Ночь в Гефсиманском саду

МНОГОСТРАДАЛЬНЫЙ ИОВ

Само имя Иов означает, «истерзанный». Возможно, впрочем, что то было прозвище, потому что оно больше подходило этому человеку тогда, когда он уже претерпел все муки, выпавшие на его долю.

Вряд ли можно было назвать его истерзанным в пору его благополучия и здоровья. Он был в своих краях

(в земле Уц – между Едомом и пустынной Аравией) самым богатым и могущественным лицом. Первоначальная известность его относилась именно к богатству. Стада его были бесчисленны, жилище великолепно, он успешно торговал, посылая караваны в дальние земли, и тем самым ежегодно приумножал свое достояние. У Иова было семь сыновей и три дочери, все они жили неподалеку от Иова и, будучи людьми богатыми, любили едва ли не каждый день поочередно посещать друг друга, устраивая пиршественные столы. Натура же Иова была богобоязненной. Несмотря на свое благополучие, укреплявшееся с каждым днем его жизни, он испытывал какой-то труднообъяснимый страх перед будущим. Иов хорошо знал, что все – и богатство, и жизнь, и смерть – в руках божьих. Что-то постоянно точило ему душу и не давало уверенности в завтрашнем дне. Наверно, он представлял себе человеческую судьбу такой же, какою ее однажды узрел Иаков в своем видении лестницы, ступени которой коварны, так что, поднявшись на самый верх, ты тотчас можешь оказаться внизу.

Чувствуя в глубине души некий постоянный трепет, Иов особенно сокрушался относительно праздной, как ему казалось, жизни своих детей. Правда, они вели свои отдельные хозяйства не без успеха и вполне обходились без помощи отца, а это говорило о том, что не только пиршество, но и труд были им известны. И все же каждодневный гостевой стол очень смущал набожную душу Иова. Вот почему, рискуя навлечь на себя насмешки, он каждый вечер после окончания очередного веселья в доме своих детей молился Богу об отпущении им грехов и приносил так называемые жертвы примирения.

И вот однажды сатана, который, как известно, следит за каждым добрым человеком, выглядывая у него из-за левого плеча, намекнул – так послышалось Иову, что жертвы его напрасны, так как вся набожность Иова корыстна: он-де приносит жертвы как некую плату за благополучие своих грешных детей. Злой этот дух внушал Иову и Богу, что если бы Иов был истерзан бедствиями, он тотчас отвернулся бы от Бога, поскольку ему, Иову, не за что было бы страшиться.

Единственно для того, чтобы посрамить сатану и доказать покорность Иова божьей воле, Бог и обрушил на него многообразные и страшные бедствия. Вынесет ли человек испытания, явно несоизмеримые с его грехом, не покачнется ли его вера, останется ли он таким же набожным, каким был во времена своего благополучия?

И вот Иов внезапно лишился всего своего имущества и всех своих детей. Чуть ли не каждый день приходил к нему печальный вестник с каким-либо дурным и страшным сообщением: то весь мелкий скот попалила молния, то крупный скот угнало кочевое племя, то халдеи напали на верблюдов. Самое страшное известие принес гонец, рассказавший, что на очередном пиршестве, когда все дети Иова собрались, как всегда, у одного из братьев, внезапная буря повалила дом и погребла под обломками всех, кто там находился.

Узнав о страшных несчастьях, Иов, не подозревавший, конечно, о божьем замысле испытать его веру, разодрал на себе одежды, обрезал в знак траура волосы, пал на землю и, в плаче, преклонившись перед Богом, сказал: «…наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал. Господь и взял; да будет имя Господне благословенно» (Иов. 1: 21).

Казалось бы, смирение Иова было доказано. Однако бедствия, лишившие его имущества и сыновей, были, оказывается, еще недостаточными, так как они не коснулись собственной его плоти. И снова выступивший вперед сатана сказал Богу: «…простри руку Твою, и коснись кости его и плоти его, – благословит ли он Тебя?» (Иов. 2: 5).

В ответ Бог поразил Иова проказой, страшными ранами, покрывшими все его тело от головы до ног.

Теперь, сидя на гноище, вдали от селения, отверженный людьми, не решавшимися подойти к нему из-за боязни быть зараженными, он проклял самый день рождения своего. Вопли его возносились, как пишется в Библии, к самому небу.

Но ничего не помогало Иову, и даже жена, наконец, в злобе отвергла его. Глядя, как черепицей скоблит он свои язвы и заворачивается в зловонные рубища, она закричала с яростью: «…ты все еще тверд в непорочности твоей! похули Бога и умри.

Но он сказал ей: ты говоришь, как одна из безумных; неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?» (Иов. 2: 9, 10).

По смыслу своей жизни, полностью отданной Богу, по глубине веры, не сгибающейся в испытаниях, по своей святости Иов – это, конечно же, первый святой великомученик в длинной галерее подобных лиц, запечатленных Библией.

Вскоре о его муках узнали три друга, всегда высоко ценившие Иова за чистоту его жизни. То были Елифаз, царь Феманский, Валлад, властитель Савхейский и Софар, царь Минейский. Как видим, Иов действительно был знатным человеком в своих краях – он был одарен близкой дружбой трех царей. Увидев Иова, сидящего, как сказано в Библии, на пепле своем, похожего на скелет, обтянутый гноящейся кожей, заросшего бородою и волосами ниже пояса, отринутого всеми и плачущего, они в страшной скорби разодрали свои одежды, посыпали пеплом свои головы и в полном молчании просидели возле него семь дней и ночей. Такой пример высокой дружбы не мог не тронуть Иова. Он расценил ее по свому – как милость божью, как нежданную улыбку судьбы, словно подавшую ему знак своего тайного благоволения. Семь дней и ночей, проведенных Елифазом, Валладом и Софаром возле Иова, были преисполнены для них неустанными размышлениями. Судьба Иова с такой очевидностью свидетельствовала, по их мнению, о наказании, что они решились, наконец, прямо спросить своего несчастного друга, не согрешил ли он перед небесами, так как кара, обрушившаяся на него, лишившая сначала имущества, затем детей, потом жены и исполосовавшая его тело язвами, не могла не иметь причины, а причина должна находиться не где-нибудь, а в нем. Они давно знали Иова как богобоязненного и чистого человека и потому спросили об этом с великой робостью.

В ответ они услышали слова горького отчаяния и даже как бы уже укора тому, кто ниспослал на него кару.

По всему было видно, что Иов доведен до крайности и, может быть, уже близок к умоисступлению.

«…о, если бы верно взвешены были вопли мои, и вместе с ними положили на весы страдание мое!

Оно верно перетянуло бы песок морей! Оттого слова мои неистовы…

Тело мое одето червями и пыльными струпами; кожа моя лопает и гноится.

Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды…Не буду же я удерживать уст моих; буду гoворить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей» (Иов. 6: 2, 3; 7: 5, 6, 11).

Вся Книга Иова, повествующая о страданиях, посланных во имя испытания, замечательна не только по своему содержанию, но и по удивительной словесной красоте речей, что произносит в ней Иов. Страстные, исключительно красноречивые, поистине исступленные обращения Иова к Богу в защиту человека – это образцы высокого художественного искусства. Филиппики, обращения и моления Иова уже впрямую предшествуют и замечательным псалмам царя Давида, о которых речь впереди, и проповедям Христа в защиту рабов и несчастных, и посланиям неистового апостола Павла. Книга Иова не прошла незамеченной и для древних русских писателей – достаточно сравнить ее с «Молением Даниила Заточника» или некоторыми житиями святых, чтобы тотчас убедиться в их родственности.

До сих пор среди богословов и исследователей-библеистов идут споры, написал ли Иов, если он реальное лицо, сам свою книгу. Но даже если речи Иова были записаны не им самим, а, пройдя изустную фазу, использованы другими авторами, все равно огромный литературно проповеднический талант Иова неоспорим. Он, безусловно, был своеобразным основоположником религиозной проповеди большой эмоциональной силы, убеждения и блестящего импровизационного дара.

Иов в беседе со своими друзьями отвергает их робкие подозрения в греховности. Наказание божье, по его словам, пало на невиновного.

И здесь хочется привести еще один образчик замечательной библейской прозы. Иов отвечает друзьям, обращаясь и к ним, и к Богу:

«Что Ты ищешь порока во мне и допытываешься греха во мне,

Хотя знаешь, что я не беззаконник, и что некому uз6авить меня от руки Твоей?

Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, – и Ты губишь меня?

Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня и в прах обращаешь меня?…

Если я виновен, горе мне! если и прав, то не осмелюсь поднять головы моей. Я пресыщен унижением; взгляни на бедствие мое» (Иов. 10: 6-9, 15).

Друзья Иова выслушивают его речи, не зная, что и подумать. Им уже слышится в его словах что-то близкое к богохульству. Можно ли так отрицать греховность свою? Может быть, Иов согрешил невольно, не осознавая греха, но в этом следует покаяться.

Здесь в разговор вмешался молодой человек, оказавшийся поблизости; он долго прислушивался и к словам Иова, и к доводам друзей. Этот молодой человек, по имени Елиуй, сказал, что все беседующие не правы. Страдания не всегда являются наказанием за грех, они могут быть и особой милостью – испытанием в вере для избранного человека.

Слова Елиуя вскоре оправдались.

В налетевшей грозе и буре, среди раскатов грома и потоков ливня, освежавших больное тело Иова, он вдруг ясно расслышал голос с неба. Этот голос сказал ему, что напрасно человек ищет объяснений всему и вся, ибо высшая мудрость превосходит границы человеческого понимания.

И Иов понял, как он был не прав, возроптав на Бога.

Омытый влагой, исцеленный мудростью, возвратился он в дом свой, сделавшись по-прежнему здоровым и сильным.

После описанных событий много терпеливый Иов жил еще сто сорок лет. Ему довелось увидеть не только внуков, но и многочисленных правнуков.

К сказанному об Иове следует, наверно, еще добавить, что он не только был красноречив подобно будущим библейским великим пророкам, предтечей которых по праву является, но явился, кроме того, первым известным нам человеком, задавшим и небу и людям так называемые «вечные вопросы»: для чего создан человек? Почему дни его кратки? В чем его вина перед небесами? И т. д., И т. д.

На все эти вопросы, заданные Иовом на заре истории с детским нетерпением и трагической прямотой, человечество пытается найти ответы до сего дня.

МОИСЕЙ

Мы уже говорили, когда шла речь об Иосифе, что его отцу Иакову и братьям и всем родичам, прибывшим из земли Ханаанской, была отведена обширная плодородная земля Гесем в дельте Нила. Это было достаточно близко от тогдашней столицы Египта, но все же и не так близко, чтобы Иосиф, занятый на государственной службе, мог постоянно бывать у отца, хотя и обладал быстрыми колесницами. Известная удаленность, впрочем, особенно не смущала евреев-скотоводов, поселившихся в Гесеме, так как они не имели большой охоты бывать в чужом и шумном городе. В прочем была и еще одна причина такой удаленности от центра египетской жизни. Ведь, в конце концов, плодородную землю можно было бы найти и ближе. Но, к великому сожалению, египтяне не любили и презирали пастушеские народы. Они относились к евреям, прибывшим к ним из своих диких, по их понятиям, земель, не только с предубеждением, но даже брезгливо и высокомерно. Вот почему фараон, не говоря об этом прямо, так как не хотел обидеть Иосифа, поселил их подальше. Сам Иосиф в тогдашнем египетском быту был, в сущности, исключением: он имел особые заслуги и потому его пастушеское происхождение не принималось во внимание. Не было случая, чтобы кто-то напомнил Иосифу о его принадлежности к еврейскому народу. Парадокс заключался еще и в том, что тогдашние правители Египта, как уже было сказано, являлись пришельцами и, как утверждают, были людьми семитской крови.

Так или иначе, но уже к моменту прибытия в Египет караванов Иакова с его родичами в Египте существовало довольно устойчивое предубеждение против народа Иакова и Иосифа. Шли годы, проходили десятилетия… Еврейская колония, благополучно жившая в благодатной земле Гесем, быстро увеличивалась. Настала, наконец, пора, когда евреи стали весьма заметной частью египетского населения. Они доставляли в столицу продукты своего труда, налаживали торговые связи, так что встретить еврея на улице столицы было не редкостью. Когда-то одинокая и экзотическая группа, отселенная в сторону, сделалась многочисленной и, благодаря своему богатству и связям, достаточно влиятельной. В годы урожаев они, по давнему обычаю, введенному Иосифом, запасали много продуктов, чтобы в засушливый период продать их втридорога. Все это возбуждало в соседях зависть и недоброжелательность. Стычки, драки и потасовки между евреями и египтянами случались очень часто, иногда не обходилось без кровопролития, а то и убийства.

К тому времени, о котором сейчас пойдет речь в связи с великим пророком и законодателем израильтян Моисеем, положение евреев в Египте сильно ухудшилось. Прошло без малого четыреста лет со дня смерти Иосифа. Новый правитель Египта фараон Аменофид, восстановивший старую династию, существовавшую еще до Иосифа, не слышал даже этого имени. Все заслуги спасителя египтян от голодной смерти, мудрого устроителя их государства были забыты, и даже само имя его разбили в прах вместе с теми глиняными дощечками, на которых оно когда-то красовалось в окружении почетных титулов.

Новый фараон всячески притеснял евреев. Он считал их из-за их многочисленности и сплоченности потенциальной опасностью для государства, поскольку, будучи чужеземцами, они могли в случае войны соединиться с противником. Правда, никаких фактов, свидетельствующих о будущей измене, у фараона не было, но, считая себя мудрым и дальновидным, он в фактах не нуждался.

В годы правления Аменофида положение евреев в Египте походило на плен, Да таким оно по существу уже и стало. Их использовали подобно дешевому рабочему скоту на большом строительстве города Раамсеса, а также на постройке зернохранилищ и военных складов в Пифоме. Надсмотрщики с бичами и палками в руках заставляли трудиться от зари до зари под палящим солнцем, давая пищи и воды лишь столько, чтобы невольники могли все же таскать камни, месить глину и обжигать кирпичи. Здесь был явный расчет на убыль еврейской общины от болезней и смертей. Однако смертность, на взгляд фараона, возрастала медленнее, чем этого ему хотелось. Тогда он призвал повивальных бабок, пользовавших еврейских женщин, и приказал им умерщвлять младенцев мужского пола. Смиренно выслушав приказ, повивальные бабки и не подумали его выполнять. Тогда фараон снова призвал их – для устрашающего допроса. Однако женщины держались исключительно смело, оправдывая себя тем, что они, дескать, не поспевают к роженицам, разрешающимся от бремени еще до их прихода. «Еврейские женщины, – сказали они со скрытой насмешкой, – не так, как египетские; они здоровы, ибо прежде, нежели придет к ним повивальная бабка, они уже рождают».

Израильский народ криками приветствий встретил вернувшихся от фараона, выстроил им прекрасные дома и передал память о них всем будущим поколениям.

Тогда фараон приказал стражникам и палачам отбирать новорожденных мальчиков и топить их в Ниле.

С этого страшного дня горе накрыло своим черным плащом всю долину Гесем, она постоянно оглашалась плачем и воплями, мольбами и проклятиями. Казалось, конец израильского народа неизбежен: пройдет всего лишь несколько поколений и в долине Гесем не останется ни одного из потомков Иакова.

Выйти же за пределы Египта, чтобы в родной земле Ханаанской или в других землях и царствах продлить свой род, евреям запрещалось.

Они и впрямь оказались в плену.

Египетский плен был тем более ужасен, что предполагал полное истребление еврейского народа.

Правда, не надо забывать, что на ханаанских просторах, не давая о себе никаких вестей в Египет, укоренялась между тем широколистная ветвь, пошедшая от могучего ствола Исава.

История словно подстраховывала египетских пленников.

И вот в это время, о котором идет рассказ, в темный год фараонова гонения, у одной еврейской женщины, по имени Иохаведа, и ее мужа Амром а родился мальчик необыкновенной красоты и прелести. Мать решила во, что бы то ни стало, любой хитростью спасти младенца. В семье уже был один мальчик, трехлетний Аарон, счастливо родившийся до указа об истреблении, и росла дочь Мариам.

В течение трех месяцев Иохаведа успешно прятала своего ребенка от стражников то в чулане, то на чердаке, то в каком-либо другом укромном месте. Но ребенок развивался так стремительно, оказался таким живым и голосистым, что скрывать его становилось все труднее и труднее. Правда, наличие еще двух детей отчасти спасало дело, так как стоило младенцу поднять крик, как Аарон и Мариам начинали носиться по дому, затевая шумную игру, чтобы заглушить голосок младшего брата. И все же опасность, что мальчик будет обнаружен, нарастала буквально с каждым днем. Стража и надсмотрщики аккуратно обходили дома евреев, и Иохаведа каждый раз с ужасом прислушивалась к их приближающимся шагам. Если в одном из домов раздавался дикий женский вопль, значит, египтяне ушли с добычей. Кровь застывала в жилах у несчастной Иохаведы.

И вот однажды она решилась на отчаянный шаг. Положив младенца в корзину, Иохаведа тихо вышла к Нилу и опустила ее на воду в том месте, где Нил образовывал маленькую спокойную лагуну. Место было укромным – над водой спускались, подобные шатру, густые ветви ивы. Иохаведа знала, что сюда нередко наведываeтcя царская дочь, чтобы, укрывшись от нескромных глаз, искупаться и отдохнуть в свежей тени ивы. Она рассчитывала на то, что дочь фараона придет и на этот раз в урочное для нее время, когда жара спадала и багровый лик солнца касался земли. Вместе с дочерью Мариам она спряталась в глубине рощи, ожидая появления царевны. И действительно, как только солнце, позолотив лагуну, стало опускаться за край земли, пришла дочь фараона. Увидев покачивающуюся на воде корзинку с младенцем, она всплеснула руками от восхищения – так прекрасен и мил был спокойно спящий в ней ребенок. «Это, наверно, из детей еврейских», – подумала царевна, любуясь красотой младенца и уже страстно желая иметь его при себе как дорогую, прекрасную и живую игрушку. В этот момент, уловив на лице царевны восхищение и жалость, выступила из кустов Мариам. Она предложила найти кормилицу среди еврейских женщин и царевна согласилась. Надо ли говорить, что такой кормилицей стала мать ребенка – Иохаведа.

Теперь она могла воспитывать своего мальчика спокойно.

Когда кончилось время кормления, Иохаведа отнесла младенца, ставшего проворным и еще более красивым, во дворец. Царевна с радостью приняла его и назвала Моисеем, что по-египетски означало «взятый от воды».

Воспитываясь во дворце, Моисей обучился различным наукам, стал одним из образованнейших людей среди своего окружения. Способности отрока поражали учителей, не находивших слов для восхищения и предрекавших ему великую будущность.

Моисею действительно была суждена великая будущность, но не на поприще придворной жизни или науки.

По внешности, по образу жизни, по привычкам Моисей, находившийся при дворе на равных правах с остальными вельможами, был настоящим египетским аристократом – носил дорогие одежды, усыпанные драгоценностями, разъезжал в колеснице, окруженной подобострастной свитой, жил в покоях, поражавших своей роскошью.

Со времен Иосифа это был всего лишь второй случай подобного возвышения еврея при египетском дворе.

Будучи широко образованным человеком, Моисей хорошо знал славную историю Египта и, конечно, лучше других был осведомлен о своем предке Иосифе, имя которого, вычеркнутое из анналов, стертое в прах вместе с глиняными дощечками, находилось под запретом.

Будучи аристократом, он испытывал чувства симпатии и сострадания к своим сородичам, занятым изнурительной подневольной работой. С годами сострадание смешалось с чувством протеста и возмущения. С горечью смотрел он с высоты колесницы на падающих перед ним ниц сородичей. Однажды он случайно увидел, как египтянин-надсмотрщик бьет еврея. Подойдя к обидчику, Моисей в ярости ударил его мечом и убил. Случай этот постарались скрыть. Труп египтянина был тайно зарыт в песок. Но чуть ли не на другой день Моисей вновь заступился за еврея. Драки, как уже говорилось, был довольно частыми, и, как правило, именно египтяне, развращенные зрелищем рабского труда подневольных евреев, их беззащитностью и бесправием, были зачинщиками и обидчиками. Когда Моисей стал разнимать дерущихся, зачинщик сказал ему, не скрыв злорадного намека: «Ты не хочешь ли убить меня, как вчера убил египтянина?»

За убийство евреем египтянина полагалась, по фараоновым законам, смертная казнь.

Поскольку дело получило огласку, Моисею пришлось скрыться. Он не мог рассчитывать на снисхождение. Его высокое положение при дворе было лишь исключительной милостью, дарованной когда-то Моисею по прихоти любимой дочери-царевны, захотевшей иметь занятную игрушку. Теперь игра кончилась. Милость фараона сменилась угрозой смертной казни.

Моисей легко перешел границу Египта, запретную для евреев, так как был одет в дорогие египетские одежды. Оглянувшись на крепостные стены столичного города, он пошел по той дороге, что показалась ему менее многолюдной и потому не такой опасной. Ведь стражники фараона уже искали его.

Моисею, когда он вышел из Египта, было сорок лет. Надо заметить, что вся жизнь Моисея четко распадается на три сорокалетия.

Итак, первые сорок лет для него закончились.

Через много дней он пришел в землю Мадиамскую и решил там поселиться. Выбор был не случаен. Моисей знал, что здесь живут люди одной с ним крови. То были размножившиеся потомки Авраама от его второй жены Хеттуры, и, таким образом, он, по сути, пришел к родственникам. Несколько сот километров, пройденные Моисеем от столицы Египта по выжженной пустыне, ночевки под открытым небом, жажда и голод сильно изменили его облик. Заросший и оборванный, он меньше всего походил на аристократа; родовые еврейские черты выступили в его внешности особенно ярко. Он походил скорее, на пастуха, ищущего хозяина и работы.