Первый Встречный

Пролог

Российская империя, 1766 год

Во первых строках своего письма имею намерение поблагодарить тебя за Амура с Психеею, первостатейных жеребца и кобылу, коих, ежели помнишь, выписал ты мне летом 1763 года. Лошади эти выросли, обласканы наградами да призами, к тому же принесли в потомство гнедого жеребчика, уже сейчас выдающегося и многообещающего.

Вот в связи с обозначенным жеребчиком и случился намедни небольшой курьез, о котором, князь, следует тебе знать.

Довелось твоему покорному слуге принимать у себя в имении государыню нашу, императрицу Екатерину Алексеевну. Помимо прочего, ее величество изволили посетить конюшни, где и ознакомились с упомянутыми лошадками. Позволю себе здесь воспроизвести речь царскую прямо и без прикрас, ибо даже при таких обстоятельствах высказанная (о чем поясню позднее в подробностях), ласкает она слух и радует душу.

Диалог между императрицей и графом Орловым, ее сопровождавшим, осмелюсь представить в виде одноактной пиесы, ибо комический элемент в сием действе, несомненно, присутствует.

Екатерина. А что, Григорий, орловские лошади столь же хороши как эти?

Орлов. Не извольте сомневаться, матушка, все лучшие лошади империи в моих конюшнях собраны, пересчитаны и в самом выгодном положении обретаются.

Екатерина.Позволь, граф, не согласиться. Вот вижу пред собой лошадок, самых что ни на есть королевских статей, которым твои, подозреваю, только прислуживать годятся.

(На сцену выводят жеребчика. Екатерина Великая не в силах сдержать восторженный вздох, чем провоцирует угрюмый графа Орлова выдох.)

Екатерина. Мыслимо ли, Григорий, чтобы сын поровну взял добродетелей от отца и матери своих, да и превзошел во всем обоих родителей?

Орлов. Возможно и такое, государыня, когда племенная работа соблюдается в точности, ведется со всем тщанием. Думаю, наш высокочтимый хозяин уважит собрание и покажет книги родословные, там в истоках и найдем мы орловских рысаков, тогда от всего сердца поблагодарю Льва Александровича за улучшение корней моего коневодства.

А далее, дорогой Никита, пиеса наша пошла по дурной своей непредсказуемости. Отвлекая от необходимости предъявлять оные книги, конька я, разумеется, не мешкая преподнес государыне. Высочайшая императрица нашла забавным именовать жеребчика Орликом в честь приключившегося и в назидание графу не хвастать более конями своими.

Граф взвился, но виду не подал, однако на немедленной демонстрации родословных таки настоял... Вот так и узнала императрица, что конезаводчиком Амура и Психеи значится князь Галицкий Никита Сергеевич. А далее, словно клубок, размотала многочисленные свои воспоминания, посетовала, что живешь ты отшельником, да уточнила, как твое личное родословие обретается, а услыхав, что вы с супругой имеете дочерей на выданье, выразила свою мысль так:

«Видать, Галицкий только лошадиное племя горазд разводить, сам-то до сей поры ни о наследнике, ни о фамилии не озаботился. Раз так, готова я на себя этот труд взять, посему уведомите сиятельного князя: нынче же в сезон в составе полном при дворе в Петербурге быть».

Следует из всего этого, дорогой друг, что со дня на день ожидай высочайшего приглашения, о чем и считаю своим долгом предупредить.

История сия произошла августа третьего числа 1766 года пополудни, о чем того же дня вечером сообщаю тебе этим письмом.

Остаюсь преданным другом,

Лев Александрович Нарышкин.

Часть I Глава 1

Новгородская губерния, имение князя Галицкого

– Алииииикс! – громоподобный рев сотряс округу. – Алииииикс!

Разъяренный князь Галицкий устремился на поиски супруги. Он полагал, что жена, вероятнее всего, утро проводит в оранжереях, поэтому выскочил на крыльцо особняка и снова взревел:

– Алииииикс!

Многочисленная дворовая челядь, до этого занятая своими делами, замерла, глядя на хозяина. Зрелище было поистине впечатляющим: огромный, словно медведь-трехлеток, и не менее свирепый, князь возвышался над мраморным портиком крыльца. Могучая грудь, готовясь к очередному крику, вобрала в себя столько воздуха, что грозила разорвать свободного кроя белую рубаху, стянутую широким поясом на все еще узкой талии. Длинные пальцы бессмысленно душили перила, будто вымещая на них весь княжеский гнев. От напряжения руки бугрились стальными мышцами, а на оголенных закатанными рукавами предплечьях отчетливо выступали вены.

– Алииииикс!

Шанс успокоить хозяина был только один. Расторопный конюший из младших работников уже со всех ног мчался к оранжереям за госпожой. Однако вопли супруга уже и без того достигли ушей сиятельной княгини Александры, которая, вытирая запачканные землей руки, спешно направлялась в сторону дома.

– Ваше сиятельство, князь… – выпалил подбежавший паренек.

– Слышу, голубчик, слышу! Что рассердило хозяина? – не останавливаясь, поинтересовалась она.

– Не могу знать, госпожа!

– Ладно, ступай!

Не доходя до крыльца, княгиня замедлилась. Даже после двадцати лет супружества она не могла отказать себе в удовольствии лишний раз полюбоваться мужем. Золотую гриву волос в высшем обществе однозначно сочли бы неприлично длинной, отсутствие седины сплетники скорее всего определили бы как недостаток мудрости и посоветовали скрыть это подобающим париком. Лицо, загорелое до бронзового оттенка, наверное, следовало бы осветлить свинцовыми белилами, а небольшой шрам над верхней губой замаскировать мушкой, пальцы украсить перстнями, мощные бедра скрыть длинным камзолом, совершенной формы икры украсить бантами в придачу к невообразимым туфлям.

Приближаясь к князю, Алекс изрядно развеселилась, представляя разряженного в пух и перья Никиту, вышагивающим с тростью по вымощенным дорожкам имения. Она, было, фыркнула от представившейся комичной картины, но, взглянув в лицо мужа, осеклась. Глаза князя, хоть и метали молнии, с чем, несомненно, она смогла бы справиться, одновременно выражали тревогу и полнейшую растерянность. А вот это уже немало насторожило Александру.

– Читай! – Никита без всяких предисловий вручил жене скомканный лист. По прочтении он настолько вышел из себя, что смял и отшвырнул письмо, и только потом, одумавшись, решил поделиться его содержимым с Алекс.

Увидев печать князя Нарышкина и осознав, что дело нешуточное, княгиня быстро пробежала глазами текст, отметив, что написан он на именной бумаге по обыкновению ровным почерком.

– Амур и Психея. Помню. Великолепные лошади. Кажется, первые, чья продажа принесла доход Ярославе, – спокойным тоном сказала Александра.

Возмущенный Никита, казалось, сейчас задохнется то ли от нехватки, то ли от избытка переполнявшего его внутренности воздуха.

– Это все, что вы можете сказать, княгиня?

– Все. Да, могу еще заметить, что Лев Александрович, неизменный в своей педантичности, оказал нам крайнюю любезность, так скоро предупредив.

Сиятельный князь Никита Сергеевич Галицкий рассвирепел второй раз за утро:

– Да ты понимаешь, что все это значит? – взревел он, нависая над Александрой.

– Ровным счетом ничего такого, о чем следует сообщать на сотни верст вокруг.

– Дело не в лошадях…в Екатерине…

– Я смогла это понять, – глядя в глаза мужа, сдержанно ответствовала Алекс.

Смутившись, Никита прикусил губу и огляделся. Дворовые усердно делали вид, что ничего необычного не происходит, и что заняты они неотложными делами, которые, впрочем, требуют их обязательного и, пожалуй, слишком многочисленного присутствия во дворе усадьбы.

– Пойдем в дом, – утихомирился он и направился внутрь, по пути отдавая распоряжение немедленно отыскать дочерей и препроводить их в отцовский кабинет.

Домашняя челядь бисером рассыпалась по округе – отыскать в неурочный час княжеских дочерей в огромном имении было крайне затруднительно.

Миколка, помощник старшего конюха, взлетел на жеребца и во весь опор помчался на дальний загон, где, скрываясь от посторонних глаз, под присмотром отставного солдата Никифора занималась джигитовкой Ярослава, мечтавшая принять участие в конном состязании, которое каждый год по осени устраивал отец.

Конезавод, где работало не менее полутора сотен человек, был особой гордостью князя Галицкого. Никита Сергеевич поставлял строевых лошадей царской армии, чистокровных же скакунов – благородной знати. Он отстроил не просто конюшни со стойлами и денниками, это были просторные сооружения с несколькими выгонами, манежем, кругом для тренировок жеребцов на корде.

Ожидая сына-первенца, желанного наследника, князь не особо расстроился рождением дочери и со всем рвением с малолетства приучал ее к «мужеским навыкам»: верховой езде, стрельбе из лука, владению кнутом. Ярослава росла настоящим сорванцом, довольно смышленой и бесстрашной. Девчушка научилась ездить верхом, пожалуй, раньше, чем топать ножками по земле. При любой возможности она бежала туда, где отец занимался боевыми упражнениями со своим отрядом охраны, который по старой княжеской традиции именовал дружиной. Забавно копируя командира, Ярослава требовала, чтобы ее тоже допускали к занятиям:

– Мужики, негоже обижать малышку! С вас не убудет, а мне в радость!

Добродушно посмеиваясь, рослые воины принимались обучать княжескую дочь. Высунув от усердия язык, она вязала неподдающиеся узлы, проворно бегала по подвешенному на цепях бревну, набивала сеном мешки для чучел и стреляла по ним из рогатки специально для нее отполированными Никифором камнями. Ее не пугали ни ушибы, ни ссадины, ни мозоли.

С самого детства девочка наравне с конюхами ухаживала за лошадьми, нимало не морща нос от запахов навоза и пота. Подрастая, научилась лечить их, с удовольствием постигала премудрости вольтижировки и джигитовки, не боялась объезжать норовистых рысаков. В свои девятнадцать лет княжна прекрасно разбиралась в племенном разведении. Она до тонкости знала родословную признанных производителей, могла безошибочно оценить достоинства скаковых жеребцов, вела переписку с известными конезаводчиками, конечно, от имени отца, князя Галицкого.

– Барышня Ярослава, велено передать: вам до дому скоренько надобно, – на ходу громко прокричал Миколка и, не задерживаясь, поскакал прочь. Зная горячий нрав старшей княжны, никто не осмеливался мешать ей, когда она занималась лошадьми.

Девушка и ответить не успела – так быстро умчался нарочный парнишка, доставивший повеление князя. Раздраженно взмахнув хлыстом, недоумевая, чем вызвано столь необычное требование отца, Ярослава подозвала своего любимца Орфея, великолепного, без единого пятнышка, лишь с черной молнией на лбу, белоснежного красавца. Жеребец был особенно дорог девушке: она сама присутствовала при его рождении, выхаживала, растила, обучала, поэтому, даже выезжая на люди, наотрез отказывалась пересесть на кобылку, как того требовали приличия.

– Летим, Орфеюшка, пред светлы очи! – Ярослава ласково похлопала коня по гордой шее и, по-мужски взлетев в седло, помчалась в усадьбу.

Прислонившись к стволу раскидистого дуба, закусив травинку, семнадцатилетняя Ольга мечтательно взирала на высокое чистое небо, вспоминая сюжеты Вильяма Шекспира, чей томик оказией на днях прибыл из Петербурга. Девушка зачитывалась полными приключений и подвигов книгами об отважных рыцарях и прекрасных дамах. Нередко в своем воображении она становилась героиней романа о благородном Черном витязе, который посвятил ей двенадцать сонетов и молил о любви.

Однако романтичность ее натуры ничуть не умаляла тяги княжны к знаниям. Ее равно интересовали философские трактаты, книги по истории, занимали географические атласы, увлекали опыты по естествознанию.

– Вот ты где, девонька, – услышала она знакомый голос и взглянула в раскрасневшееся лицо нянюшки, которая не одобряла изрядного рвения княжны к учению, считая, что вряд ли будущий муж захочет слишком умную жену, и при случае, пользуясь особым расположением хозяйки, выговаривала княгине, но та лишь добродушно посмеивалась над причитаниями беспокойной няньки.

– Пойдем, княжна, отец к себе требует.

– Случилось что, Оринушка? – нехотя поднимаясь с примятой травы, спросила Ольга, но медлить не стала и направилась к дому. Рядом, отряхивая травинки с ее расшитого монастырским кружевом платья, семенила няня. Она коротко поведала о громогласном реве князя:

– Волнующее зрелище, скажу тебе. Давненько такого не случалось. Если не изменяет память, с тех пор, как Александра впервой рожала.

– Видать, неспроста это, – заметила Ольга и ускорила шаг.

Только страшный грохот на чердаке сторожевой башенки, именуемой «Подкова», с которой началось укрепление княжеской усадьбы, привлек внимание двух расторопных девиц, рыскающих по двору в поисках Софьи.

Сидя на полу у опрокинувшегося сундука, посреди старых корзин и коробов, девчушка, прикусив губу, растирала ушибленное бедро, но рыдать и падать в обморок не собиралась:

– У вороны боли, у волка боли, у Софьюшки не боли, – усердно приговаривала она.

Младшая княжна в свои почти тринадцать лет не изменяла излюбленному занятию искать клады среди старинных вещей, парадных одежд и домашней утвари. Она без устали выдумывала себе расчудесные игры, облачаясь в старомодные бальные платья, маскарадные костюмы, в которых при дворе Петра Великого щеголяли предки княжеской семьи.

– Спускайтесь, барышня, не пристало высокородной княжне в чердачной пыли сидеть.

– Ты, Полинка, не выдавай меня, – сквозь сжатые зубы пропищала Софья и наивно пригрозила: – а не то не расскажу тебе, чем закончился роман, который Олюшка намедни читала. Так и не узнаешь, женился рыцарь на спасенной даме сердца или нет.

– Я и не думала выдавать вас, – обиженно проговорила личная служанка младшей княжны. – Только не огорчайте меня, страсть как хочется знать, что станется с храбрым рыцарем. А пока поторопитесь, вас батюшка видеть желают.

Глава 2

На крыльце, то и дело заглядывая в распахнутую дверь и нетерпеливо постукивая хлыстом о голенище сафьянового сапожка, уже стояла Ярослава, откровенно недовольная прерванными на манеже занятиями:

– Что за спешка? Может кто объяснить, для чего понадобились папеньке в неурочный час?

В этот момент из-за угла в сопровождении двух служанок появилась прихрамывающая Софья в запыленном платье:

– Как же я такая покажусь перед князем?

– Вот он и посмотрит на свою младшенькую, красавицу писаную, – не преминула уколоть ее Полинка. – А то сладу нет. Ведь вы уже взрослая по чердакам прятаться.

– Я и не пряталась вовсе, – одернула подол Софья.

– Вот его сиятельству и расскажете.

– А ты не знаешь, Поля, зачем меня требуют? – не оглядываясь по сторонам и не замечая никого, боязливо спросила девчушка.

– Всех велено привести.

– Может, матушка поведает, – подала голос Ольга, приблизившись к подножию мраморного крыльца и спокойно взирая на сестер.

– Следуйте за мной! – наконец появившаяся в дверях княгиня Александра взмахнула рукой и без всяких объяснений проследовала в кабинет супруга. Дочери беспрекословно повиновались. Войдя гуськом вслед за матерью, они выстроились в ряд в ожидании прояснения столь внезапного требования родителя видеть сразу всех троих.

Окинув взглядом своих дочерей, отец широко расправил плечи: «Хороши! Лицом пригожи, взгляд ясный, осанка гордая – ни в чем не уступят девицам иных знатных фамилий».

По настоянию матери княжеские дочери получили приличное образование и воспитание: знали грамоту, историю великих империй, говорили на немецком, английском и французском языках, обучались придворному политесу и управлению хозяйством, домашнему рукоделию

Сестры были очень дружны. Восхищались смелостью и самостоятельностью Ярославы, гордились умом и рассудительностью Ольги, баловали младшую непоседу Софью.

Князь обожал дочерей, любовно называл их "алексашками" в подтверждение того, что каждая из них – желанный подарок от небесами дарованной женщины. Он боготворил жену, двадцать лет ни в чем не мог ей отказать, хотя нравом обладал крутым и несговорчивым. Лишь одно омрачало князя: отсутствие наследника, но эта боль была глубоко запрятана в тайниках его сердца.

Сегодня потаенное вырвалось наружу. Никиту крайне возмутило и насторожило желание самодержицы решать его семейные дела. Он не потерпит столь грубого вмешательства даже от самодержицы. Знатность рода дает ему немалые преимущества, среди которых неизменным оставалось самостоятельное принятие важных решений, включая наследственные.

– По всей вероятности, в скором времени мы отправимся в Петербург, ко двору, чтобы представить вас государыне-императрице, как того требует этикет.

Княгиня Александра спокойно стояла в ожидании заранее предполагаемой реакции дочерей, она слишком хорошо знала нрав каждой: одна непременно заартачится, другая возражать не станет, на ходу придумав выгоды от поездки в столицу, третья возликует от фантазий о дворцовых балах. Так и случилось: Ярослава фыркнула, Ольга кивнула, Софья захлопала в ладоши.

– А мне дозволительно будет попасть на маскарад? – не сдержавшись, первой воскликнула младшая.

– Известно ли, как долго мы пробудем в Петербурге? – спокойно спросила средняя.

– Ваше сиятельство, могу ли я воздержаться от поездки? У меня на конезаводе дела, не терпящие отлагательств, – уверенно произнесла старшая.

Предупреждая недовольство князя, которое могли вызвать вопросы дочерей, Александра властно заявила:

– Обсуждать тут нечего. Все уже решено. Со дня на день из столицы ожидаем фельдъегеря с высочайшим повелением. Нынешний сезон проведем в Петербурге. К нашему приезду подготовят городской дом. Это все, что вам следует знать. А теперь оставьте нас.

Услышав категоричный приказ матери, обратив внимание и на то, что княгиня высказалась раньше супруга, что случалось крайне редко, сестры, сделав, как положено, почтительный реверанс, покинули отцовский кабинет.

Александра подошла к мужу, остро ощущая его тревожную озабоченность, вызванную, в чем она не сомневалась, пониманием непредсказуемости царских капризов и дворцовых интриг. Чутко уловив его боль и гнев от грубых слов Екатерины о наследнике и ненадлежащем выполнении отцовского долга, она положила голову на широкую грудь и нежно взглянула в любимые глаза:

– Не стоит так переживать, Никита. Рано или поздно, это должно было произойти: тебе ли не знать, девицы знатного рода обязаны быть представлены императрице. Наши дочери уже повзрослели, пора думать о замужестве. А где, как не в столице, выбрать княжнам достойных кандидатов в мужья. Мы и так засиделись в деревне, вдали от светской жизни.

– Ведаешь ли, сердце мое, как оказалось, я совершенно не готов выпустить их из родного гнезда. К тому же меня волнует Екатерина. Она уже далеко не робкая царица. Слухи о дворцовых нравах, да крайне затейливых причудах доходят и до моих ушей.

– Стоит ли гадать раньше времени? Екатерина не глупа: родовитость Галицких, твои заслуги перед короной, ею же данные привилегии не позволят случиться несправедливым и опрометчивым поступкам. Ну, а если что, – Алекс хитро подмигнула, – вспомним молодость и наши отчаянные похождения. Не единожды обходили расставленные ловушки, и теперь не допустим скандала.

Князь обнял свою ненаглядную женушку:

– Как же мне повезло с тобой, любовь моя! Представить страшно, кому бы ты досталась, не наткнись я на затерявшуюся карету.

Александра прильнула к мужу, в очередной раз возблагодарив господа и счастливый случай, пославших ей спасителя в лице отважного красавца-офицера.

Сопровождая в составе почетного караула обоз невесты наследника русского престола с самой границы от Риги, в какой-то момент капитан Никита Галицкий, возглавляющий отряд, не досчитался одной кареты. Отдав лейтенанту распоряжение следовать по маршруту, он развернул коня и помчался назад по старому тракту, стараясь засветло обнаружить пропажу. Зимой темнело быстро. Услышав протяжный волчий вой, Галицкий достал пистолет, проверил за голенищем сапога охотничий нож, с которым никогда не расставался, и пришпорил коня. Карета с отвалившимся колесом, опасно накренившись, стояла на обочине в окружении трех матерых волков. На крыше кучер, изрыгая проклятия, размахивал зажатой в руке короткой нагайкой. Оценив непростую ситуацию, Никита метким выстрелом в голову сразил одного зверя, прицельно метнув нож, ранил второго, третий сам умчался в чащу. Распахнув дверцу кареты, офицер увидел рыдающих дам, от испуга утративших дар речи. Лишь одна из них, стрельнув глазами, картаво произнесла по-русски:

– Благодарю вас, отважный рыцарь, – и больше ни звука, ни слова.

Немного помолчав, Александра грустно промолвила, тайком утирая набежавшую слезу:

– Ты прости меня, Никитушка, что не родила тебе сына.

– Что ты, что ты, родная. Это я опростоволосился. Нянька говорила, кто сильнее любит, от того и зародится семя. По всему выходит, ты любила меня всем сердцем, всем женским естеством, и потому я безмерно рад всем своим алексашкам. Видит бог, ни с чем не сравнить мою отцовскую гордость, разве что с моей преданностью и неизбывной любовью к тебе. – В порыве нежной страсти Никита припал к губам жены, наслаждаясь их податливой сладостью. – Не иссякла еще моя мужская силушка. Пойдем, голуба моя, в опочивальню.

Александра с готовностью откликнулась на зов мужа, почувствовав всю силу его желания, но все же тихо спросила:

– А время ли?

– Самое время. Поспешим.

Никита распахнул перед женой дверь. Она вдруг заробела, словно впервые входила в святая святых княжеской четы. Здесь проводила она волшебные ночи в жарких объятиях, здесь упивалась неукротимыми ласками мужа, здесь ворковала вкрадчивым голосом, который всегда помогал ей добиться от него желаемого, укротить его вспыльчивый нрав.

С годами огромная комната превратилась в уютное гнездышко. Стены, обитые оливковым шелком, делали ее еще более просторной и светлой. Большая изразцовая печь согревала в студеные дни и вечера, рядом стояли две оттоманки с причудливым изгибом. Тяжелые занавеси из золотистой парчи ниспадали крупными фалдами до самого пола, на котором лежало несколько персидских ковров, узором не контрастируя со стенами, а придавая весеннюю свежесть всему помещению. В центре возвышалась супружеская кровать необыкновенных размеров.

Упиваясь поцелуями мужа, Алекс таяла, словно медовый воск. Казалось, что его жадные губы и нетерпеливые руки не пропустили ни одного изгиба, ни одной родинки на ее все еще роскошном теле. Но вот Никита обхватил ее бедра руками и медленно вошел в сочившееся любовным соком лоно. Каждый его выпад доставлял женщине невероятное наслаждение, приближая чувственное освобождение. Алекс извивалась, стонала и устремлялась навстречу. Желая продлить удовольствие, она вывернулась и оказалась сверху, до конца вбирая в себя его разгоряченную плоть. Прекрасная наездница, сумевшая укротить бешеного скакуна, чувствовала себя распутницей и счастливо трепетала. Содрогнувшись, Никита излил в нее своё семя. Восторг был почти диким, и не знал границ. Слившись воедино, супружеские тела рухнули на взбитые простыни.

– Я никогда не смогу насытиться тобой, – удовлетворенно прохрипел Никита в любимое ушко. Александра, довольно улыбаясь, прильнула к мужу, который безмятежно раскинулся на супружеской постели. Что-то случилось с ее телом – внутри, в самой сердцевине женской утробы, стало вдруг очень горячо.

Покинув отцовский кабинет, сестры направились на девичью половину дома. Старшие не спешили начать разговор о предстоящем путешествии, младшая, сгорая от нетерпения, не смела заговорить первой.

– Как не вовремя! До сего дня родители и словом не обмолвились о нашем представлении императрице. Папенька никогда не спешил в столицу и не в восторге от бытующих там развлечений, да и выглядел он непривычно тихим, – задумчиво произнесла Ярослава.

– Вот и маменька вела себя совершенно иначе, – поддержала ее Ольга. – Что их так беспокоит?

– Неужели непонятно, вам найдут женихов, чтобы выдать замуж, – не выдержала Софья и торжествующе посмотрела на сестер.

– Угомонись, заноза! Некогда мне думать о таких глупостях. Я вообще не собираюсь замуж, – вскинулась Ярослава.

– Но это несправедливо, нечестно! Ведь тогда и мы с Олюшкой останемся старыми девами, – не сдержала испуга Софья.

Сестры дружно рассмеялись:

– Тебе это не грозит, малышка. Ты у нас красавица, каких свет не видывал, и таких чудесных волос, отливающих лунным серебром, не сыскать даже в Петербурге, – поспешила успокоить ее Ольга. – Вот подрастешь, встретишь своего суженого…