но сказали, что можно приходить смотреть парусник вечером.
И в тот вечер мы стояли в толпе посреди причала и смотрели на парусник. Это был учебный барк «Товарищ» с курсантами морских училищ. Курсанты были одеты как матросы, только вместо бескозырок были аккуратные фуражечки с якорем над лаковым козырьком. Офицеры щеголяли в белых кителях. Мы смотрели снизу на них, как на небожителей, да оно почти так и было, учитывая ту высоту, на которую приходилось лазить курсантам по мачтам. Вход на трап охранял курсант, почти мой одногодка. Как я ему завидовал! Из толпы ему задавали какие-то вопросы и он вежливо отвечал. Осмелился и я спросить, куда пойдёт парусник и парнишка как-то обыденно ответил: «В Венецию». Я отошёл полупьяный от счастья и гордый тем, что мне удалось поговорить с курсантиком, и от представления этой сказочной Венеции, где мне, как я думал, никогда не суждено побывать (а жизнь повернулась так, что всё ж побывал!). Люди на причале смотрели вверх на палубные надстройки и хитроумные переплетения такелажа. Сколько же надо умения, чтобы управлять тким огромным числом парусов, сколько физических сил и смелости необходимо проявлять ежедневно матросам, чтобы карабкаться по вантам и реям! И до сих пор кажется необычным, что парусное судно может плыть против ветра! Человечество обрело это умение лишь в средние века, благодаря изобретению косого, латинского паруса. Имя его изобретателя, как и имя изобретателя колеса осталось человечеству неизвестным, хотя оно произвело такую же революцию в возможности путешествовать по океанам, как колесо в возможности передвижения по суше. Именно этому косому парусу человечество обязано открытиям Америки, Австралии, тропических островов, полному изменению мира, уж не говоря, что на наших столах есть картошка, помидоры, подсолнечное масло и ещё много что. Пока остаётся в разных флотах хотя бы по одному паруснику, эта наука играть ветрами и даже перенаправлять ветра с паруса на парус ещё жива, а уйдут последние парусники на вечные стоянки, переоборудованные под рестораны и уйдёт навсегда это великое веками накопленное мастерство ловцов ветра. Есть конечно, ещё одно- двукрылые яхты, что сохранят главный принцип обуздания ветра – немало я их повидал в Таллинском заливе.
А на закате следующего дня, мы видели, как парусник «Товарищ», уходит в море. Мы стояли с мамой на набережной, небо было розово-фиолетовым с красным шаром солнца. Барк уходил, распахнув все паруса, воспользовавшись попутным бризом с гор. Прямоугольные паруса и корма слились в единую высокую серую тень, чуть накренившуюся вправо. А там, за горизонтом не просто Болгария, а нечто большее – Иное!
На море мы выезжали едва ли не каждое лето, почти всегда с мамой, боявшейся каких-то кальцинатов в лёгких, которые были обнаружены у меня в туберкулёзной детской больнице. Но перед последним выпускным классом на море меня возил отец, на турбазу под Анапой. Там я иногда совершал одинокие прогулки по окрестностям и, конечно, меня привлекал самый высокий бурый холм над посёлком, виноградником и турбазой, на склоне которого были выложены белыми камнями видимые издалека буквы: «СЛАВА КПСС» и «ЛЕНИН». Именно в то лето советские танки вошли в Чехословакию, моё отвращение к коммунистическим обманам окончательно оформилось, и мне захотелось эти дурацкие буквы разбросать. Я откинул один камень от Ленина, но продолжать «святотатство» не стал – камней было слишком много, а хотелось на вершину.
Я взошёл на вершину и обратился к морю. Здесь оно открывалось во всю свою даль и ширь! И отсюда была видна чёткая линия горизонта, и он был настолько длинным, что глаз смог уловить его намечающуюся окружность, но обнаружить эту намётку на окружность неподвижного сектора зрения не хватало и, чтобы ухватить её, приходилось быстро перемещать взгляд слева направо или справа налево. Так я впервые увидел, что земля круглая, воочию!
В школьные годы меня возили на море едва ли не каждое лето, и я удивлялся почему родители моих друзей не возят их также на море каждое лето, ведь с ними было бы веселей – Вову Деменкова, Валеру Пушкова, Виталика Вайсберга… Мне не приходило в голову, что в у Володи Деменкова, отец которого ушёл в другую семью, оставив и сына, и старшую сестру Вовы красавицу Жанну, могло просто не хватать денег на питание. Родители же Валеры Пушкова укатывали на юг сами, оставляя Валеру в Подольске на попечение старшой сестры, а Виталика Вайсберга его папа Александр Яковлевич отправлял в Винницу порадовать свою маму внуком и откормиться плодами щедрой украинской земли.
Только поступив в институт, Валера Пушков смог поехать впервые на море по студенческой линии. Только тогда он впервые увидел море и написал мне восторженное письмо, в котором звал в студенческое общежитие в Алупке. И я, не раздумывая, поехал к нему. Я вышел из поезда в Симферополе, откуда была налажена троллейбусная линия до Ялты, а оттуда было рукой подать до Алупки.
Когда троллейбус оказался на перевале мне открылась фантастическая картина. Небо и море сливались в единый голубой эфир посреди которого висел белый кораблик. Полмира занимал этот летучий голубой эфир и лишь у самой извилистой кромки суши зеленоватым блеском вода выдавала свою материальность, а горизонт обозначился позднее, когда мы спустились ниже.
Оказаться в открытом море, где вообще не видно никаких берегов было почти такой же моей мечтою, как и попасть заграницу, куда мне был запрещён выезд навек, как и почти всем советским гражданам, не принадлежащим к номенклатуре: даже в Болгарию, про которое существовала поговорка «Курица – не птица, а Болгария не заграница!», бдительный КГБ советских граждан не очень выпускал, особенно молодых парней, как я, с высшим образованием. Круизы же на теплоходах вдоль брегов Крыма и Кавказа по нашим портам были в большом дефиците и слишком дороги.
В тот отпуск я решил посетить Одессу, а оттуда, если возможно, морем добраться до Крыма – в Севастополь или Ялту. Вот на этом пути был довольно большой кусок нейтральных вод, максимально удалённых от берегов. И к моему удивлению, пока это допускала тихая летняя погода, существовали регулярные морские рейсы на предназначенных для рек «Кометах» с подводными крыльями.
Я покинул замечательную Одессу солнечным ярким утром, а часа через два берега исчезли – мы оказались в нейтральных водах: куда ни посмотришь, вокруг только горизонт, кажущийся слегка приподнятым: мы будто оказались в центре голубого чайного блюдца. Здесь, в нейтральных водах, нас встретила находка так не соответствующая этому яркому солнечному дню: раздутый как резиновая кукла почерневший человеческий труп без головы, вместо неё какой-то белый шлейф тянулся бородою вглубь. Труп едва колыхался на воде, а маленькие синие волны с безразличной весёлостью ласкали коричнево-чёрное ужасное тело. Любопытные к смерти люди столпились в проходе между двумя салонами «Кометы». Низкорослая толстушка блондинка на каблуках, с бессмысленно радостными светлыми глазами пыталась подпрыгивать повыше, чтобы увидеть труп за высоким бортом. А я подумал как просто убить человека в море: неожиданно скинуть с высокого борта круизного лайнера, например, вечером, когда почти все пассажиры в ресторане, где играет музыка и танцуют, а в галерее вдоль борта, кроме двух людей никого – тут и порочный соблазн лёгкости исполнения есть! Один лишь удар о воду с высоты непременно оглушит жертву. Возможно он был без головы из-за того, что его затянуло под теплоходные винты… Что это был за человек, почему его убили – теперь это не узнает никто и никогда – это только в кино и в книгах всему даётся окончательное объяснение.
Сделав круг, капитан вновь повёл Комету дальше и через полчаса на горизонте появилась голубая полоска суши. «Мыс Тарханкут», – сказал стоящий рядом мужчина, и горизонт обрёл свои обычные свойства.
А однажды случилось так, что я потерял горизонт. Случилось это в том же Крыму летом, в Алупке. По неписаной традиции многие молодые курортники в последний вечер перед отъездом прощаются с морем, купаясь голышом. Чаще это весёлое мероприятие совершалось коллективно, в пику свехпуританской советской идеологии, считавшей «неприличным» всё, что касалось обнажённого женского тела, но я должен был уезжать раньше моих друзей, и пришлось совершить этот ритуал в одиночку. Когда стало вечереть, захватив полотенце, я вышел из общежития и минут через десять очутился в маленькой безлюдной бухточке меж скал. Вода в этот миг была тихая и неподвижная, как зеркало – ни одной, даже самой крохотной ряби. Я разделся догола и стал входить в воду, которая сначала показалась прохладной, но когда я погрузился по подбородок, она уже казалась вполне тёплой, сродственной, как наверное сродственна жидкость амниона для плода. И в самом деле, в этом нет ничего удивительного, ибо солевое соотношение морской воды близко к соотношению солей в человеческой крови, что, кстати, позволяло её во время войны вливать раненным вместо донорской крови! И наша тяга к морю – зов архаичных предков вышедших из моря! Я поплыл, раздвигая перед собой руки: вода и небо впереди слились в оранжево-розовый космос и присутствие воды угадывалось лишь по разбегающимся от гребков крохотным и быстро исчезающим волновым дугам впереди, а дальше – золотисто-розовая счастливая бездна.
Неожиданно я почувствовал как вдоль моего левого бедра явственно прошло что-то прохладное и мягкое. Я ясно осознавал, что в Чёрном море не може быть никакой опасности для человека, а для дельфинов уж слишком близко от берега, и всё же стало немного жутковато, пока я не сообразил, что это поток воды возникший от гребка моей руки в полностью неподвижной воде.
Оглянулся и увидел ожерелье огней в темноте вдоль берега и моё сознание получило опору.
Приходилось уезжать домой в далекий от моря, дымящий заводскими трубами Подольск, но теперь не только я искал горизонт, но сам и горизонт меня не отпускал, время от времени приходя ко мне – в снах. Будто в нашей квартире обнаруживается почти забытая дверь в комнатку-кладовку со старой мебелью. А из неё дверь на лоджию, откуда открывается вид на голубой язык морского залива. И меня всякий раз охватывал восторг и недоумение: как же мы до сих пор жили, не замечая существующего совсем рядом чудесного!?
Бремя первых
Когда рассматриваешь фотографии двух землян – первого человека вырвавшегося в космос и первого человека ступившего на Луну, удивляешься их необыкновенной схожести: они будто родные братья – круглоголовые, с внимательными глазами, в которых спокойствие и уверенность и, конечно, улыбчивость, которую с детства отмечали у Нила («рот до ушей») и улыбка Гагарина. Разница в том, что Гагарину было 27, когда он задорно крикнул своё «Поехали!», а Армстронгу уже 39, когда он произнёс – «Маленький шаг человека и гигантский шаг человечества!». Нил к своей победе прошёл все ступени лётчика – десятки боевых вылетов в Корее, испытания самых современных самолётов, не раз рисковал, и жизнь ему спасала лишь мгновенная реакция. Мгновенную реакцию продемонстрировал и Гагарин, когда при спуске его капсула смертельно закрутилась. И слава, обрушившаяся на них была сравнима: приходилось за 40 дней посетить два десятка стран и бесконечно пожимать руки людям вокруг – сотням людей в день, тысячам и улыбаться, улыбаться, улыбаться… Оборотная сторона известности: человек перестаёт принадлежать себе: бесконечные торжественные рауты, встречи, интервью… Сотни и тысячи рукопожатий, от которых рука может отвалиться и постоянную улыбку надо держать до судороги лицевых мышц! Люди с иной психикой, наверное, могли бы стать мизантропами. Через два года у Нила наступило что-то вроде депрессии, ему захотелось быть обычным человеком, но слава не давала: где бы он ни появлялся – восторженные крики, рукопожатия. Миф вытеснял обычного человека, мешал нормальному общению и жизни. И Армстронг ушёл от людей, купил ферму на Среднем Западе, обнёс её колючей проволокой, стал выращивать бычков и какие-то злаки. Была ещё одна причина его печали: он достиг высшей возможной точки как пилот и астронавт. Дальше шагать было некуда, а писать мемуары он, видимо, был не мастер, да на этом поле всё сделали уже вездесущие журналисты. У Гагарина же после всей кругосветной гонки славы оставалась мечта снова подняться в Космос, у него ещё было куда шагать, но Политбюро запретило ему летать, превратив в национальное достояние, музейную вещь. Однако люди ещё не успели Юрия утомить. Мой друг, отец которого работал в те годы швейцаром в «Национале», рассказывал. Однажды у них появился Гагарин и, конечно, масса народа с ним. Сослуживцы швейцара (другие швейцары, повара и прочая обслуга) страстно захотели получить автограф, а их было целых 25! Они понимали, насколько это дело может быть надоело герою и отрывать его от своей жизни стеснялись. Но отец моего друга был самым представительным, и ему вручили все открытки – попробуй, дядя Володя, авось тебе не откажет! Улучив момент, дядя Володя подошёл к Юрию Алексеевичу и крайне осторожно, с извинениями попросил космонавта дать автограф. «Вы уж извините, – сказал, протягивая открытки – здесь целых двадцать пять!» «Папаша, да хоть сто! – весело воскликнул Гагарин, – если это людям радость приносит!»
Выполняя приказ
Военком города Ворошловограда Нечипоренко сидел за письменным столом, охватив голову. По левую руку на столе был чёрный телефон, по правую лежал пистолет системы тэтэ. Дверь в комнату открылась, и на пороге появился рыжеусый старшина Головков, стреляющий бешеными светлыми глазами.
– Ну? – только спросил он. Военком опустил руки и, посмотрев на старшину, ответил:
– Телефонограмма получена, всеми силами выдвигаться на станцию и удерживать.
Краснолицый старшина ещё гуще покраснел:
– А чем удерживать? Одно пацаньё у меня во дворе, многие винтовку в глаза не видели.
– Вот и не увидят – наши, когда из города уходили, весь арсенал обчистили, а что не смогли унести, так разбили или погнули, чтоб фрицам не досталось.
– Здорово! – зло ухмыльнулся старшина и шмыгнул своим картофельным носом.
– Я пытался объяснить, а меня матом покрыли… Приказ, орут, и всё тут: любой ценой станцию удержать… Понимаешь, «любой ценой», а не исполнишь – трибунал!
– Господи! Так пацаньё ведь! А я попробую звонить?..
– Связи нет.
– Твою мать! – выругался старшина. – Ну что делать-то, Иваныч?
– Сам не знаю, а приказ не выполнишь, сам знаешь…
– А это зачем? – кивнул старшина на тэтэ.
– Мне приказа отступать не было, а немец прёт… сам знаешь…
– Так ведь на убой пойдём! – простонал старшина, потом будто что-то вспомнил. – А може у него, начальства-то, хитрость такая задумана, нами внимание отвлечь, а самим вдарить…
– Шо за хитрость такая, шо несешь, ты где голову у начальства отыскал?
– Так шо делать-то… – растерянно спросил старшина.
– Как шо, приказ исполнять, иначе сам знаешь – суд да позор! – военком немного помолчал и достал из карманов галифе папиросы, положил на стол. – Знаешь что, идите-ка вы до станции, а там, как совесть подскажет…
– Понял, – сощурился старшина хитро, и сам подумал: «А там отпущу на усе четыре!..»
– Ну, тогда выполняй, – мрачно пробормотал военком.
Старшина вышел. Военком встал и подошёл к окну: по двору слонялись призывники, некоторые с мешочками с нехитрой снедью, которую им собрали родные в дорогу, многие в рубашках вышиванках – совсем детвора. Вот появился старшина, они неумело выстроились перед ним, видно старшина им что-то говорит, потом встал во главе колонны, и все двинулись со двора. Военком снова сел за стол, будто что-то выжидая и прислушиваясь к странной тишине, поглядывая на портрет Сталина, будто испрашивая у него совета. Несколько раз поднимал телефонную трубку, но трубка молчала, несколько раз брал пистолет и, повернув к себе, вглядывался в дуло, будто ожидая что-то там узреть. Прошло около получаса. Вдруг тихий стук в дверь.
– Входи! – крикнул военком.
В комнату вошёл седой и широкий человек в белом кителе и белой фуражкой в руках. Встал посреди комнаты молча.
– Что хотел? – спросил военком, приглядываясь к человеку и отмечая некоторое его сходство с портретом вождя на стене – и усы такие же, и нос… – Грузинец что ли? – спросил военком.
Человек отрицательно мотнул головой:
– Не, армянин… Авдей Таривердович Мелконов зовут меня.
– А, – несколько разочарованно протянул военком. – Ну, какое дело?
– Повестка пришла, сыну моему, – человек протянул военкому бумажку. Военком прочитал: «призывнику Григорию Авдеевичу Мелконову явиться к… утра в райвоенкомат для прохождения действительной службы.». Военком поднял глаза:
– Ну а сын-то где?
– Товарищ, – умолительно взлянул на него Авдей, – у меня старший сын уже в Красной Армии, финскую прошёл, а счас не знаю где, живой ли… Один у нас остался младший, Гриша, жена плачет, не отнимайте надежды… Можно мне вместо сына? Прошу меня мобилизовать! Вы не смотрите на седину, я троих молодых по силе стою, я своё пожил, а ему жить…
– Значит, ты вместо сына хочешь? – удивлённо переспросил военком.
– Да!
Военком с минуту молчал, потом сказал:
– Знаешь что, отец родной, вали-ка ты домой и сына спрячь, здесь немцы вот-вот будут…
И словно в подтверждение его слов со двора донеслось тарахтенье моторов, и военком рванул к окну: во двор въезжали мотоциклы с колясками и на солнце блестели высокие немецкие каски мотоциклистов.
– Давай, давай, уходи! – махнул резко и нетерпеливо военком Авдею. – Только не беги – застрелят. Красноватое лицо Авдея стало свекольным и он, развернувшись, вышел.
Шагая через двор, он еле сдерживал себя, чтобы не побежать. Мотоциклисты громко между собой переговаривались, будто лаяли, и не обращали на него никакого внимания. Когда он уже выходил на улицу, за спиной из здания военкомата донёсся одинокий выстрел, и послышались крики.
Выйдя на пустынную летнюю улицу, Авдей Таривердович всё же не выдержал и побежал, затрусил до ближайшего угла. Завернув, остановился отдышаться в жидкой тени тополя и, сняв фуражку, достал платок и вытер мокрую от пота лысину и лицо. Отдышавшись, зашагал дальше. Город словно вымер: на улицах – ни души. Он старался двигаться ближе к стенам, не привлекая внимания, и вместе с тем, чувствовал, что за ним наблюдают десятки глаз из окошек выбеленных, крытых красной черепицей хат. Стояла напряжённая тишина, не слышно было со стороны станции обычных шипения и свистков паровозов.
Скоро он вышел на привокзальный пустырь с колодцем-журавлём посреди. У колодца две бабы с вёдрами, а к колодцу мужичонка с бородой, согнувшись что-то тащит. Пригляделся – человека за ноги тянет. Остановился, вытер пот, Авдей подошёл и увидел в ряд выложенные тела – мальчишки в хилых одежонках, а тело в военной форме с голыми ногами (сапоги уже кто-то успел снять) лежало поодаль, лицом в сухую траву так, что только затылок был виден.
– Их командир, вишь? – сказал мужичонка, хотя Авдей ничего у него не спрашивал.
– Что тут было, веришь ли, – продолжал мужичонка. – гонялся немец за ними, как за зайчатами на этих мотоциклах и порешил… Они вразброс были по поляне, а я их в рядок, – кивнул мужик на тела, – всё ж не собаки какие, а люди, пацаны, а к смерти надобно уважение иметь… – Стой, – добавил бородатый, не беги… Авдей обернулся.
На тропку, пересекающую пустырь, выходила колонна молодых немецких солдат. Шли, несмотря на ранцы и винтовки за плечами, бодро и весело, многие сняв пилотки, будто возвращались с футбольного матча, где их команда выиграла. Шли, радуясь солнцу, молодости и лёгким победам. Впереди высокий голубоглазый блондин. Он, белозубо улыбаясь, показал рукой на тела у колодца, и в колонне послышался лёгкий смех и возгласы. Потом блондин, скинув ранец и винтовку, кинулся вперёд, к колодцу, его примеру последовали другие. Блондин опередил всех, выхватил у женщины наполненное ведро и побежал, шутливо удирая от пустившихся за ним двух комрадов, держа перед собой ведро на вытянутых руках, потом остановился и под общий хохот стал выплёскивать на них воду. Другое, наполненное ведро пошло по рукам, вернее по высохшим губам. И от этого веселья сердце у Авдея будто камнем придавило и солнце показалось холодным. А женщина стояла столбом, ожидая пока они не наиграются и отдадут ведро. Лицо у неё было каменно неподвижно, плечи покатые, руки длинные от ежедневной тяжкой работы. Вторая женщина, прихватив пустые вёдра, куда-то исчезла.
– Чисто дети малые, – хмыкнул бородатый мужичок, глядя на веселящихся немцев и вдруг, перехватив чей-то взгляд, стал угодливо улыбаться и мелко кланяться, козыряя и повторяя: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!..» Неожиданно к телам убитых подбежала немолодая и прилично одетая женщина, в которой Авдей узнал живущую на соседней улице учительницу. Женщина сдавленно вскрикнула и опустилась на колени рядом с телом сына.
– Тарасик! Тарасик! – запричитала она, сдавленная ужасом, поглаживая голову с чёрными кудрями и красивым белым лицом. Женщина вскинула глаза на Авдея: «Он утром обещал вернуться, обещал, что его не убьют, очень обещал, смеялся! Он героем хотел стать, радовался, что вызвали…». В глазах её зрело безумие, раскачиваясь начала, ласкать мёртвую голову и повторять, заклинать: «Вернись! Вернись! Ты обещал! Ты никогда не говорил неправду! Вернись же! Ты обещал! Ты никогда не обманывал!» А толстенький невысокий немец схватил коромысло и поднял над головой, показывая всем экзотическую невидаль, затем перекинул коромысло через плечи и стал весело приплясывать, вызывая смех, хохот и одобрительные хлопки.
– Вернись! Вернись! – взывала женщина. Авдей одел фуражку и по-стариковски, опустив плечи, побрёл прочь.
Едва он вошёл во двор к нему кинулась жена.
– Ну? Ну?
– Сказали идти домой, Гришку не вызовут…
Гришка лежал в гамаке в придомном садочке и хрустел спелым яблоком, выплёвывая косточки на землю. Завидев отца, он понял, что угроза отступила и загрустил: надо же немцам сюда припереть, значит, сегодня танцев в клубе не будет и он не увидит Райку, с которой почти договорился. Потом Авдей вошёл в дом и позвал жену:
– Сирануш!
Войдя в комнату, он показал на висящее в рамочке над столом фото старшего сына, присланное сразу после финской кампании. Митя был в буденовке со звездой.