Царская Фрейлина

Книга I. Глава 1

Санкт-Петербург, 1744 год

— Осип, подай воды. — Рука молодого мужчины, распростертого на смятых простынях широкой кровати, безжизненно свесилась вниз. — Поворачивайся, тетеха! Горит внутри!

— Держите, барин. — Жилистый, отменного здоровья малый, тридцати пяти лет отроду, в застегнутой на все пуговицы ливрее денщика, пряча осуждающую ухмылку, поднес, обтерев рукой дно, полный ковш. — Водица студеная, прямо из колодца.

— Сейчас поднимусь! — Мужчина, опираясь на ладони, попытался встать, но, не удержавшись, с глухим стоном рухнул назад.

— Эко, вас, Никита Сергеевич! Погодьте, подмогну. — Отставив ковш в сторону, Осип подскочил к хозяину.

— Я сам! — отмахнулся тот и неуклюже перевернулся на живот. — Не подмогну, болван, а по-мо-гу. Сколько тебя учить! — Не сумев подняться, отчитал он денщика.

— Дык, словами кидать — не саблей рубать!

— В этом ты мастак. Но говорить научу, — прижав щеку к подушке, не открывая глаз, продолжал ворчать Никита, набираясь сил, чтобы встать с постели. — Найму учителя словесности.

— Пошто такое наказание, барин? Не ребятенок какой, умишко понапрасну напрягать.

— Не перечь. Как-никак, у князя в услужении.

— Премного тем возрадован, ваше сиятельство, об ином и не помышляю.

— То-то же! Денщик гвардейского капитана многое уметь должен.

— Чай, не шибко покудова провинился! — обиделся слуга.

— Споришь по любому поводу.

— Сами отвечать велите! — снова не сдержался Осип.

— Какая необходимость так вопить? Канонада от тебя в ушах! — со стоном повернул голову Никита. — У-у-ух! Затяни окно — слепит, глазам больно.

— Может, яблочков моченых, аль ряженки? Верное средство, — без особого сочувствия предложил Осип, но приказ исполнил: задернул тяжелый занавес наполовину, так, чтобы солнечные лучи не хозяйничали на подушке с обессиленной головой.

— Довольно болтать, подай же воды! — Никита, наконец, уселся на край кровати, оттолкнув руку денщика, бросившегося помогать, свесил ноги и жадно приник к посудине.

— Хороша водица! Убери. — Он вернул слуге наполовину опустошенный ковш. — Нет, погоди! Еще напиться.

— Пойду яблочков принесу.

— Пустое. — Никита плеснул на лицо остатки воды. — Сказывай!

— Че сказывать-то?

— А то не знаешь! Мне из тебя клещами тащить?

— Зачем клещами? Вот, пожалуйте. — Осип, стянув с плеча полотенце, протянул его хозяину.

— Ну? — утираясь, потребовал тот. — Больно нерасторопен. Муштра по тебе плачет!

— Я, вашбродь, ту науку сполна ужо прошел!

— Могу батогами угостить, — для красного словца припугнул хозяин. — Говорят тебе, сказывай!

Услышав нетерпеливый окрик, денщик принялся докладывать:

— Стало быть так: аккурат к тому часу, как на улице кучерский галдеж да скрип господских саней, с балов по домам возвращающихся, стих, приволок вас на своем плече здоровенный басурман, весь чернявый, с кинжалом на боку. Вас тащить, барин, недюжинная силища надобна. А человече тот крепкий малый оказался, однова справился.

— Значит, под утро… Знатная была попойка, — довольно крякнул капитан. — Дато — верный товарищ и храбрый солдат, справно службу несет. Хоть и горец, а почище тебя по-русски говорит. — Он пытливо уставился на слугу: — Поведал что человек тебе?

— Не с руки мне лясы точить с пришлым, — взбрыкнул Осип. — Басурман, он и есть басурман. Ввалился, без всякого разговору, скинул вас на постелю, подушку подправил, да ушел восвояси. Правда, велел, будто без него не разумеют, присмотреть за капитаном.

— Так и должен поступать ординарец со своим командиром, — удовлетворенно кивнул Никита и прищурился. — А ты, братец, смотрю, жутко знатным заделался. С людьми и говорить тебе не с руки. Гордыню-то поубавь! Али, помочь?

— Чего вы гневаетесь понапрасну, помалкивал я, как и наказывали.

— Вот и теперь помолчи. Помоги одеться!

Не менее двух часов ушло, чтобы привести взлохмаченного гуляку в надлежащий гвардейскому офицеру вид. Завершающим штрихом Осип потянулся за напудренным париком, но князь отстранил его со словами:

— Чай не барышня аллонжи наверчивать. Да и ты не камеристка. Оставь как есть. — Он взбил пятерней непокорные пряди. Обойдусь треуголкой. Тащи. Да поторапливайся.

Хоть и покрикивал на слугу молодой хозяин, но жаловал его за расторопность: тот, как истый служака, успевал управляться с делами лакея, привратника, конюха, вестового, при надобности — кухарки и плотника.

— Хорош, Никита Сергеевич! — оценил бравую выправку капитана денщик, напоследок пройдя щеткой по мундиру. — Хоть сейчас под венец!

— А вот хомут надевать на меня не спеши, — приосанился Никита, поправляя бахрому на эполетах. — Непозволительная то для меня роскошь, точнее сказать, каторжная обуза.

— Посыльный от Дарьи Капитоновны давеча приходил, — поспешил доложить Осип. — Просили к вечеру быть. Одёжу какую готовить?

— На вечер у меня другие планы.

— Вы бы женились ужо, барин, сладу нету с этими посыльными. Вон опять гора эпистолярий.

— Надушенные, с бантиками?

— Ведомо, — закатил глаза денщик.

— Других нет?

— Никак нет! С сердечками есть.

— Выброси! Ну, или сожги в печке.

— И не глянете?

— Там ничего нового. Сплошь галиматья!

— Говорю, жениться вам надоть, — сев на своего конька, нараспев продолжил увещевания Осип. — Ни об чем не беспокоясь, осядете в родовом гнезде, приведете в избу молодую княгиню, обзаведетесь, как положено, наследником, чем потрафите вашему почтенному батюшке и станете самым что ни на есть настояшным сиятельным князем. Тогдась и …

— Вот ведь настырный! — прервал разглагольствования денщика капитан. — Ишь, как тебя понесло сладкоголосого! Будешь докучать, перво-наперво тебя обженю.

— А я чем виноватый? — как ужаленный, подскочил слуга. Глаза его, казалось, вылезут из орбит: — Чем, скажите на милость, не угодил хозяину грозному?

— На досуге и пораскинь умишком своим, — принимая на плечи епанчу, назидательно поднял палец князь.

— Мне жениться, барин, не положено. Я человек служивый.

— Вот и я на государевой службе! — и, более не рассуждая, коротко бросил: — Я — в полк! Буду поздно.

Выйдя на крыльцо казенного деревянного дома на Васильевском острове, закрепленного за их фамилией еще императором Петром, младший князь Галицкий вдохнул полной грудью. День выдался ясный, безветренный, воздух был чистый, без промозглости. Колокол Андреевской церкви пробил дважды. Запряженные сани с обитым красным сукном сиденьем уже поджидали. Примостившийся на облучке кучер Никифор из отставных солдат, служивший до ранения в войне со шведами конюшим при кавалерийском полку, привстал с места, салютуя хлыстом молодому господину. В другое время князь с большим удовольствием проехался бы верхом, но недавняя оттепель вкупе с последовавшими за ней холодами превратила укатанные полозьями дороги столицы в сплошной каток, чересчур опасный для ног его породистых скакунов, коих насчитывалось уже три головы.

С недавних пор Никита загорелся мыслью иметь собственные конюшни с непременно лучшими лошадьми. Увлечение не из дешевых, но в средствах он не был стеснен. К тому же, привезенные из Пруссии тракененский жеребец и кобылки, великолепной своей статью не шли ни в какое сравнение с деревенскими тяжеловозами, резвыми степными лошадками гусарского полка или кирасирскими голштинцами, к коим привыкла петербургская публика. Сумей он получить от них потомство, выгоду обретет немалую. А там, глядишь, и улучшит кровь скрестив новое поколение с бербером, арабом, или даже ахалтекинцем!

— Да! Безусловно, ахалтекинцем! — воскликнул князь вслух, и, поймав удивленный взгляд Никифора, расположился в санях, велев трогать.

Никите Сергеевичу Галицкому, наследнику старинного рода, пришлась по душе военная служба, куда он подался по настоянию отца, верно служившего царю Петру. Старик считал, что не выйдет из Никитки, смазливой рожей дурманившего баб, толку, покуда не хлебнет солдатской муштры, и едва отпрыску минуло девятнадцать лет, направил его в Петербург под присмотр генерал-лейтенанта Ушакова, ведавшего Тайной канцелярией. За год с небольшим молодой Галицкий поднаторел в розыскных делах, но мечтал о настоящих боевых подвигах с ристалищами да победными маршами. Ушаков не стал препятствовать сметливому пареньку и, пророча ему блестящую карьеру, выхлопотал место поручика в гвардейский полк, где тот вскорости за особые заслуги получил повышение до капитана.

Удалось Галицкому проявить себя и на полях сражений. В августе сорок второго года бил шведов в составе сводного гвардейского отряда армии фельдмаршала Ласси. Особых военных наград за этот поход преображенцам не выдали, зато в полку за молодым капитаном закрепилась репутация, но отважного и доблестного офицера, пусть горячего, порой неукротимого, но надежного товарища. Те, кто видел его в деле уважительно отмечали: Где Галицкий встал — неприятелю крест целовать. А рядовые солдаты рассказывали друг-дружке всяческие байки, отмечая, что в бою капитан — лютый зверь, а на привале — душа человек.

Не желая обременять себя семейными узами, двадцатитрехлетний потомок благородной фамилии надеялся вне службы как можно дольше предаваться беззаботной холостяцкой жизни, которая радовала отсутствием всяких условностей, опасными приключениями, бравурными похождениями и шалостями. Не гнушался капитан, прославившийся молодецкой удалью, и дружеских, нередко со знатными потасовками попоек, картежных баталий до утра и сладостно-жарких ночей в женских объятьях.

Исправно посещая светские собрания, удалой князь становился центром магнетического притяжения. По тому, как благоговейный шепот сменял праздные разговоры в присутственных местах, становилось понятно — Галицкий явился. Исполинский рост и широкий разворот плеч выделяли его из толпы; выразительные глаза, меняющие цвет от небесной голубизны до морской синевы, и невероятно обаятельная улыбка делали его неотразимым. Грива золотых волос, которую он из чистого бунтарства не прикрывал париком и оттенял камзолами исключительно темного бархата, вопреки модным красному, лазоревому, или розовому, сияла медовой приманкой для многочисленных особ женского пола, которые, точно пчелки, слетались к нему со всех сторон. Незамужние девицы, томно вздыхая, стайкой кружили подле. Вдовы, да и замужние женщины оказывали бравому гвардейцу особые знаки, порой довольно откровенные и даже бесстыдные.

Галицкий не был похотливым сластолюбцем, но и воздержанием не отличался. Полюбовниц своих не бил, на ласковые речи не скупился, одаривал разными драгоценными побрякушками, но без сожаления расставался, быстро уставая от их назойливого внимания и требований, потому и прослыл среди дворянской братии ветреным гулякой, балагуром-сердцеедом. Однако называть его повесой, бесцельно прожигающим жизнь на деньги богатого родителя, не приходилось. Верность долгу Никита Сергеевич соблюдал неукоснительно, чтил величие и незапятнанность княжеского титула, хотя продолжить славный род Галицких не спешил.

Не доезжая до ледовой переправы через Неву, ведущей в сторону расположения Лейб-гвардии Преображенского полка на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, Галицкий велел Никифору свернуть к Зданию Двенадцати коллегий. Среди прочих строений оно выделялось не только внушительными размерами, но и густым карминным оттенком фасада, который в народе именовали не иначе как цвет раздавленной блохи. Отсчитав слева-направо шесть корпусов, Никита проследовал в нужный ему седьмой. Он, как уговорился на днях, направлялся к своему давнему другу, потомственному дворянину Льву Нарышкину. Тот не единожды укорял, что негоже князю, пусть молодому да холостому, срамить знатную фамилию неподобающе скромным домишком, и обещался помочь подобрать приличный особняк, непременно каменный и в центре столицы. Хотя муштра вверенных ему людей, рейды, дежурство во дворце занимали все время Галицкого, и он привык к строгому быту, не тяготился отсутствием в доме роскоши и кучи слуг, все же решил прислушаться к словам друга, сведущего в светских приличиях столицы.

Приоткрыв дверь отдельного кабинета Льва Александровича Нарышкина, в который тот, получив должность при Юстиц-коллегии, въехал менее недели назад. Никита, просунув голову, по-свойски обратился к другу:

— Можно к тебе?

— Входи, Никита Сергеевич!

— Желаю здравствовать, Лев Александрович!

Наследный князь почтенного русского рода, несмотря на молодость усердной службой снискал признание царицы и ее советников как сведущий, рассудительный, оригинально мыслящий подданный, и досрочно был жалован чином коллежского асессора.

Друзья обменялись крепким рукопожатием.

— Не успел до конца обустроиться, спешное дело появилось, — перехватив удивленный взгляд, брошенный на груду талмудов в кожаных переплетах и исписанных манускриптов, заметил хозяин кабинета и быстро добавил: — Я за тобой посылал.

— Значит, разминулись. — Никита взялся за спинку стула: — Сегодня ожидается большая игра с крупными ставками. Вельможная знать подоставала кубышки — решила побаловать себя азартным вечерочком. Компания собирается весьма и весьма добропорядочная. Наши сиятельства, — иронично подчеркнул он, — среди заявленных приглашенных. Заехать за тобой?

— Придется отложить. Мы в этот раз не сможем разделить игру, так что на солидный куш не рассчитывай.

— Причина? — не ожидая отказа, присел на стул Галицкий.

Нарышкин не стал томить друга пространными объяснениями:

— Государыня наша Елизавета Петровна самым серьезным образом намерена женить племянника. Выбор пал на Пруссию.

— Известная ярмарка невест, королевских кровей, но бедных, — со знанием дела заметил Галицкий. — Вот и мои лошадки оттуда доставлены, — фривольно пошутил он, но Нарышкин не удостоил репризу вниманием.

— Ее величество самолично устраивает смотрины. В столицу едет невеста для престолонаследника Петра Федоровича — прусская принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская.

— Громко звучит.

— Близкие называют просто Фике.

— К слову сказать, какая по счету претендентка? — вальяжно облокотился локтями на стол Никита. — Впрочем, напрягаться в подсчетах не станем, скажем попросту, очередная, — снова неудачно пошутил он.

Теперь уже укоризненный взгляд коллежского асессора дал понять, что подобные вольности в его кабинете неуместны и недозволительны. Шутник виновато развел руками, молча признавая свою оплошность.

— Капитан Галицкий! — Нарышкин принял надлежащий случаю тон, Никита, не совсем понимая причину перемены в голосе друга, мгновенно поднялся и вытянулся во фрунт. — Вам приказано возглавить отряд сопровождения гостевого обоза, следующего из Пруссии. Его необходимо принять у самой границы, обеспечить надлежащую охрану и всяческое внимание в пути от Риги до Санкт-Петербурга. У въезда в столицу прусскую принцессу встретят с надлежащими почестями и без промедления и лишних проволочек доставят в царский дворец. Ознакомьтесь с инструкциями, капитан, и действуйте в строгом соответствии. Время не терпит, засветло — в путь.

Ошарашенный Галицкий принял пакет и, издав протяжный свист, опустился на стул. Нарышкин, усаживаясь напротив, усмехнулся такой реакции друга: Никиту он знал детства и удивить того было не так-то просто.

— Не ожидал, небось, получить дело государственной важности в кабинете простого асессора?

— Признаться, и помыслить не мог.

— Тебе не впервой выполнять особые поручения. На нынешнее задание твою фигуру, как умного, отважного и надежного офицера, лично рекомендовал генерал-аншеф Ушаков Андрей Иванович и получил высочайшее согласие императрицы. Не забыла государыня, на чьих плечах в Зимний дворец въехала.

Перед глазами Галицкого пронеслись события трехлетней давности.

Ноябрь 1741 года. Он, недавно заступивший на службу гвардеец, с факелом в руках в числе гренадеров Преображенского полка сопровождает дщерь Петрову Елизавету возвращать отцовскую корону. Факел в поднятой к небу руке разгоняет темноту ночи и сулит долгожданное торжество справедливости. Обернувшись на своих полковых товарищей, Никита видит, как следует за ними статная красавица в кавалерийской кирасе, силится сравняться с широким гвардейским шагом, да не поспевает в тяжелой амуниции, но достоинство царское держит упрямо: порода петровская сквозит в каждом движении.

«Невыдающееся выходит зрелище: негоже царственной пассионарии позади свиты плестись», — думает Галицкий, и громко восклицает:

— Чего ж это мы, братцы, Елизавете Петровне спинами солдатскими дорогу к трону застим? А ну, вознесем матушку-императрицу, как то от верных ее величества подданных требуется!

И, далее не сомневаясь, преклоняет колено перед законной престолонаследницей, передает ей факел и, подняв на руки, со товарищи вносит ее во дворец.

Нарышкин требовательно постучал по столу, привлекая внимание Галицкого, чьи глаза подернулись дымкой воспоминаний. Дождавшись обращенного к нему осмысленного взгляда, продолжил:

— О предстоящем деле мне известно немного: вояж претендентки ведется в строжайшей секретности, скромный обоз следует по прусской земле тайно, имена путников изменены. Потому и поставить перед тобой задачу поручено мне.

— С чем связаны подобные предосторожности?

— Думаю, дабы не привлекать излишнего внимания завистников или скрытых врагов.

— А коль не придется ко двору заморская невеста, тайна и не раскроется.

— Есть у меня подозрение, что прусский король озабочен влиянием на царицу, да не в его пользу, некоего нашего высокого чина, недовольного отношениями стран. Не исключаю и шпионские намерения.

— Главное, чтобы границу без происшествий пересекли. А здесь уж мы встретим подобающим образом. — Готов отправиться незамедлительно и приступить к выполнению предписания. — Щелкнув каблуками, капитан Галицкий круто развернулся и направился к выходу.

— Никита! — остановил его Нарышкин. — Задержись!

— Слушаю, Лев.

— Не сомневаюсь, Никита Сергеевич, ты с поручением государственной важности справишься в лучшем виде. И все же очень прошу, будь осторожен. Дороги нынче не самые безопасные, да и погодка зимняя может не на шутку разгуляться.

— Спасибо, друг. Я буду предельно внимателен. С пути не собьюсь! Миссия моя такова — может статься, будущая государыня Российской империи под мою охрану вверена. Как знать, авось, судьба улыбнется прусской принцессе, — молодцевато отсалютовал гвардеец, но не удержался и, закатив глаза, добавил: — Об одном душа свербит, дорогой Лев Александрович, кабы не пришлось от женских капризов гикнуться. Выдерживать сие крайне обременительно.

— В этом-то, господин сердцеед, затруднений не предвижу, — поддержал иронию Нарышкин. — Опасаюсь другого: чрезмерных воздыханий да обмороков иноземных красавиц при виде русского богатыря.

— Не скажу, что буду опечален, ежели такое случится, — веселые чертики заплясали в посиневших омутах глаз. — Но бояться нет оснований, пошалил бы я витиеватостью сладких речей, да языка их не знаю. В одном твердо заверяю: русский офицер не привык совращать невинных и не путает амуры с делами службы.

— Тогда и переживать не о чем, — остановил шутливое славословие Нарышкин. — Обещание свое, друг мой, помню. Вернешься — предъявлю тебе особняк на выбор, есть у меня на примете пара-тройка интересных предложений. Теперь ступай с богом!

— Прощайте, ваше высокоблагородие!

Коллежский асессор вернулся к массивному дубовому шкафу, чтобы взять канцелярскую книгу. Он более не волновался.

Глава 2

— Уходишь, Никита? — Дарья Капитоновна, любовница Галицкого, наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Она лежала на боку, подложив руку под щеку, тяжёлые волосы рассыпались по кружеву подушки. Сорочка из тонкого полотна спустилась, оголив округлое плечико, которое он ласкал всего несколько мгновений назад.

— Куда спешишь, сокол мой? Еще и светать-то не начало. Даже извозчики покамест не проснулись.

— Полк извозчиков не ждет, Дарья Капитоновна. Служба.

Она нарочито медленно потянулась, позволяя сорочке сползти еще ниже, и села на постели, поджав под себя ноги.

— Служба… — протянула она. — Слыхала я эту песню. Уж полгода пою, да подпеваю. Ты хоть раз ушёл от меня не на рассвете? Хоть раз позволил проснуться рядом?

Галицкий усмехнулся уголком губ, но не обернулся, продолжая застегивать мундир. Он знал, что если посмотрит на нее сейчас — растрёпанную, манкую, с вызывающим блеском в глазах, — то покинет эту комнату не скоро. А медлить было нельзя.

— Долг, Дарья. — Он наконец посмотрел на нее. Лицо его было спокойно, но непреклонно. — Ты знала, на что шла.

— Я никуда не шла, Никита Сергеевич. — Женщина, запрокинув голову, натужно засмеялась: — Это ты ко мне приходишь полуночным гостем. Явишься, согреешься и уйдёшь… А я остаюсь… до следующей ночки.

Любовница, отбросив обиду, легко соскочила с кровати и босиком подошла к нему вплотную, провела пальцем по золотому галуну, слегка надавив на грудь.

— Останься, — шепнула Дарья Капитоновна, глядя снизу вверх. — Ну что твоя служба? Подумаешь, вахтпарад какой. Твои поручики и без тебя управятся. А я… — она привстала на цыпочки, коснувшись губами его шеи, — я велю заложить сани к обеду. Поедем кататься. Надену ту алую шубку, что ты подарил, а под шубкой…

Изящные пальчики перебежали с груди к пуговицам, пытаясь расстегнуть мундир. Никита перехватил её запястье:

— Дарья! — Властные нотки, от которых прежде так сладко замирало сердце, сейчас прозвучали слишком резко: — Перестань!

Женщина надула губы, точно обдумывая, как далеко князь позволит ей зайти в своих капризах. Наконец, решилась:

— Перестать? — переспросила она, вырывая руку и делая шаг назад. — Перестать желать тебя? Или перестать ждать? Или, может, перестать надеяться, что однажды ты проснёшься в моей постели не как солдат по тревоге, а как… — она запнулась, подыскивая слово, и смолкла, так его не найдя.

Дарья Капитоновна отошла к туалетному столику, взяла гребень и, успокаиваясь, принялась медленно расчёсывать длинные волосы.

— Скажи хотя бы, куда ты едешь? Опять в эти скучные казармы? — Она бросила на него взгляд через плечо: — Может, тебя посылают в Москву? Ах, как бы я хотела в Москву! Говорят, там теперь всё по-новому, весь двор туда поехал.

— Не в Москву, — коротко бросил Никита, надевая треуголку.

Он не имел права говорить. То, что принцесса едет из Цербста в Россию через всю Европу, знали немногие. Разглашение могло стоить ему эполет.

— А куда же? — Она отложила гребень и вновь подошла, обвивая руками его шею. — Неужто так трудно сказать? Я же не шпионка. Или к другой едешь?

Последние слова она произнесла с притворным ужасом, но в глубине глаз мелькнула ревность.

— Была бы другая, сказал бы не таясь, как заранее уговорено. Не сомневайся, дела службы, и только.

Любовница прижалась к Никите всем телом, чувствуя под пальцами жёсткое сукно мундира, холод металла аксельбантов, а под всем этим — крепкое, горячее тело мужчины, которого она теряла утром и каждый раз изыскивала все новые ухищрения завоевать вечером.

— Вези меня с собой. — прошептала она в его шею. Я буду тихой. Буду ждать в санях, сколько скажешь. Только не оставляй.

Дарья Капитоновна повела плечом, сорочка окончательно соскользнула, обнажив грудь. Она не стеснялась своей наготы — это оружие еще не знало осечек.

Галицкий глубоко вздохнул. Мгновение он колебался: представился шелк постели, дурманящий запах страсти и возможность забыть о службе, политике, о том, что в Россию едет немецкая принцесса. Но долг перевесил.

Он аккуратно, но решительно отстранил её, вернув сорочку обратно на плечо. Пальцы его задержались на миг на её ключице — прощальная ласка.

— Нельзя, Дарьюшка, — голос звучал как ласковый приказ, — Я буду через пару недель. Но сейчас… — Он подхватил с кресла тяжёлую епанчу и накинул на плечи. — Сейчас прощай.

Оставленная любовница застыла посреди комнаты, кусая губы. В голове эхом отдавались шаги, стук входной двери, звон шпор о каменные ступени.

Дарья Капитоновна бросилась к окну и отодвинула занавес. Никита даже не поднял глаз. Тронул коня и, взметнув облако снежной пыли, исчез за поворотом набережной.

Отряд Галицкого выступил из Петербурга засветло, когда город ещё только отряхивал с себя ночную мглу. Снег, выпавший накануне, лежал ровно, и полозья саней, нагруженных провиантом и фуражом, резали его с мерным, убаюкивающим скрипом, дыхание людей и лошадей вырывалось изо рта белыми клубами.

Никита ехал в голове верховой колонны гвардейцев и был сосредоточен на предстоящем деле. Людей взял самых проверенных, неболтливых. Пусть о невесте наследника пока не говорили, слухи по Петербургу ползли быстрее, чем фельдъегеря скакали. В полученном пакете с инструкциями приказано по прибытию в Ригу, явиться к князю Владимиру Петровичу Долгорукову, местному вице-губернатору, и ждать дальнейших распоряжений.