Кухня первобытного человека. Как еда сделала человека разумным

Важно и то, что совместный прием еды как бы создает некую степень родства – явление, вероятно, древнейшего порядка. Свидетельством этому являются традиции, сохранявшиеся в XIX веке так называемыми примитивными народами: «Только члены семьи или рода могут участвовать (в трапезе). Если чужеземцу разрешается принимать участие, то этим он принимается в род или становится под его защиту»[46].

Вот несколько сказочных эпизодов, иллюстрирующих гостеприимство Бабы-яги.

«Входит в нее царевич; там сидит Баба-яга. „Фу-фу! – говорит. – Доселева русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче русский дух в виду является, в уста мечется! Что, добрый мо́лодец, от дела лытаешь али дела пытаешь?“ – „Ах ты, старая хрычовка! Не ты бы говорила, не я бы слушал. Ты прежде меня напой-накорми, да тогда и спрашивай“. Она его напоила-накормила, вести выспросила и дала ему своего крылатого коня: „Поезжай, мой батюшка, к моей середней сестре“» (172).

«Увидала его Баба-яга и говорит: „Доселева русского духа слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне русский дух воочью проявляется! Отколь идешь, добрый мо́лодец, и куда путь держишь?“ – „Эх ты, старая ведьма! Не накормила, не напоила прохожего человека, да уж вестей спрашиваешь“. Баба-яга поставила на стол напитки и наедки разные, накормила его, попоила и спать уложила, а поутру ранехонько будит и давай расспрашивать» (224).

«Увидя Ивана-царевича, Баба-яга сказала: „Фу-фу-фу! Как доселева русского духу слыхом не слыхано, а нынче русский дух воочью совершается. Зачем ты, добрый мо́лодец Иван-царевич, сюда зашел, волею или неволею? Я здесь живу уже сорок лет, а никакой человек мимо меня не прохаживал, не проезживал, ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетывала; а ты как сюда забрел?“ – „Ох ты, глупая старая баба! – в ответ сказал Иван-царевич. – Ты прежде меня, доброго мо́лодца, напой-накорми, да тогда и спрашивай“. Яга-баба тотчас вскочила, собрала на стол, напоила, накормила царевича и в бане выпарила и стала опять спрашивать: „Как ты сюда зашел, добрый молодец, волею или неволею?“» (562).

Даже Василисе, не произнесшей магической ритуальной фразы, Баба-яга все-таки оставила самую малость на пропитание: «только щец немножко, краюшку хлеба да кусочек поросятины». А в одной сказке об Иване-дураке еще и «брякнулась о землю, сделалась красавицей», чтобы, видимо, было приятно с ней за одним столом сидеть[47].

С едой связаны и другие славянские бабы-яги. В словацкой сказке «Заколдованный замок» Баба-яга, хотя намерения у нее не слишком добрые, героя первым делом кормит, «встречает ласково, обедать сажает. Накрывает на стол, ставит миски, а сама бежит в кухню за похлебкой». А в чешской она называется «красная Баба-яга» и является героине в трудную минуту. Что важно: пытаясь разгадать непонятные слова старухи, герой вспоминает, что «красная баба всегда сидела в кухне на чурбаке», т. е. место ее обитания на кухне. Под этим чурбаком и находят клад (Сказка «Ян Деда и красная Баба-яга»)[48].

Злая колдунья, подчиняющаяся законам гостеприимства, встречается у разных народов. Так, в чукотской сказке всемогущая Катгыргын – повелительница рыб, животных и даже растений – могла превратить человека в любое животное, творила людям зло. Она старуха – «худая, горбатая, нос крючком, голова торчком, зубы как клыки у моржа – длинные-предлинные». Заблудившегося охотника она хочет сделать своим слугой:

«Ладно, – говорит, – согласен. Только накорми меня сначала.

Тряхнула старуха волосами – тут сразу оленья упряжка появилась. А на нартах всевозможные кушанья – и тюленья печенка, и оленина, и мясо вяленое, что копальхой называется. Все перепробовал Тынэн, наелся досыта и еще за пазуху кое-что сунул!»[49].

В великорусских сказках Пермской губернии, записанных Д. К. Зелениным в 1908 году, есть сказка «Ювашка Белая Рубашка». Она груба и порой нелогична, но в ней Баба-яга не просто кормилица, она и производительница еды, живое, хотя и физиологически неприятное воплощение пищи. «Яга Ягишна лежит, в стену уперла ногами, а в другу головой. – „Фу-фу! – русского духу отроду не слыхала, русский дух ко мне на двор пришел?..“ – Сказал он: „Напой, накорми, тогда у меня вестей расспроси!“ – Она сейчас п…ула, стол поддернула, б…ула, щей плеснула, ногу подняла и пирог подала, титечками потрясла и молочка поднесла, ножки возняла и ложки подала». Вся эта не слишком аппетитная процедура повторяется трижды, у трех сестер, и Ювашка с удовольствием ест у всех трех.

В другой сказке (и у другого рассказчика), шутовском варианте Царевны-лягушки, сказочная формула звучит схоже: «Яга-баба п…ула, стол поддернула, б…ула, щей плеснула, на корячки стала, луковку достала…».

Потом начинается неразбериха. Ювашка убивает братьев баб-яг, Идолищ многоголовых, на обратном пути заходит к каждой, подслушивает про готовящиеся ему козни, благодарит каждую: «Спасибо, стара сука, на старой хлебе-соли!» («Что накормила его», поясняет рассказчик). Убивает двоих и заковывает в железа третью. И вновь уже с друзьями оказывается у Яги Ягишны, сватать ее дочь, и вновь повторяется вышеописанный ритуал, слово в слово. Яга велит им сослужить три службы: съесть 10 пудов хлеба, выпариться в перетопленной бане, выпить все посуды воды. Т. е. гостеприимство и кормление в утрированном виде принимают форму свадебного ритуала. К счастью, у Ювашки были с собой помощники, евшие, парившиеся и пившие без меры. В итоге Ювашка женился на дочери Ягишны и привез их обеих (и мамку Ягишну в облике кобылы захватил!) к себе домой[50].

Интересную параллель находим в японской мифологии. Там существует богиня еды, известная под разными именами – О-гэцу-химэ, Укэмоти-но ками и другими, «дева-богиня великой пищи». Она не просто покровительствует пище, она ее производит в прямом смысле и ничуть не более приятным способом, чем наша народная Баба-яга. Согласно одному из мифов, бог луны Цукуёми (Тукуёми) был послан своей сестрой, богиней солнца Аматэрасу, на поиски богини пищи. Найдя ее, Цукуёми вошел в ее жилище и был приглашен к трапезе: «Вот Укэмоти-но ками головой вертит: повернет в сторону страны – выходит изо рта вареный рис, повернет в сторону моря – выходит изо рта то, что с плавником широким, и то, что с плавником узким, повернет в сторону гор – выходит изо рта то, что с грубым волосом, и то, что с мягким волосом. Вот все эти вещи всех видов на сотню столиков были поставлены и в дар поднесены». Т. е. богиня угощала гостя главными видами пищи: злаками (рисом), рыбой и мясом животных. Но гость оказался неблагодарным: «И разгневался тогда Тукуёми-но ками и, раскрасневшись, так сказал: „Это скверна и унижение. Какова дерзость – кормить меня тем, что выплюнуто из твоего рта!“ Сказавши так, он вынул меч, ударил и убил [тем мечом] Укэмоти-но ками». Из убитой богини произошли: из головы «коровы и лошади, из лба – просо, из бровей – тутовые коконы, из глаз – куриное просо хиэ, из чрева – рис, из потайного места – пшеница, бобы и фасоль»[51]. В итоге богиня-солнце навсегда поссорилась с братом-луною, а появившуюся в результате гибели еду использовала для прокормления богов и людей. Вот и получается: наш Ювашка-Ивашка умнее, он не побрезговал едой, «произведенной» Бабой-ягой, и получил все, что хотел в жизни.

Японская богиня пищи под разными именами известна и по другим мифам. Так, согласно «Кодзики» (буквально «Записи о деяниях древности»), один из важнейших японских богов Сусаноо, ставший причиной сокрытия богини солнца Аматэрасу в Небесной пещере, «изгнан божественным изгнанием» и просит еды у богини Оогэцухимэ. Та вынимает яства изо рта и носа и начинает стряпать, но Сусаноо, решив, что она хочет испортить еду, убивает богиню. Из головы убитой Оогэцухимэ рождаются шелковичные черви, из глаз – рис, из ушей – просо, из носа – красная фасоль, из гениталий – пшеница, из зада – соевые бобы[52]. Следы культа этой богини и обряды, посвященные ей в определенные дни, сохранились в Японии по сей день.

Появление пищи для прокормления рода человеческого в мифах народов мира имеет много общих закономерностей, что позволяет делать вывод о древности и универсальности этого явления, уходящего корнями в доисторическое прошлое. Создание и производство еды (именно так, а не добыча и результат труда, что уже позже связалось с мужской сущностью), как правило, связано с женским образом. Т. е. изначально Великая богиня-мать, богиня-земля, богиня-любовь, богиня-плодородие и т. д., которая присутствует во всех мифологиях с древнейших времен, была в первую очередь кормилицей всего сущего, т. е. дающей и поддерживающей жизнь человеческого рода и мира, его окружавшего. Именно кормилицей, а не матерью, так как эти функции не всегда совпадают. Она не была прекрасна, как многие из ее последующих воплощений, она была стихия – страшная, пугающая, грозная, истребляющая, но и дающая жизнь в виде пищи.

Пищу она производила тремя путями. Первый, он представляется самым древним, – просто из ничего, из самой себя, взмахнув рукой, из своего пота, выплюнув или другими еще более неприятными способами. Для создания еды ей не нужно ничего, она сама является ее воплощением. Так появляется из ничего еда в русских и славянских сказках, в мифах народов Русского Севера, в японском сказании о богине пищи. Обо всем этом говорилось выше. Видимо, это отражение идеи материнского вскармливания: пища младенцев создается в теле матери и является первой пищей детей человеческих (и не только).

Второй, оказавший большое воздействие на последующее мировоззрение человека и, видимо, подвергшийся воздействию более поздних верований, заключается в том, что пища появляется в результате гибели богини или какого-то другого существа. Жизнь в этом случае становится продолжением смерти, они неразрывно связаны и перетекают одно в другое. Более того, появление пропитания, а следовательно, и сама жизнь возможны только как результат смерти. Неслучайно в сложившихся мировых религиях богиня (или иногда уже и бог) плодородия нередко является и богиней подземного царства мертвых. Так, Хаинувеле, одна из божественных дев в мифологии восточной Индонезии, была убита односельчанами. Из частей ее тела, разрубленных и закопанных в разных местах, выросли разнообразные корнеплоды, являющиеся важнейшим источником пропитания местных жителей[53]. В русских сказках из частей тела убитой героини вырастает яблоня с золотыми яблочками. Наконец, знаменитое библейское «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (от Иоанна, 12:24) – также отголосок древнейшей идеи воскрешения через смерть. Причем если рассматривать это высказывание в прямом, а не метафорическом смысле, то оно также связано с едой, если зерно в земле не «погибнет», не начнет разлагаться, не вырастет новый колос.

Наконец, третий, наиболее поздний способ мифологического «создания» человеческой пищи, скорее всего появившийся уже в эпоху начала земледелия и скотоводства, заключается в том, что божество или ее посланник рождает пищу тем же путем, что и человека и животных. В неолитическом поселении Чатал-Хююк, относящемся к VIII–VI тысячелетию до н. э., найдены глиняные женские фигурки, в одном случае древнее женское божество рожает быка, в другом барана. В английской мифологии прародительницей еды является волшебная свинья: «И на Пшеничном Поле в Гвенте она разрешилась пшеничным семенем и пчелой. И поэтому с того дня и до сих пор Пшеничное Поле в Гвенте – это лучшее место для пшеницы и пчел. И в Ллонионе в Пембруке она разрешилась зерном ячменя и зерном пшеницы. Поэтому и вошел в поговорку ячмень из Ллониона»[54].

Представление о еде как об источнике жизни воспринимается в древних мифах и сказаниях и буквально – еда дает новую жизнь, она входит в человека, а выходит новым существом. Неслучайно во многих мифах и сказках еда – лучшее средство от бесплодия или способ появления на свет божественных существ. Многие исследователи древних верований считают, что прием пищи символизирует половой акт.

Так, в русских сказках порой, чтобы забеременеть, нужно съесть рыбу или какой-нибудь плод: «Кухарка вычистила ерша, вымыла и сварила, помои на двор выставила; по двору ходила корова, те помои выпила; рыбку съела царица, а посуду кухарка подлизала. И вот разом забрюхатели: и царица, и ее любимая кухарка, и корова, и разрешились все в одно время тремя сыновьями: у царицы родился Иван-царевич, у кухарки – Иван кухаркин сын, у коровы Иван Быкович» (137).

«Король приказал эту щуку вымыть, вычистить, изжарить и подать королеве. Повара́ щуку чистили да мыли, помои за окошко лили: пришла корова, ополощины выпила. Как скоро повара щуку изжарили, прибежала девка-чернавка, положила ее на блюдо, понесла к королеве, да дорогой оторвала крылышко и попробовала. Все три понесли в один день, в один час: корова, девка-чернавка и королева» (136).

«Вот поймали леща златоперого, отдали в кухню изжарить; поварка вычистила, вымыла леща, кишки собаке бросила, помои отдала трем кобылам выпить, сама оглодала косточки, а рыбу царица скушала. Вот разом родили: царица сына, и поварка сына, и собака сына, а три кобылы ожеребились тремя жеребятами. Царь дал им всем имена: Царенко Иван, Поваренко Иван и Сученко Иван» (139).

Иногда, правда, сказки обходятся без долгого процесса ожидания, просто сама еда, приготовившись, становится ребенком: «Говорит раз старик: „Старуха, поди купи репку – за обедом съедим“. Старуха пошла, купила две репки; одну кое-как изгрызли, а другую в печь положили, чтобы распарилась. Погодя немного слышат – что-то в печи кричит: „Бабушка, откутай; тут жарко!“ Старуха открыла заслонку, а в печи лежит живая девочка. „Что там такое?“ – спрашивает старик. „Ах, старик! Господь дал нам девочку“. И старик и старуха крепко обрадовались и назвали эту девочку Репкою» (141).

Богини (а иногда и боги) в мифах народов мира беременеют от самых разных проглоченных предметов, съедобных и не очень. Еда в данном случае дает и продолжает жизнь в прямом смысле. Великая греческая богиня Афина родилась после того, как ее отец Зевс проглотил свою жену богиню Премудрость. Манджурская династия Китая восходит к небесной деве, которая, купаясь однажды, нашла красный плод, принесенный сорокой: «младшая дева взяла его в рот, внезапно он уже вошел в живот, и она затяжелела и вслед затем родила мальчика»[55]. Героиня карельский Калевалы «красотка дочка» Марьятта «скромницей была отменной». Она «никогда яиц не ела, так как с курицей петух жил», «от овцы не ела мяса, коль жила овца с бараном». Посылала мать Марьятту доить коров, но так отвечала ей дочка: «Никогда такая дева не возьмет коров за вымя, что с быками поиграли…» Запрягал отец Марьятте жеребца в сани, но не хотела она ехать на жеребце, приводил брат кобылу, но говорила стыдливая девица: «Не поеду на кобыле, с жеребцом она играла, жеребенка запрягите, что лишь месяц как родился» (Калевала. Перевод Л. П. Бельского). Съела, наконец, стыдливая дева безобидную ягоду-бруснику на пригорке и родила сына, да не простого, а будущего властителя Карелии. Примеров таких множество.

Древнеегипетская сказка о двух братьях отражает некие общие древнейшие верования, наряду с местными и характерными для своего времени. Ее герой – Бата, обманутый женой, изменившей ему с фараоном. Сердце Бата хранится на вершине кедра (как не вспомнить тут Кощея Бессмертного с его сердцем в ларце на дубе). Слуги фараона срубают кедр, и Бата погибает. Его брат через семь лет находит под кедром зерно, в которое превратилось сердце, стукнувшись о землю, кладет его в воду (живую?), умерший Бата его выпивает с водой и оживает. Затем он обращается в священного быка, которого убивают по желанию любовницы фараона, бывшей жены Бата. Капли крови падают на землю, и рождаются два дерева персии (деревья, распространенные в древности, что-то, видимо, из рода авокадо, если это не путаница с персиками). Деревья шепотом листьев выдают себя своей бывшей жене, и по ее повелению их срубают. Щепка попадает в рот изменщице, и по прошествии соответствующего времени рождается ребенок, новое воплощение Баты. Он вырастает, фараон, считающий его своим сыном, умирает, и тут Бата, наконец, судит открытым судом свою жену-изменщицу (родившую его из щепки) и казнит ее. Такая вот смесь самых разных верований и мифологий, каждый элемент которой – сказочный сюжет, развившийся в разных странах и в разные времена.

Тема старухи-колдуньи, живущей в «пищевых» домиках в лесу, отголосками встречается и в сказках народов мира. У французов это хорошо известный пряничный домик из сказки Шарля Перро: «Когда солнце было уже высоко, Мари и Жан вышли на поляну, посреди которой стоял домик. Необычный домик. Крыша у него была из шоколадных пряников, стены – из розового марципана, а забор – из больших миндальных орехов. Вокруг него был сад, и росли в нем разноцветные конфеты, а на маленьких деревцах висели большие изюмины». В немецком варианте, собранном братьями Гримм, «сделана избушка из хлеба, крыша на ней из пряников, а окошки все из прозрачного леденца». И старушка поначалу детей угощает: «Она взяла их обоих за руки и ввела в свою избушку. Принесла им вкусной еды – молока с оладьями, посыпанными сахаром, яблок и орехов»[56]. И в том и другом случае важно то, что, видоизменившись с веками, сказка сохранила ту же идею, что гораздо ярче высвечивается в русских и славянских сказках: в темном глухом лесу, в избушке, живет колдунья, связанная с едой, дом ее сделан из самых вкусных вещей, она угощает голодных гостей, она же является и угрозой для своего рода жертвенных детей. Она кормит и кормится, в этом ее главная функция.

Съедобный домик встречается и в русских вариантах. Так, у В. Даля встречаем «избушку на курьих ножках, пирогом подперта, блином покрыта» (аналогично и в сказках Афанасьева, 97). А в детских садах уже не одно десятилетие развлекают детей частушками:

«В лесочке, в лесочкеИзбушка на кочкеБлинами обита,Оладьями крыта,Ограда кругом —Пирожки с творогом».

Впрочем, дому Бабы-яги свойственна та же многоплановость, как и его хозяйке. Его можно съесть. Но и он может съесть. Вспомним, что у него «вместо замка – рот с острыми зубами», дверь иногда кусается, пытаясь остановить беглецов, а чтобы умилостивить дом и все в нем, их надо покормить – маслом ворота, ступу конопляным семенем, мясом собаку[57].

Баба-яга в сказках особенно агрессивна по отношению к детям, их хочет изжарить себе на пир, причем именно как деликатес, а не потому, что голодна. Их похищает, заманивает, запирает в своей избушке. Есть ли здесь связь с древнейшими жертвоприношениями великой Хозяйке всего сущего? Потому ли, что именно дети чаще всего пропадали в диких лесах древности, да и в более поздние времена? А может быть, потому, что дети не знают ритуальных заклинаний, никогда не обращаются к ней как к Хозяйке, не напоминают о долге гостеприимства? Или здесь уже присутствует более поздний воспитательный момент – у Бабы-яги чаще всего оказываются непослушные дети, нарушившие родительские наказы. Во всяком случае, взрослые герои, как правило, получают от Хозяйки еду и помощь.

Многие атрибуты, приписываемые Бабе-яге, указывают на ее связь с древностью, с одной стороны, и с приготовлением пищи – с другой. Вокруг ее дома торчат черепа на палке, в некоторых случаях звериные, а в других и человечьи. Сохранились свидетельства, что череп служил своего рода оберегом жилища первобытного человека, и, скорее всего, его надевали на шест, хотя дерево с тех времен и не сохранилось. Схожие традиции были зафиксированы в охотничьих культурах и в XIX веке: так, среди народов Сибири было распространено представление о том, что голова дикого животного является вместилищем его души, она занимала почетное место или около жилища, или перед входом, или иногда даже внутри. У различных народов Кавказа во время жертвоприношения «голова животного (обычно козла или барана, а по большим праздникам – быка) посвящалась божеству, ее насаживали на шест неподалеку от алтаря»[58].

Баба-яга является и хозяйкой огня – главной ценности древнего человека. Более того, ее огонь горит тогда, когда другие огни гаснут и не зажигаются, несмотря на все усилия. Она связана с очагом, печью, она «руками уголья гребет»; «на печке лежит»; «языком сажу загребает»; «сама лежит на лавке, а зубы на печи»[59]. Ее окружает все необходимое для приготовления пищи: ступа и пест, кочерга и помело, она ловко накрывает на стол, достает посуду и скатерть (гости все-таки, хотя и незваные). В запасе у нее есть и хлеб, и пироги, и похлебка, и всякая живность (поросятина, курятина), и напитки всякие. Но чаще всего это просто пища, не конкретизированная, насыщающая героя, дающая ему силы для грядущих подвигов. Большие до утрированности груди, которые подчеркиваются в ее облике, как и в женских фигурках древности, также являются символом вскармливания, питания.

Конечно, сказки – лишь отзвуки былых верований и представлений. Последующие эпохи внесли свои корректировки и исправления. Но связь Бабы-яги с древними символами и с функцией кормления очевидна. Она Хозяйка и кормилица всего сущего. И в этом случае нет никакого противоречия между слиянием образа Бабы-яги и Золотой Бабы, о которой упоминают иностранцы, посетившие Русь в XV–XVI веках. С. Герберштейн (в России побывал в 1517 и 1526 годах) пишет о «Золотой Бабе», которую он транслитерирует как «Slata baba» – «Золотой Старухе», идоле, изваянии старухи с ребенком, стоявшем на берегу Оби. Интересно, что в немецком тексте он заменяет «старуху» понятием «праматерь»[60].

Вслед за ним английский посланник Дж. Флетчер, посетивший Россию в 1588 году, в главе о пермяках, самоедах и лопарях отмечал: «…что касается до рассказа о золотой, или яге-бабе (о которой случалось мне читать в некоторых описаниях этой страны, что она есть кумир в виде старухи), дающей, на вопросы жреца, прорицательные ответы об успехе предприятий и о будущем, то я убедился, что это пустая басня»[61]. Далее он указывает на скалу близ устья Оби, похожую на «женщину в лохмотьях с ребенком на руках», месте, судя по его описанию, священном для самоедов.

Как уже отмечалось, баб таких, «Хозяек мест», в Сибири и на Севере России сохранилось много и в более поздние эпохи. Являясь объектом поклонения и почитания различных народов, они в некоторой степени являются отражением некоего общего древнего культа, об остатках которого в разных проявлениях и идет речь. Кстати, в некоторых сказках Баба-яга – «золотая нога» (161) и хранительница золота.

Та первоначальная грозная, но и благодетельная, как любая стихия, богиня (хотя это позднее понятие и не совсем подходит для верований первобытного человека, вернее было бы назвать ее силой или естеством) со временем трансформировалась в разные облики и образы, ее функции дробились и распределялись по богам, божкам и духам. Частица ее есть в загадочной и древней шумерской Ки – богине-матери, воплощении земли; древнеегипетской Исиде – великой колдунье, покровительнице семьи и детей, плакальщице над умершими; древнегреческой Кибеле – великой матери богов, олицетворении природы; Деметре – «матери-земле» и в ее дочери Персефоне, которая, подчеркнем, одновременно и кормилица всего сущего, богиня плодородия, и хозяйка царства мертвых; и в славянской богине Макошь, которую называют богиней судьбы, удачи и плодородия. Список этот бесконечен, богини-праматери, хозяйки всего сущего и кормилицы людей встречаются во все времена и во всех уголках земли. Память сохранила великий первоначальный образ и в иных, локальных формах – Бабе-яге, хозяйке очага, хозяйке места.

Завершая тему Бабы-яги – кормилицы, хотелось бы остановиться на двух предметах, связанных и с ее образом, и с приготовлением пищи и, как представляется, принесенных ею из глубокой древности.

Ступа известна как транспортное средство Бабы-яги, она «в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает». Одновременно это и древнейшее кухонное приспособление, встречающееся еще в позднепалеолитическую эпоху. В древнейших поселениях находят так называемые терочные плиты и терки. Это большие куски камня, обычно твердого, составлявшего нижнюю часть, будущие ступы, и терочники, будущие песты. Так, в Костенках на Дону, поселении, по времени относящемуся к рубежу среднего и позднего палеолита, собрана большая коллекция такого рода плит из гранита, кварцита, песчаника, пестом-терочником часто служили обыкновенные гальки. Продукты собирательства – дикие зерна, травы, коренья – растирали на плитах и готовили из них разные блюда.

Эти древние ступы с пестами свидетельствуют о том, что пища древнего человека была гораздо разнообразнее и сложнее, чем обыкновенно принято считать. Обилие мяса (а на этой же стоянке найдено и огромное количество костей мамонта, свидетельствующее об успешной охотничьей деятельности) отнюдь не исключало растительной пищи, которую традиционно считают подспорьем древнего человека в периоды голода. Здесь уже можно говорить о своего рода сбалансированном и, видимо, вкусном питании, сочетавшем разные виды пищи и способы ее приготовления.