Исповедь жены военного строителя

В Москве на всех углах стали продавать книги индусской религии в очень красивой обложке. Они сразу кругом вот появились. Мне Серёга одну купил. Я пробовала её читать. Но я скажу то же, что и другие: в больнице не читается. Вот как бы все условия: лежишь, кормят, тишина, свет, но не читается в больнице. Там можно слушать музыку или что кто рассказывает. Поэтому, большие палаты на мой взгляд абсолютно оправданы, лежи себе и слушай.

Однажды меня приехали проведать всем скопом подружки из Загорской бухгалтерии. Им шеф выделил под это мероприятие автобус. Мне было приятно послушать их наставления. И вообще сам факт, что они приехали.

Потом меня перевели в Химеотерапию, в которой я лежала много раз по неделе с перерывом на две недели на восстановление. А последние раза два стала приезжать только на процедуры и в тот же день возвращаться домой. Не то что мне это было легко, но я не была прописана в Подмосковье и каждый раз когда я заново ложилась в больницу, то моему мужу надо было брать справки, что он военнослужащий, а я его жена, потом с ними ехать в министерство здравоохранения и получать на них визу- разрешение на лечение именно в Московской области. Мне это надоело, потому что это ну очень часто. Я сказала, что вполне смогу лечиться наездами, ведь меня не тошнило.

Вы представляете какое лошадиное здоровье я там оставила: у меня не выпали волосы и меня не тошнило от химиотерапий. Единственное – это стучали пульсы в голове от преднизолона, но его по схеме приходилось пить до 14 таблеток в день. Для сравнения: моему родственнику как-то выписали по таблетке в день, и он кричал о себе как о самом больном в мире человеке.

От Химеотерапии остались в воспоминаниях перебинтованные до локтя руки из-за «погоревших» вен и дикая вонь в коридорах: смесь запаха помоев после ужина, выносимых почему-то только по утрам, медикаментов, рвоты, сортира и просто мусора.

Теперь, через десятилетия, захожу в больницу, и содрогаюсь от напоминаний этого запаха. Могу сказать что эта вонь на надорванный организм действовала так: просто в палате набирался воздух и надо не дыша проскочить до выхода с этажа чтоб не стошнило.

В Химеотерапии умирающих было резко меньше и значительно больше молодежи. Помните, у Пушкина есть в стихах: "Как вероятно вам чахоточная дева порою нравится на смерть осуждена. Бедняжка клонится без ропота, без гнева". Вот таких дев и пареньков я повидала вдосталь.

Однажды мы с двадцатилетней соседкой по комнате, которой отсекли часть легкого, после не долеченного воспаления легких, пошли проведывать в "Верхнее торакальное" её подругу со времён операции, которая легла на какое- то типа восстановление. Это была красивая высокая двадцатипятилетняя блондинка, с макияжем и маникюром. У нее руки были все в бинтах, вены все пожжённые, и уколы ей уже делали то ли в голову, то ли в ноги. Её отец ещё пошутил, что она как после Афганистана. Голоса у неё почти не было – шёпот. Она говорила: «Врач обещает что голос постепенно восстановится. Но когда? Наверное никогда». Я посидела немного возле неё. В палате на четверых она лежала одна. И запах по палате шёл какой-то мускусный. Я такой запах помню на похоронах бабушки. На следующий день моя соседка ходила её проведывать сама. А ещё на следующий день та девушка умерла.

Одна больная с удовольствием рассказывала про соседку по дому. Как та бегала и возвещала всем про её болезнь и скорую смерть. А по итогам на этих выходных ехала та добрая соседка в электричке, и ей на голову сорвался плафон. Не убило, но шарахнуло здорово. А сама больная была поглощена сбором приданного для своих сыновей. В магазинах становилось окончательно пусто и она в близлежащем купила по случаю пару одеял. Мы спрашивали: «Зачем? Ведь приданное должна приносить невеста». Она ответила: «А вдруг нам девочка без приданного попадётся. Нет, я им всё приготовлю». Я вспомнила, что у Серёги тоже было «приданное»: большое темно-синее атласное покрывало с вышитыми в середине в китайском стиле аистами. Когда он ещё курсантом был дома в Ровеньках на каникулах, то оно очень ему понравилось. Его мама купила ему это покрывало и припасла, потом выдала мне после свадьбы со смехом: «Так что наш Серёга с приданным».

Отношение к больным в семьях было диаметральным. Наверно потому что в этом случае среднего отношения быть не может. От некоторых мужья сбегали вот в первый же день. Она еще до больничной палаты не дошла из приёмного отделения, а ей уже последнее «прости» забыли сказать. А с другими возились и годами на руках тягали рыгать в туалет после химии. Некоторые в этой больнице фактически были прописаны с детства. Переходили из детского отделения во взрослое.

Химиотерапия очень негативно сказывается на формулу крови, красные тельца стремительно падают, поэтому у больных постоянно берут кровь из пальца на анализ. И помню как от одной больной из нашей палаты её лечащий врач пряталась, потому что боялась говорить о её последних результатах анализов крови.

И врезался в память устраиваемый заведующей отделением Химио- терапии шмон по тумбочкам. Искали порченые продукты или что-то в этом роде. У меня, естественно, были только грязные вещи. Наша зав. отделением на мой инвентарь только вздохнула и махнула рукой. Это была пожилая немка и вскоре она уехала из страны. Я слышала что она была поклонницей экстремального лечения: проколоть всё по максимуму и кто выжил – тот выжил. "И печень собакам выкинуть"– добавляли больные.

Все больные пытались заниматься самолечением. Они проращивали овес, проводили эксперименты с мумиё. Обычно хобби было одно на всю палату. У меня не было ни какого хобби. Мне хватало кино и мужа. Один пожилой больной сказал: "Как все эти процедуры проведешь – так не будешь знать от чего вылечился."

Врач, которая приняла меня с первичным направлением, и направила в стационар больницы, была легендарная. Раньше она работала в отделении и всем больным говорила ужасные вещи прямым текстом. Некоторые от её реплик падали в обморок. Например: "Да, у вас рак". Наш профессор отправил её от себя подальше в поликлинику на прием, где я и узнала в первую же минуту что: "Лечить будут год. А что вы хотите!?" Но это оказалось абсолютно чистой правдой. Просто такой человек американского образа мыслей. У нас же за день до смерти говорят что голос со временем восстановится.

Пока я лежала в этой больнице мой перенервничавший Серёга привык к положению вещей и вернулся к привычному образу жизни. Да и обстановка казарменного уюта располагала. Я приезжала домой, и соседи рассказывали интереснейшие истории. Например, что он стоя под балконом у своего командира полночи орал ему маты и ругательства. А тот лишь просил его пойти поспать. Поспав, Серега ходил очень извиняться.

Как-то Серёга куда-то затерялся, а у нас были планы. Я позвонила к нему в часть и мне ответили, что он уехал: "У него с женой что-то случилось". Просто классика. Я им ничего не сказала.

Однажды в Балашихе мы пошли смотреть сто-первый фильм, но этот был с лекцией перед началом. И моя мать пошла с нами. Вышла лекторша и стала читать свою непрошеную лекцию, и вот трезвый Серёга так от лекторши напрягся, что стал ей отвечать из зала: "Давай, хватит. Уже всё понятно! Начинайте кино". Лекторша что-то ему отвечала. Зал поразвлекся. Моя мать потом говорила: "Серёже кино и с лекцией обязательно".

Дома после химио- терапий мне было тоже "весело". Однажды Серега пришел весь в кабачковой икре, доказывал фразой: "понюхай если не веришь" что это именно икра. Из его рассказа следовало, что сплоченным офицерским коллективом они расслаблялись за столом и заедали, чем Бог из солдатской столовой послал: нагребли несколько банок этой самой икры. Я почему-то уверена, что больше у них из закуси ничего на том столе и не было. И когда диспут перешел в активную фазу, то на него с начмедом Тимой другая сторона, а там было четверо, перевернули стол. На следующий день я как раз собирала свои шмотки в химчистку и он унижено просил взять и этот дорогой ему тулуп. Я прихватила, хоть и без желания, потому что каждый раз, когда я притаскивала его бушлат в химчистку, то на меня странно смотрели. Плюс тащить тяжело. Почему он сам его не сдавал мне было не понятно.

В целом каюсь: мне в больнице было замечательно, по сравнению с другими моими альтернативами на земле, там можно было находиться. В палате всегда кто-то про что-то рассказывал, или можно просто смотреть в потолок и это не считается зазорным. Простор палат в которых мне довелось лежать практически сопоставим с простором бескрайних полей России. Это минимум шесть в хирургии, куда я попала для начала, и максимум шестнадцать коек в Химиотерапии.

То что я в эту больницу попала в свои двадцать шесть лет было первым звонком с неба. Чтобы мне наконец понять, что я принадлежу все же лично себе, а не окружающим. Что это время, время жизни – оно мое, и часы очень быстро тикают, и могут лично для меня абсолютно в любой момент остановиться. Что мне никто не поможет настолько, насколько я сама себе и только связь с небом имеет реальную цену. Есть то, что ценно для души и есть все остальное, то есть это две большие разницы.

В итоге лежала я в этой больнице непрерывно что-то около двух с половиной месяцев, а потом через каждые две недели ложилась на неделю на "химию" сопровождающуюся преднизолоном по схеме до четырнадцати таблеток в день, и так раз семь. Коробок от этого лекарства я узнаю из тысячи.

Дат и сроков не помню, но в 1991 году в апреле я там точно еще лежала, потому что мне продляли группу инвалидности по последствиям лечения. Я точно помню, что пенсию мне платили до апреля 1992 года. Перед окончательным отъездом из Подмосковья я получила от лечащего врача выписку в опечатанном конверте со строгим условием: приеду домой, стану на учет и передам конверт как есть запечатанным. Я почти так и сделала. Только в больницу не пошла, конверт действительно не стала распечатывать и стала потихоньку отходить от последствий лечения. Конверт распечатала лет через десять – не раньше.

В мае 1992 я устроилась работать в УВД Луганской области в бухгалтерию на участок работы "денежное содержание сотрудников". Для этого надо было пройти медкомиссию и заполнить анкеты. Поскольку лечилась я в Подмосковье, про этого в Луганске ни где написано не было. И пенсию мне оформляли в 1990 в Подмосковье, я тогда работала в Ступинском Сбербанке экономистом. В общем, я при прохождении луганской медкомиссии эту небольшую деталь со своим здоровьем опустила, тем более что никогда из Луганска не выписывалась – прописаться-то было не куда.

== 1991. Загорск, который стал Сергиевым Посадом ==

У военных в стране начался полный обвал. Выводили войска из ГДР, забирали из Средней Азии, Грузии, да отовсюду. И всем этим офицерам было непонятно что делать дальше, ведь многим до пенсии оставалось всего ничего. И они были счастливы получить возможность дослужить в Московском военном округе, это вообще уже было лучшим, что с ними могло в той ситуации произойти.

К нам из Баку перевелся начальником штаба пред-пенсионный офицер, привнесший интересные новые для нас обороты ругательств. Например, обозначая лень сотрудников: "У вас во рту мухи е*ся, а вам "кыш" сказать лень". О своей судьбе мальчика из русской глубинки он говорил: "У меня был выбор умереть с голоду или остаться служить в армии. Я выбрал второе". Ему с семьей выдали аж две комнаты в общаге, куда он и выгрузил вещи из трехкомнатной бакинской квартиры. Интересно, что с женой они жили в разных комнатах. Будем считать, что это пережиток длительного пребывания в исламской культурной зоне: женская и мужская половины. Нельзя же подумать, что они вусмерть друг другу надоели.

В гостинице армейские снимали весь этаж, платило естественно Министерство Обороны. Было довольно весело. По вечерам мы в холле играли в карты, а дети весело бегали вокруг.

Помню, подбегает пятилетний сын к командиру соседней роты и весело спрашивает: "Папа, скажи, что для тебя самое важное на свете?" Папа начинает что-то про него, братика и маму, а малыш задорно кричит: "Нет, папа, водка! Мама говорит, что водка для тебя важнее!". И скачет дальше. Мы очень посмеялись, он косился на жену, а она спокойно продолжала смотреть в карты.

Что ему на жену коситься? Она же не солдат- срочник, может и прибить пока пьяный лежать будешь. Потом в ответ на вопрос: будут ли они служить дальше или тоже планирует уволятся, он вспоминал, что до армии работал автослесарем и сидел весь чумазый в ремонтной яме. И не очень хочет он обратно в эту яму, а делать больше особо ничего не умеет.

Серёга на последних месяцах нашего пребывания в армии вошел в полный штопор. Его несколько раз избили местные. Однажды я приехала из Луганска и остановилась в Москве на ночь у друзей – помните мою тезку с большим букетом в онкологии –вот у неё, а Серёга должен был за мной заехать и забрать в Загорск. Но он почему -то не заехал.

На следующий день в дверь позвонили, мы открыли и на пороге стоял незнакомый монгол. По голосу это был Серёга. Просто черный и синий. У меня началась истерика, наверное первая в жизни дикая истерика. Меня просто откачивали, пытаясь внушить что я своим видом пугаю их детей.

После этого случая, когда его отдубасили ещё один или два раза, у меня уже не было никакой истерики. Я это уже прошла. У местных парней в Загорске начался типа вид спорта отловить офицера и отоварить по полной. Вот за год до этого я такого даже не слышала. Так что, кроме Серёги, по очереди отлупасили и почти всех остальных. Из наших, перебравшихся из Ступино избили и врача -Тимку, и пропагандиста, ещё кого-то.

Вообще, последние полгода перед увольнением можно назвать окончательно съехавшем с рельс периодом. После повторного перевода в Загорск, впервые я приехала туда сама. Серёга даже пропустил мою телеграмму, очевидно уже разучился читать. И обнаружила его за запертой дверью, за которой угадывался дикий гужбан. Я начала стучаться, гужбан затаился, дверь мне не открыли. Голос Серёги: "Кто там?" – мне не обрадовался. И начались манёвры

Я барабанила – он не открывал. Из соседней комнаты вышла дама лет под пятьдесят и возмущалась, что я тут тарабаню к людям. Я села на стол в коридоре и задумалась: «Должна ли я дико оскорбиться, обидеться на ЭТО и уйти?». Но не было во мне этого чувства. Во первых, мне через несколько дней надо ехать на медицинский контроль в Балашиху. А так же я абсолютно не ревновала: не кого и не к кому.

У меня были свои планы: встретиться с подругами из бухгалтерии автобазы, погулять по Троице – Сергиевской Лавре. Почему я должна это всё отдать на службу другой схеме, эмоций по которой у меня вот абсолютно нет?

Мне было глубоко по*й на происходящее за дверью, но я ему этого не сказала, просто любовалась на ситуацию. Даже не знаю каким образом (эпоха до телефонов) он вызвал кого-то кто увел меня подальше чтоб я не видела кто и в каком состоянии выгребался из этой комнаты. Кажется, мне надо было выйти на улицу и стать так, чтоб он меня видел в окно.

Со слов Серёги, гужбан в его комнате организовал командир батальона, тот самый под окнами которого Серёга в Ступино упражнялся в ночном оре пока я лежала в больнице. Тот, очевидно, радовался обрушившейся свободе: его жена в Ступино заведовала магазином, хорошо зарабатывала и он дома "ходил по струнке", очень любил, уважал и боялся свою жену. А тут – "окно возможностей".

Второй иллюстрацией Серёгина состояния были его штаны: на ширинке отсутствовали ВСЕ пуговицы. Я ему что-то сказала и про это, он ответил что пришьет. Вечером пришел со службы уже с пуговицами, но лицо так быстро не исправишь – он был просто замогильно- серый, и это в двадцать семь лет.

Когда Сергей допоздна не возвращался, то было ясно что ввалится страшный и дико пьяный, слегка пьян он был постоянно. Даже если бы он не пил в какие -то первые полдня, то принятая с вечера дурь так просто не испарилась бы.

Однажды стою на балконе этой полугостиницы и жду его. Подъехал УАЗ, из него вышли два солдата и выволокли тело. Тело брыкалось и они его по дороге ожидаемо раза три уронили об асфальт. В полуночной тишине гулко грохотало от того как его голова стучала об асфальт. Притащили тело в комнату и бросили. Конечно опять всё было в крови. Я не думаю, что солдатам так уж было его жаль, чтоб ни дай бог не уронить. Вы же понимаете как они могли к нему относиться.

Мне всё так надоело, я думала только о том, какую надо иметь голову, чтоб выдерживать это стучание об асфальт. Если бы я так треснулась, то погибла бы на месте. А он вставал назавтра и шел в казарму к подъему – служить дальше.

Я ему рассказывала о том, что это в конце концов крайне опасно. Он всегда отвечал: "Ну подумаешь, и умру я!" Я же, хорошо насмотревшись в Балашихе, объясняла что в подавляющем большинстве случаев никто так сразу не умирает, а для начала долго и тяжко болеет. Забегая вперед скажу, что лично он полностью испил то, к чему стремился, и свои шесть лет "под себя" отлежал, но уже совершенно вдали от меня.

Однажды он устроил истерику и почикал себя перочинным ножиком: "прошёлся" по своим рукам, но не глубоко. И сначала эти раны не проступили, а были только белые полоски. То есть он «чикал», но пугающей крови не видел, а вот потом из них всех сразу и полилось. И на болотистом климате начало неделями гнить. Тут приехала моя мать на пару дней в очередную командировку – она на заводе в эти годы «собрала» все мыслимые командировки на Москву – их завод прямо подчинялся союзному Главку. И храбрый Серёга всё у нее спрашивал: "А это заживет?", но обстоятельства полученной травмы не оглашал. Мама, начавшая постепенно осознавать с кем имеет дело, сказала: «Нет. Так и будешь ходить».

По соседству с нами в гостинице в двух комнатах жил полковник, приехавший из Казахстана, с той самой женой, что возмущалась на мой стук, когда я ломилась в собственную дверь. Он ждал жилье, его жена преподавала вязание и вышивание в кружке при Доме Офицеров, а сын как раз окончил школу и собирался по вызову поехать в США к родной сестре.

Эта сестра была очень активная девушка. Она окончила Плехановскую академию по специальности: «ветврач», получила распределение в глухой совхоз. И провела там буквально месяца три. Ей выдали открепление и послали в университет письмо с просьбой таких специалистов больше не присылать. Ещё она снялась в эпизодах в художественном фильме Константина Райкина "Лисистрат", где надо было голыми (обнаженными) бегать. Это окончательно помогло ей раскрепоститься. И занятие это ей значительно больше понравилось, чем больные коровы в далекой деревне. И она с подругами укатила в США, прихватив документы по квалификации "массажист". Сейчас же оформлял документы к ней на выезд уже младший – восемнадцатилетний сын полковника.

А папа ждал жилье, и ему предложили квартиру в очень техногенном месте, но он отказался. Я удивилась, что они предпочли дальше жить в гостинице. Мне казалось что существует опасность остаться тут на всегда и не получить вовсе ничего. Но жена полковника объяснила, что если бы они согласились, то потом никто не стал бы давать им другое жилье и они бы так и остались жить в полном окружении той помойки.

С этой полковницей я нормально подружилась на правах младшей подруги. По её трафарету и под её чутким руководством вышила себе на футболке разноцветную бабочку в первый и последний раз в жизни. Ещё она научила меня делать переплет на книги. И Серёга мне для этого занятия принес, сделанный по предоставленному образцу маленький станочек. Я упражнялась на появившихся в продаже детективах Агаты Кристи в мягких обложках. Полковница подарила мне самодельную «синьку» – копию старинной на "ять" книги о рукоделиях всех видов.

Это была рослая как гренадер женщина с щуплым и очень моложавым мужем. Как пара они не смотрелись, но спокойно ладили, а дети у них оба красавчики. И была огромная гора фоток о службе в Казахстане: кони, ишаки. Их дочь так среди этого и выросла, умела ездить верхом, хорошо училась и легко поступила в московскую академию. Она реально любила животных, но сидеть в коровниках глухих деревень явно было «не её». Она могла бы быть врачом маленькой городской вет.клиники «Айболит», лечить Барсиков и Кноп, но разминулась с созданием этих клиник буквально на несколько лет.

Кстати, о вопросах питания. Ещё со времен Ступино в Подмосковье ввели продажу продуктов по талонам.

На эти талоны можно было купить каких-то серых макарон, ну и всё остальное примерно такого же цвета и качества. Как говорится: "Ушла большая вода из джунглей". А военным начали выдавать продовольственные пайки. Нам в гостинице этот продпаек приходилось загружать в холодильник на общей кухне. Да, там были общие кухни, хоть это и числилось гостиницей. В пайках запомнилась гора свежемороженого минтая. В целом паек был продуманный, не лишний и съедался. И его хватало на двоих.

Моя мать из всей горы минтая сделала нам "консервное блюдо": стушила, переложив слоями с луком и томатом. Серёге очень понравилось. Она порекомендовала этот рецепт и соседке –полковнице, коптящей кухню горой жарящегося на нескольких сковородках минтая. Но та отвергла: «У меня нет времени возиться». Что было удивительно, так как жарить каждую рыбёшку всё же дольше, чем сложить всё в одну кастрюлю и поставить на медленный огонь. Иногда стоить остановиться просто чтоб подумать.

В магазинах без талонов продавалась только перловка. В её приготовлении мною было достигнуто вкусовое совершенство, с тушёнкой получался плов.

Я попробовала немного работать на том же самом моём старом рабочем месте. Оно очередной раз освободилось по обычной причине – декрет. Сделала две зарплаты и закруглилась. Работу выполнять было легко, но просиживать по восемь часов почему-то стало невыносимо, очевидно из-за химио – терапии, "чемоданного настроения" и нервной измотанности. Зато нашла хищения через приписку дубликатов путевых листов. Сказался опыт работы, накопленный в Ступинском последконтроле.

Мне с моим «чемоданным» настроением припало ещё и посмотреть из окна Подмосковной войсковой части и на Августовский путч 1991 года, с их глашатаем – Геннадием Янаевым с трясущимися руками.

Наш главный инженер автобазы, тот что соседствовал с нами, когда мы жили в прошлый раз в общаге "Пентагоне", сразу переобул туфли на сапоги, брюки навыпуск на галифе, и стал ходить по автобазе в портупее, заметно повеселев. Остальные что-то радостей не проявляли. Женщины из бухгалтерии, глядя в окно на вышагивающего по площади автопарка "героя" обстебали его как могли.

Все ждали какие будут команды. Но никаких команд не поступило.

Я позвонила в Луганск своей подружке Лене узнать как там дела, и она накричала: "Вы что там все с ума посходили?". То есть с её стороны полезных комментариев не поступило, а ведь она была дочь главного бухгалтера Обкома партии и канал слухов у неё был прекрасный.

Вся страна выучила ранее не известное широким слоям название курорта "Форос", и посмотрела, какой Ельцин могучий и какой Горбачев в потерях. Один особо нервный путчист застрелился вместе с женой. Менее впечатлительные через год уже подстригали саженцы у себя на дачах. Согласитесь, любопытный симбиоз высокой драмы и фарса.

У нас появился новенький молодой непьющий офицер. Он пытался как-то зарабатывать. У него был автомобиль наподобие скорой помощи. Все остальные молодые офицеры его презирали и ненавидели. В их кругу ментально считалось нормальным украсть машину песка и продать, но деньги надо совместно пропить, а если не на пропой, а какое-то скопидомство, то спокойно могли заложить. Вот такой был этикет в их братстве.

Эра деловых пацанов в армии ещё явно не наступила. При этом к тому имелись абсолютно все возможности. Мы находились в ближнем Подмосковье, доступ к стройматериалам – неограниченный, как и вся мыслимая строительная техника. Можно было купить в складчину домик – развалину, свезти туда шаровых стройматериалов, превратить во что-то более ценное и перепродать. Но этим никто не занимался.

Однажды я разговаривала со своей бывшей соседкой по общаге – главным бухгалтером Масленкиной и пожаловалась на странные трудности службы Серёги, не понимая его сложностей. Она мне точно так и ответила о своём муже, что по сравнению с «успехами» наших мужиков – уж точно бы смогла служить лучше.

Но московскому генералитету наши орлы строили дачи тихо и по субординации безропотно. Наша Автобаза транспортной механизации при стройбате являлась так сказать оплотом строительства. Даже один взвод был почему -то не водители, а строители, наверное, чтоб лишний раз не задействовать в деятельности "посторонних". И техника – уже не все только самосвалы, а и бульдозеры, краны, панелевозы. Нескольких солдат мы вообще не видели, они постоянно находились на чьей-то даче. Один автомобиль-кран случайно утонул, попав на тех дачах в болото. Мы радовались что хоть солдат не утонул.