Азиатский роман. Необыкновенная история

Глава первая

На вершине горы, в изнеможении упал в траву и вяло размышляю о ситуации, в которую вляпался. Гудят плечи за два дня оттянутые тяжёлой отцовской двустволкой двенадцатого калибра. Любит отец оружие помощнее. А я очень люблю пострелять, поэтому, выходя из дома, для своего лёгкого ружьишка не нашёл ни одного снаряжённого патрона, схватил отцовское. Отдышавшись, с трудом вскарабкался на высокую сосну и осмотрелся, в надежде найти какой-нибудь ориентир.

Дерево покачивается, создаёт ощущение полёта, подо мной величественная тайга раскинулась безбрежным океаном. Восхитительно чист и прозрачен горный воздух, напоенный терпковатыми ароматами живицы и хвои. Далеко-далеко синеют горы одного из отрогов Саянского хребта, смыкаются с небом белыми ледяными вершинами.

И никакой зацепки вокруг, которая подсказала бы путь к дому. Одинаковые, словно близнецы, горные гривы вздымаются крутыми сизовато-зелёными волнами до самого горизонта. За их гребни цепляются, лениво проплывающие, белые облака. Вчера меня накрыл плотный молочный туман такого облака, в пяти шагах ничего не видно, я потерял направление и заблудился.

Вышел-то в лес на часок, поискать кормилицу нашу, блудливую корову Майку. Стоило выпустить с ней телёнка и, поминай как звали, неделю может домой не заявиться. Она-то дорогу найдёт, а я плутаю второй день, позор для таёжника. Узнают в посёлке, тогда в школе не показывайся, будут насмехаться, Иваном Сусаниным прозовут.

Учил же отец: заблудился не суетись, не рыскай по сторонам, так и сгинуть недолго. В тайге много ключей, ручьёв и речушек, которые всегда выведут к реке и людям. Но я легкомысленно, многократно менял направление, рассчитывая, что вот на этот-то раз оно будет верным. Тайга не прощает суеты и беспечности, и внутри уже поселился растущий червь сомнения, который нет-нет, да и зашевелится.

Узкая звериная тропа привела к каменистому руслу пересохшего ручья. От камней, за день нагретых солнцем, на расстоянии веет теплом. Внезапно, из-под ног раздаётся резкое свирепое шипение, словно на раскалённую сковороду плеснули воды. В испуге взлетаю в воздух, перепрыгивая через большую змею, пригревшуюся на тёплых камнях. Высоко подняв голову, рептилия зондирует пространство вибрирующим раздвоенным язычком, готовая сделать молниеносный ядовитый клевок.

Я залюбовался красивым разноцветным узором на её спине. Спонтанное желание разлохматить гадину дуплетом в упор, отомстить за испуг, проходит так же внезапно, как и возникло. Придерживая, осторожно опускаю взведённые курки. Не видя с моей стороны враждебности, змея торопливо уползает. Пусть живёт, тоже божья тварь, не кусает ведь сразу, вначале предупредит шипением: «Стой, кусать буду!» Если на неё не наступишь, разумеется.

Скоро стемнеет, пора устраиваться на ночлег, надо поспать пока тепло. Прошлой ночью выпала роса, было сыро и холодно, глаз не сомкнул. Прямо на тёплые камни расстилаю охапку мягких пихтовых лапок, сверху прикрываю травой, чтобы не кололись и блаженно вытягиваюсь во всю длину.

Таинственный скрип деревьев в ночи съёживает меня в комок, хочется стать меньше, незаметнее. Жутко кричит ночная птица, а в шорохе мышей мнится подкрадывающаяся змея. Вдалеке визгливо рявкает рысь, дикая кошка размером с собаку. Сразу вспомнились рваные глубокие шрамы, исполосовавшие скрюченную спину, даже в бане опирающегося на батожок, Николая Харина. Однажды, он преследовал рысь по глубокому снегу, на лыжах легко догнал её и, сделал неточный выстрел. Хорошо, быстро его нашли, истекающего кровью, обледеневшего, едва откачали.

Отец говорит все боятся, только делают вид, что им нипочём. Если человек совсем ничего не боится, значит с катушек съехал. То, что я не съехал, отрадно, но подавить страх не получается, взвожу оба курка и кладу ружьё под правую руку. Вот за это, от отца бы крепко влетело. Не терпит он, даже малейшего нарушения правил обращения с оружием.

И не змея это шуршит, змея ползёт бесшумно, даже собака не всегда услышит. Проваливаясь в сон, сожалею, что не взял Томика. С ним ничего не страшно, и теплее ночью вдвоём. Да и не заблудился бы с ним. Стоит сказать: «Томик домой!» И он пойдёт к дому самым коротким путём, изредка оглядываясь и поджидая. А как они с Жульбой просились, лаяли, выли, чтобы взял с собой. Отец запретил! Летом таёжный народ выкармливает своих детёнышей, беззащитных перед собаками.

Снится цыганский табор, раскинувший шатры под нашим посёлком несколько лет назад. Мать не любит цыган и наказывает нам держаться от них подальше: могут обмануть, обокрасть, даже околдовать, и детей они воруют. Но непреодолимое любопытство магнитом тянет нас с Колькой в табор.

Наше воображение поражает старая цыганка, сидящая у тлеющего костерка на берёзовом чурбане, возле входа в полинявшую блёкло-зелёную палатку. Она курит длинную закопчённую трубку и у неё самые настоящие седые усы. Курящих баб нам видеть доводилось, но усы!.. Это не укладывается в голове, непонятно и потому жутко, вдруг она Баба-Яга.

И старуха нас заметила.

– Подойди мальчик! – сказала она громким гортанным голосом, глядя на меня чёрными завораживающими глазами. – Не бойся, судьбу твою скажу, денег не возьму.

– Бежим! – Колька дёрнул меня за руку и засверкал босыми пятками, только его и видели.

С опаской, словно кролик, идущий в пасть удаву, приблизился я к цыганке и замер, уставившись на её усы.

– Запомни, что скажу! – сказала она, поймав мою руку цепкими костлявыми пальцами и рассматривая ладошку. – Судьба твоя, ох как перепутанная! В жизни много найдёшь и всё потеряешь: Веру, Любовь, Надежду. Умирать будешь много раз, но у тебя хороший хранитель, проживёшь до глубокой старости.

– П-почему у Вас усы? – преодолевая страх, спросил я.

– Боишься? – хрипло хихикнула старуха. – Был у меня лишь лёгкий пушок на губе, не нравилось. Молодая была, брила глупая, вот и выросли усы.

Приснится же! Ведь я её тогда про усы только хотел спросить, но не решился. А во сне спросил и даже получил ответ.

Утром, решил не блуждать по сторонам, пошёл руслом этого пересохшего ручья, размышляя о пророчествах старой цыганки. Не прошло и года после той встречи, её предсказания стали сбываться. Я уже несколько раз стоял на узкой грани, между жизнью и смертью.

В апреле река ещё не вскрылась, но вода идёт поверх льда. Мы с Колькой бродим, испытываем новые кирзовые сапоги, обильно смазанные гусиным жиром, покупаемые нам ежегодно к весенней распутице. Под водой я не заметил проруби и, внезапно, ухнул с головой. Мощное течение горной реки рвануло за ноги, стремясь утащить в бездну. Обламывая ногти, вцепился в скользкие края проруби, с невероятным усилием вырвался из объятий реки и выбрался на лёд. Капли крови падают из-под сорванных ногтей, без следа растворяются в безразличной воде, как будто ничего и не было.

Не прошло месяца, на скалистом берегу этой же реки, я пытаюсь добраться до неприступного отверстия, чернеющего высоко в скале. Очень хочется проверить, что там за пещера. Захватывающе интересно взбираться наверх по отвесной каменной стене, цепляясь за трещины и уступы. Пещера совсем близко, а дальше пути нет, приходится возвращаться. Но и назад пути нет, влево-вправо, тоже нет. Я завис на скале, между небом и землёй. Чуть шевельнёшься, выступающий камень, на котором стою, тоже начинает подозрительно шевелится, и от этого цепенеет тело, судорогой сводит ноги.

Метра на два ниже виден узенький выступ скалы и кустик дикого крыжовника торчащий из трещины. Спрыгнуть бы на выступ и ухватиться за кустик, да на таком узком разве удержишься, и промахнуться можно.

Шатающийся камень, на котором стоял, обрушился. Время, вдруг, замедлилось и я не падаю, а плавно опускаюсь вниз, словно на парашюте. Спокойно взялся за медленно проплывающий кустик крыжовника, попал ногами точно на выступ и прижался к скале.

Боль в ладони от иголок крыжовника, и боль в пятках, отбитых о выступ скалы, вывели меня из транса. Я сообразил: какое-то чудо спасло меня. Спуститься с этого выступа уже не составляло особого труда.

Против села на реке остров с заброшенной, таинственной водяной мельницей. Через протоку к острову переброшен шатающийся пешеходный мостик. На острове пасёт телёнка парень, лет двадцати, по имени Лёня. Телёнок боится переходить мостик, упирается, так он взваливает его на плечи и переносит на остров. Богатырь Лёня не расстаётся с тяжёлой берёзовой дубиной, даже когда прикуривает, суёт её под руку. Хороший он парень, добродушный, услужливый, всем найдётся место у его костра, с каждым он щедро делиться табаком из своего кисета.

Одна беда: наделив Лёню огромной физической силой, разума Бог ему отмерил, как пятилетнему ребёнку.

Буквально, через месяц после моего скалолазания, заглянули мы с Колькой на остров. Посидели у костра, поговорили о том, о сём, покурили из Лёниного кисета, не взатяжку, так, за компанию. Не знаю, кто дёрнул меня за язык спросить:

– Лёня, ты дурак?

– А-аа! – вскочил и, словно медведь, заревел Лёня, да так страшно, что нас с Колькой от костра, как ветром сдуло. Что-то, задев волосы, прошелестело над моей головой и, впереди нас, по дорожке, с грохотом запрыгала тяжёлая берёзовая дубина. А я ведь не хотел его обидеть, так спросил. Любопытно, умным Лёня себя считает или дурачком. Оказалось – это я самый натуральный дурак.

Ещё через месяц, мы с приятелем, тоже Серёжкой, пошли купаться на островок, ниже по реке. Плаваем мы плохо, приятель может проплыть несколько метров, а я держусь на воде только с погруженной головой. Стоит поднять голову, чтобы хватить воздуха, сразу начинаю тонуть.

Островок отделяет узкая, метра три-четыре, протока с очень сильным течением. Решили переплывать с разбегу, нырком. Серёжка первый разбежался, нырнул и, за пару секунд, оказался на острове. Меня снесло, стал погружаться на дно, но почему-то нисколько не испугался, не растерялся, время опять замедлилось, я будто во сне. Коснувшись ногами дна, оттолкнулся и всплыл, вдохнул воздуха и снова медленно опустился на дно, оттолкнулся, всплыл, вдохнул. Так повторилось несколько раз, пока меня не вынесло на мель – подводную косу, идущую от острова. По ней я и добрёл до повергнутого в ужас приятеля.

За три месяца, четыре раза моя жизнь висела на волоске. Это действительно много, уж не околдовала ли меня старая цыганка. Вдруг порчу какую навела? Вот и сейчас, при себе несколько спичек, два дробовых патрона, и не знаю куда иду. Так и буду бродить по тайге, пока окончательно не выбьюсь из сил.

Всё же, пришёл к выводу, что цыганка здесь ни при чём, негоже строителю коммунизма верить во всякую чепуху. Сам виноват. Мать, ругая нас с Колькой, всегда приговаривает: «И в кого вы уродились, такие непутёвые!» Непутёвый и есть, не лезь куда не надо, и умирать не придётся.

Так размышляя, вдруг заметил, что иду берегом знакомой речушки Крестьянки, бегущей к нашему посёлку и, через некоторое время, наткнулся на отрезанные коровью голову и копыта.

На работу в леспромхоз недавно нагнали высланных из Москвы и Ленинграда тунеядцев, их у нас прозвали «туниками». Туники часто крадут пасущихся на речках гусей. Мужики уже собирались и били их, а гуси всё одно пропадают. Похоже, и до коров добрались, их работа. А может не они? Ходит слух, что егерь Зорин иногда пошаливает, да не пойман – не вор. Голова, слава те Господи, не Майкина. Чья же это была корова?

На следующий день отец пришёл с работы вместе с встревоженной Бабихой, так в посёлке зовут Антонину Бабину. Она живёт без мужа, один её сын Генка, служит на флоте, другой, Витька, мой однокашник. Витька на летних каникулах не бездельничает, его мать устраивает на работу. Раньше на лошади вывозил опилки с пилорамы, в это лето с геодезистами работает, рейку носит. Курит, как паровоз, и Бабиха ему разрешает, говорит: «Пущай лучше на глазах курит, чем будет прятаться, да дом спалит».

Нам с Колькой предки ни за что не позволят. Да мы и сами решили не курить, не нравится, не раз пробовали. Правда, Колька как-то нарушил уговор, подобрал «бычок», но получив от меня хорошего пенделя, сразу выбросил. На правах старшего я чувствую за него ответственность.

Все лето, после работы и по воскресеньям, Витька с матерью вязанками таскают из леса и сушат траву. Запасают на зиму корове, которую купили весной. Покос им выделили километров за двадцать, на дремучей речке Змейке. Там хорошие покосы, травы тучные, но дороги нет, ни ЗИЛок, ни даже Урал не пройдут. Спросила Бабиха тракториста Федьку Балабанова сколько возьмёт, если зимой сено трактором вывезет. Запросил аж двадцать рублей! «Кровопивец, у меня зарплата всего шестьдесят! " – возмутилась Бабиха и отступилась, не стала там косить.

– Серёжка! Сходи с ней, покажи где видел коровью голову! – говорит отец. – Они четвёртый день корову не найдут.

С неохотой откладываю книгу, натягиваю сапоги. Надо так надо. Веду Бабиху вверх по Крестьянке и, в отместку, всё прибавляю скорость, чтобы грузная женщина запросила сбавить ход. Но она не отстаёт.

– Вот, ваша-нет? – подвожу её к останкам коровы. Бабиха не отвечает, будто окаменела. Смотрит на облепленную мухами и муравьями рогатую голову, из глаз медленно набухают и скатываются слезинки. Четыре года, во всём себе отказывая, она копила деньги на эту корову. Я испытываю приступ жалости, трогаю её за рукав: «Тётя Тося, идём! Чего на неё смотреть?» Она поворачивается и идёт за мной. Иногда оглядываюсь, глаза отрешённые, невидящие. За всё время она не проронила ни слова, но я чувствую, как кричит и бьётся, словно птица в клетке, её душа.

По воскресеньям нас не будят, спим вволю. С вечера собирался встать пораньше, чтобы первому успеть к блинам. Блины мы признаём только со сковороды, свежеиспечённые, горяченькие. Мать не успевает кормить со сковороды разом пятерых, поэтому за стол садимся по очереди, по мере пробуждения. Лёгкий на подъём Колька, всегда первый. Вскакиваю и выглядываю на кухню. Так и есть, Колька сидит за столом и окунает свёрнутый блин в блюдечко со сметаной. Давно сидит, с маслом уже наелся, ест со сметаной, затем будет с молоком, потом с вареньем и чаем. Так у нас заведено, у матери по выходным бывает время приготовить что-нибудь вкусненькое, и тогда едим «от пуза», не спеша, как говаривал грибоедовский Фамусов, «с чувством, с толком, с расстановкой».

Снова ложусь в постель, придётся ждать. Так мне и надо, не спи в другой раз. Под хоровод разных мыслей, незаметно задремал и опять проспал.

Проснулся мелкий Пашка, слышу, мать уговаривает его выпить ещё молочка. Достала всех этим молочком. То пичкала нас тошнотворным рыбьим жиром, потом перешла на парное молоко, говорит полезно. Мне парное не нравится, отдаёт травой, рябиной и всем, что съела корова. Горькие ягоды рябины наша Майка так любит, что за ними на куст готова влезть.

Однажды моё терпение лопнуло, и я категорически заявил матери, подававшей полулитровую алюминиевую кружку:

– Я тебе не молочный брат телёнка, не буду!

– Ишь, чего удумал! Пей сейчас-же, пока не наподдавала сковородником! – пригрозила она. Угроза не действует, пусть сначала меня поймает. Колька со Светкой тут же ко мне присоединились, тоже не захотели быть братом и сестрой телёнка. Теперь только маленький Пашка пьёт парное молоко. «Молочный брат телёнка!» – дразним мы его, когда не слышит мать. Но Пашке, засадившему кружку молока, по барабану, чей он брат.

Впереди Пашки меня, конечно, не пропустят. Молодым везде у нас дорога, а вот старикам почёта нет. Придётся снова ждать, пока Пашка окончательно проснётся, полчаса будет мусолить один блинчик, да полчаса мать будет уговаривать съесть ещё один.

После завтрака делаем неотложные дела по хозяйству. Скотина не понимает, что сегодня выходной, за ней в любой день уход нужен. Конечно, отец с утра пораньше всю живность накормил, но работы всем хватает. Чтобы более-менее сносно существовать, все мы, в свободное от школы время, трудимся в поте лица. Основные обязанности распределены и закреплены.

Я водовоз, вернее водонос, круглогодично обеспечиваю хозяйство водой, таскаю вёдрами с речки. Зимой это не трудно, напоить скотину, принести для кухни, да для бани. А вот летом, когда стоит жара и нет дождей, нужно много воды для полива огорода, все плечи собьёшь коромыслом.

Колькина обязанность: чистить коровник, свинарник и птичник, вывозить навоз в огород. Из него по весне, когда дотаивает снег, отец делает парники под огурцы, кабачки и арбузы, а перегнивший, осенью разбрасываем по огороду.

Маленькую Светку мать приучает к женским делам, делать уборку в доме и мыть посуду. Только Пашка не несёт пока никакой трудовой повинности.

Кроме постоянных повседневных забот, есть и не повседневные обязательные дела, это когда «день год кормит». Только я насчитал много таких дней в году. Посадка и прополка огорода, сбор урожая, заготовки на зиму. Летом отец берет меня и Кольку на покос, недели полторы косим и убираем сено. Вкалываем от зари до зари, в июльский зной, пожираемые тучами слепней, оводов, комаров и прочих кровососов. И всё равно, на покосе нам нравится: ночёвки в шалаше, еда, приготовленная на костре, восхитительный морс из студёной ключевой воды и дикой жимолости, растёртой с сахаром. Это незабываемо!

Иногда, вечером, у отца появляется редкая свободная минутка. Он раскрывает свою любимую настольную книжку – Конституцию СССР и читает нам о том, как нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Вначале, к восьмидесятым годам, в столовых будет бесплатный хлеб, а затем и все товары в магазинах можно будет брать бесплатно. Наступит счастливая жизнь – Коммунизм.

– Выходит, не зря мы на фронтах кровь проливали, – говорит отец. Мы с удовольствием слушаем, верим и мечтаем.

– Коммунизм вам с неба не свалится, его заработать надо, – вмешивается мать. – Не очень-то работать любите, лодыри!

– Пашем, как дети дяди Тома на плантациях! – возражает Колька.

– Я тебе сейчас дам дядю Тома! – непонятно почему возмутившаяся мать, награждает Кольку увесистым шлепком.

– На субботники ходим, макулатуру и металлолом собираем, всё для коммунизма, – добавляю я. – Нашла лодырей!

– Ты бы, что взял за бесплатно? – спрашивает Колька.

– Я конфет наберу полный мешок, – опережает меня Пашка и получает подзатыльник. Нечего встревать, когда мужики разговаривают. Спохватившись, тут же нежно глажу ему ушибленное место. Ведь Пашка хоть и мелкий ещё, но мечтает о коммунизме, соратник значит.

– Молодец! Мужик! – тихо говорю ему. И сморщившееся, готовое зареветь, Пашкино лицо, разглаживается.

– Болван! – презрительно скривился на Пашку Колька. – Деньги нужно брать! На бесплатные товары налетят, расхватают, а за деньги всегда, что хочешь покупай, хоть конфеты.

– Денег не будет, не нужны деньги при коммунизме. Все марш спать! – завершает прения отец. Но прагматичного, всё просчитавшего Кольку мучает вопрос:

– А зачем двадцать лет ждать, до восьмидесятых годов? – допытывается он. – Почему коммунизм сейчас не наступает?

– Сейчас люди ещё не поумнели, рассуждают, как дети малые, как Пашка вон, – поясняет отец. – Сделай бесплатные магазины, враз мешками всё растащат и конец коммунизму.

Засыпая, размышляю о человеческой жадности. Я бы не стал хапать мешками, взял лишь необходимое и всё. Пытаюсь представить, какой он этот коммунизм: передо мной проплывают разноцветные города с огромными, устремлёнными ввысь, домами, невиданные машины, сверкающие летательные аппараты, повсюду фруктовые сады и бескрайние жёлтые поля спелой пшеницы.

Почему-то, к отцу я привязан всем сердцем, всей душой, а к матери испытываю некоторое отчуждение. Не скажу, что её совсем не люблю, но это любовь разумом, от осознания, что так положено. Вероятно, отношение к родителям закладывается с самого раннего детства.

Был совсем ещё мал, когда положил глаз на отцовский карабин, висевший на стене. Я потребовал, чтобы мать дала его мне, закатил скандал, но добился лишь того, что она меня крепко отшлёпала. Пришёл отец и сразу разрешил ситуацию, карабин перекочевал жить на пол. Тяжёлый, мне его даже не приподнять, но отец научил, как обращаться. Сидя на полу, я упираюсь в него ногами, с трудом, обеими руками, оттягиваю на себя рукоятку затвора взводя курок, и толкаю её назад. Затем нажимаю ладошкой на спуск, раздаётся звонкий щелчок и счастью моему нет предела.

В жизни меня предавали не раз, даже не упомню всего. Мало-ли на свете людишек, готовых ради шкурных интересов и мать родную продать. Но когда тебя предаёт самый-самый близкий человек – такое не забывается. В будни я, как обычно, предоставлен самому себе и, обследуя окрестности, добрался через поляну до строящегося дома. На крыльце увидел связку дранки, похожей на лучины, которыми мать растапливает печку. Я вспомнил как она пытается нащепать лучин от суковатого полена и бранит отца за то, что заготовил плохие дрова. Надрываясь, тащу дранку домой, мама обрадуется, теперь ей не надо будет щепать лучины и ругать отца.

– Где взял? – спросила мать, когда я с гордостью показал добычу.

– Там, вон в том доме.

– Снимай штаны! – распорядилась она. Я без всякой задней мысли исполнил коварное распоряжение, и началась расправа.

– Мама, не надо! – кричу я, не понимая, почему она меня бьёт пучком дранки.

– Не трогай чужое! – приговаривает мать. – Говори, что больше не будешь!

Всё моё сидячее место в занозах, сочится кровь, больно и очень обидно, я так хотел ей помочь.

– Мама, больше не буду, – наконец сообразил я сказать.

– Неси назад! – всучила она мне дранку. – И покажешь там, как я тебя набила.

Тащить назад ещё тяжелее. Соседка уже дома, что-то делает во дворе.

– На, возьми! – кладу перед ней связку дранки и, спустив штанишки, всхлипываю. – Мама меня сильно-сильно била.

– Вот змея, что сделала с ребёнком! – сквозь зубы возмущается соседка. Она мокрой прохладной тряпицей смачивает мне больные места и вытаскивает занозы.

Отрывочными картинками запечатлелись в памяти тяжёлые послевоенные годы раннего детства. Живём в каком-то вагоне, разделённом на тесные каморки, выходящие в общий коридор. Обитатели не запомнились кроме, жившей через перегородку, ссыльной литовки тёти Панны. Я целыми днями один в вагоне, голодный, всё время хочется есть.

Распахиваю дверь вагона и оказываюсь на высоте, перед круто приставленной лестницей с редкими перекладинами. У меня хватает ума, или инстинктов, не пытаться её преодолеть и не свернуть себе шею.

Возвращаюсь в коридор к окну, где на узеньком подоконнике лежит варёное яйцо, оставленное тётей Панной. Лежит второй день, наверно она про него забыла? Много раз подхожу и смотрю на него, словно заворожённый, и отхожу, сглатывая слюну.

Брать чужое нельзя, но я только посмотрю. Яйцо выскальзывает из рук, падает на пол и разбивается. Не в силах себя удержать, кое-как очищаю и проглатываю пополам с хрустящей на зубах скорлупой.

Первой приходит с работы тётя Панна. Со страхом смотрю на неё: заметит или нет?

– Ну что, сожрал? – устало произносит она и проходит в свою каморку. Я в смятении забиваюсь в свою. Через некоторое время приходит мать с маленьким Колькой на руках, которого после работы забирает из яслей.

– Мама! Я у тёти Панны кокушко сожрал! – с плачем бросаюсь к ней. Мать прижимает меня к себе, и сама начинает плакать, давясь, взахлёб. Появляется тётя Панна:

– Ну, перестань, что ты на самом деле! Я ведь яйцо специально ему оставила, подкрепиться.

Она садится рядом на лавку и они, теперь вдвоём, упиваются слезами.

Читать я научился с пяти лет, но к чтению книг пристрастился с первого класса, когда попал в школьную библиотеку. Первой прочитанной книжкой была «Девочка дюймовочка». С тех пор читал запоем: историческую, приключенческую и военную литературу, детективы и фантастику. Попадали в мои руки «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса и «Капитал» Маркса. Энгельса я зауважал, чётко пишет, а Маркса так и не дочитал, терпеть его не могу. О жизни за пределами малой родины я узнавал по книгам. Тургенев и Некрасов, Лермонтов, Лев Толстой, Даниэль Дефо, Жюль Верн, Владимир Арсеньев, Конан Дойл, Лион Фейхтвангер, Генрих и Томас Манн, Ги де Мопассан, Эмиль Золя, Эрве Базен и многие-многие другие открывали передо мной неведомый мир. Я мечтал быть таким, как герои Джека Лондона: вольный народ, путешественники, охотники, ловцы жемчуга, искатели золота и приключений. Книги сделали меня неисправимым романтиком, я мечтал о дальних путешествиях, хотел обойти и увидеть весь мир.