Ночь в Гефсиманском саду

В своем странствии по пустыне примерно через три месяца после исхода из Египта евреи подошли к уже упоминавшейся нами горе Хориве – той самой, где росла неопалимая купина – терновый пламенеющий куст. Хорива имела с одной стороны пологий спуск, плавно переходивший в гору, называвшуюся Синай. То был север Синайской пустыни, подходившей длинным языком сразу к двум заливам, образованным здесь Черным морем. Синай – самая высокая гора в округе. Вместе с Хоривой она издали кажется двуглавой – подобно Арарату, приютившему когда-то меж своих двух вершин Ноев ковчег. Гора Синай очень живописна, ее сложный рельеф, образованный глубокими впадинами, трещинами и скатами, покрытый лесом, а местами совершенно нагой, принимал при восходе и заходе солнца удивительно причудливые очертания, производившие на путников глубокое впечатление.

У подножия этой горы и расположились своим огромным станом израильтяне. Они раскинули здесь шатры и отвели скот на удобные пастбища. Им предстояло жить возле Синая целый год.

На третий день их пребывания, ранним утром, когда солнце медленно поднялось на совершенно ясном небе, живописная гора неожиданно стала покрываться густым туманом, послышался гром, полил проливной дождь. Казалось, молнии вылетают из недр горы, а не из небесных туч. Синай грохотал, содрогался, извергал пламя, он был величествен и страшен.

В этот феерический час Моисей, словно поднятый некой силой, вышел из своего шатра, позвал старейшин и вместе с ними подошел к подножию Синая. Там он провозгласил собравшимся некоторые законы и установления, воздвиг алтарь, после чего стал подниматься к вершине горы, все еще окутанной мглою и содрогавшейся от подземных ударов.

На вершине горы, в глубине облака, Моисей находился сорок дней, не принимая никакой пищи и воды, кроме росы небесной. Там-то, по Библии, он и получил основные законы и наставления для своего народа, с тревогой ожидавшего его в долине.

Законы, данные Богом Моисею, были начертаны на двух больших каменных скрижалях.

Получив драгоценные скрижали, Моисей с помощью подоспевшего Иисуса Навина спустил их вниз – к своему народу.

Золотой телец

Однако он нашел израильский народ не таким, каким оставил. Как было уже не раз, нашлись недовольные, которым недостало терпения сорок дней дожидаться Моисея. Они даже стали говорить, что Моисей, исчезнувший на горе среди огня и грохота, больше не вернется. Сделай нам, говорили они Аарону, первому помощнику Моисея, богов, чтобы мы могли им поклоняться и за ними следовать. Аарон не смог уговорить толпу дождаться Моисея. Надеясь хоть как-то успокоить своих вечно недовольных соплеменников и оттянуть дело до Моисеева возвращения, он пошел на уступку. Собрали все золото, какое было, в том числе серьги и кольца у женщин, расплавили его в тигле и выплавили в особой форме фигуру золотого тельца. Тотчас у самого подножия священной горы, возле алтаря, с таким благоговением воздвигнутого Моисеем перед восшествием его на гору, началось шумное празднество.

Спускаясь с Синая и бережно держа на руках тяжелые скрижали завета, Моисей и Иисус Навин услышали раздававшиеся снизу крики. Прирожденный военачальник, юный Навин сказал Моисею с беспокойством, что он слышит воинственные крики в стане. «Не вернулись ли, – спросил он с возрастающей тревогой, – побежденные амаликитяне?» Однако Моисей, хорошо знавший характер своего народа, отвечал ему с гневом: «Нет, я не слышу ни крика победителей, ни криков побежденных, я слышу вопль начинающих упиваться вином». Спустившись к алтарю и увидев золотого тельца и пьяный народ, Моисей в неистовом гневе на виду у всех разбил каменные скрижали с начертанными на них законами и, обращаясь к толпе, сказал с горечью и отчаянием: «…вы сделали великий грех; итак я взойду к Господу, не заглажу ли греха вашего» (Исх. 32:30).

Вернувшись на Синай, он, к радости своей, вновь получил каменные скрижали завета. После новых сорока дней молитвенного размышления Моисей спустился к народу.

Заповеди на каменных скрижалях имели высокий нравственный характер. Теперь, надеялся многотерпеливый вождь евреев, необузданный и вместе с тем рабский нрав бывших пленников Египта, вышедших на свободу, но не умевших ею пользоваться, должен быть обуздан и смягчен десятью божественными установлениями. Иные из них через полторы тысячи лет после Моисеева похода были вновь повторены Иисусом Христом, так как они имели общечеловеческий, а не узконациональный смысл. Например:

Не сотвори себе кумира и всякого подобия.

Чти отца и матерь твою.

Не убий.

Не прелюбы сотвори.

Не укради.

Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна.

Не пожелай жены ближнего твоего, не пожелай дома

ближнего твоего, ни села его, ни раба его, ни рабыни

его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его.

Для хранения скрижалей завета был устроен специальный ковчег (кивот) – ящик, сделанный из драгоценного дерева и обитый золотом. В свою очередь, ковчег был помещен в особом помещении – скинии – прообразе будущего храма. Перед скинией устроили жертвенник – дань традиции предков. Для служения в скинии были избраны первосвященник (Аарон), священники и левиты, назначенные из потомков Иакова.

Моисей, будучи великим законодателем и предводителем народа, в тяжких условиях путешествия к стране обетованной через пустыню понимал, что одних нравственных установлений для повседневного образа жизни недостаточно. Требовались многочисленные регламентации, которые имели бы, говоря нашим языком, юридические основания. Вместе с Аароном и ближайшими помощниками он выработал свод законов и установлений.

Они изложены в третьей книге Моисеева Пятикнижия (Левит).

Здесь самое время сказать, что начальные книги Библии (их пять: Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие) по традиции приписываются Моисею, за исключением конца, где говорится о его смерти в преддверии обетованной земли. Не будем вдаваться в сложные споры историков и библеистов относительно того, кто создал Пятикнижие. Существуют разные точки зрения. Одни считают, что автором безусловно является Моисей, другие склонны думать, что Пятикнижие – результат многовековой коллективной работы. Сторонники последнего мнения указывают, что в Пятикнижии есть места, которые, по многим признакам, не могли возникнуть в ХV или XIV веках до н. э., когда происходили события, описанные, например, в Исходе; что в Пятикнижии видны черты фольклорного творчества, и т. д. Сторонники авторства Моисея, не отвергая приведенных доводов, считают, что в пользу их мнения свидетельствует яркая индивидуальность автора и очевидное, хотя и искаженное наслоениями и работой переписчиков, личностное единство стиля.

Впрочем, в трудном и сложнейшем деле изучения такого грандиозного памятника культуры, каким является Библия, еще так много работы, что вряд ли можно и нужно делать быстрые выводы.

Моисей действительно был великолепным писателем. Те места Пятикнижия, которые не оспаривают даже противники его авторства, поражают глубокой выразительностью в обрисовке и лиц и событий. Моисей нередко поступает так, как он поступил, вырезав на каменных досках десять заповедей, то есть работал тяжелым и острым резцом, создавая летопись, рассчитанную на многовековую память. Судя по отдельным строкам, его резец способен был вырезать не только монументальные строки поистине каменного эпоса, не выветрившегося и до наших дней, но умел быть гневным, раздраженным, саркастичным, снисходительным, то есть он знал и передавал всю гамму человеческих чувств. Вот почему его Пятикнижие так эмоционально заразительно. Проповедь, высокая и торжественная, угрожающая и агитационная, сочетается в пяти Моисеевых книгах с лирикой и философской медитацией. Он, по-видимому, был не менее поэтом, чем и Иаков, увидевший ангельскую лестницу и пронесший ее образ через всю свою долгую жизнь. Сорок лет, проведенные Моисеем в пустыне и на пастбище, когда он был пастухом, оказали на его душу могучее и облагораживающее воздействие. Скорее всего, именно там, под высоким небом, в пустынном одиночестве, ощутил он впервые животворные и загадочные ритмы космического бытия. Его мышлению – как законодателя и писателя – свойственна подлинная масштабность, которая с такой силой и последовательностью уже никогда не возникала в мировой литературе, но зато, безусловно, оказала на нее свое глубинное воздействие. Не забудем также, что до своего пастушества Моисей в полной мере изведал жизнь государственного вельможи и блестящего придворного. Он хорошо узнал, будучи в Египте, механику государственного устройства, в том числе структуру суда и армии. Все это выковало из его личности гениальную фигуру подлинного вождя своего народа, полностью отдававшего отчет в своем великом предназначении, обладавшего невиданной волей и целеустремленностью, самоотреченно шедшего на подвиг.

Что касается Моисея как замечательного писателя, то можно напомнить о песне израильтян после перехода через Чермное море, о воинской песне после победы над амаликитянами, о речи против игрищ вокруг золотого, тельца, песнь о наполнении колодца, о падении и благословении израильского народа.

Моисею не случайно приписывается также псалом 89 – «Молитва Моисея, человека Божия».

В нем, обращаясь к Богу, он восклицает в горести и смятении:

«Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает;

Ибо мы исчезаем от гнева Твоего, и от ярости Твоей мы в смятении…

Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук.

Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим…

Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое.

Обратись, Господи! Доколе? Умилосердись над рабами Твоими!

Рано насыти нас милостию Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши.

Возвесели нас за дни, в которые Ты поражал нас, залета, в которые мы видели бедствие» (Пс. 89: 6, 7, 9, 10,12-15).

На пути к стране обетованной

Возле горы Синай Моисей со своим народом пробыли, как уже говорилось, целый год. Столь длительное время было необходимо для того, чтобы нравственные законы (десять заповедей) были не только выучены всеми от мала до велика, но и более или менее успешно вошли в сознание народа. Моисей полагал, что двигаться к земле обетованной следует духовно очищенными. Туда, по его замыслу, нельзя было принести никакой бывшей скверны – ни духа рабства, которому предстояло рассеяться в песках пустыни, ни душевному изъяну, ни какой-либо другой частицы зла.

Такой благородный замысел говорит не только о величии души Моисея, желавшего начать жизнь на новой земле поистине по-новому, но и о великой утопичности его прекрасной мечты. Нигде и никогда не претворившись в реальную жизнь, его утопия тем не менее оказалась поистине бессмертной – множество раз воскресала она на собственных обломках в золотых снах человечества, подталкивая его вперед и вперед по пути движения.

В течение года, проведенного у Синая, Моисей приучил народ следовать различным конкретным уставам и законоположениям, вплоть до мелочей, касавшихся хозяйственной и семейно-бытовой жизни.

«Если кто займет у ближнего своего скот, и он будет поврежден, или умрет, а хозяина его не было при нем, то должен заплатить;

Если же хозяин его был при нем, то не должен платить. Если он взят был в наймы за деньги, то пусть и пойдет за ту цену.

Если обольстит кто девицу необрученную и преспит с нею, пусть даст ей вено и возьмет ее себе в жену.

А если отец не согласится выдать ее за него, пусть заплатит столько серебра, сколько полагается на вено девицам» (Исх. 22: 14-17).

И дальше:

«Пришельца не притесняй и не угнетай его; ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской.

Ни вдовы, ни сироты не притесняйте…» (Исх. 22: 21,22). И т. д., и т. д.

Был выработан, как мы сейчас бы сказали, воинский устав и порядок.

Колонны, двигавшиеся к земле обетованной через пустыни, могли встретиться, как уже было раньше, с враждебными народами и племенами. Поэтому порядок должен был соблюдаться неукоснительный. Интересно, что перед выступлением в поход производилась перепись – состав мужского населения, способного носить оружие, увеличился со времени исхода из Египта на три тысячи семьсот пятьдесят человек. Впервые было пересчитано и все другое население – от младенцев и женщин до глубоких стариков.

Армия была разделена Моисеем и его помощником Иисусом Навином на четыре главных корпуса, а те, в свою очередь, на различные подразделения. Скинию несли в середине колонны, в сопровождении Моисея, Аарона и его четырех сыновей – священников.

Перед самым походом была отмечена вторая после Египта Пасха.

…И вот первая колонна медленно двинулась к востоку. Столп-путеводитель, туманный днем и пламенный ночью, располагался над скинией. Его движение, вправо или влево, тотчас воспринималось всей колонной, так как оно было хорошо видно от начала до арьергарда, предводительствуемого Даном. Впереди шел полк военачальника Иуды, западную сторону колонны охранял Рувим, южную – Ефрем.

Первую большую остановку сделали в долине Фаран.

За время перехода, устроенного с большой предусмотрительностью, все же, увы, снова начался знакомый Моисею ропот. Сначала захотел вернуться к себе домой его зять. Он полагал, что имеющийся у него собственный дом с богатыми окружающими его угодьями вряд ли стоит менять на тяготы нескончаемого путешествия в неведомую, а может, и вовсе иллюзорную обетованную страну, придуманную Моисеем. То, что именно Иоав оказался первым потенциальным дезертиром, психологически очень верно – ведь этот человек не испытал египетского плена и, следовательно, не имел особого стремления к цели, желанной почти для всех бывших рабов. По мнению некоторых толкователей, Иоав был, кроме того, из бедуинов, то есть происхождением из аравийского племени, не имевшего отношения к народу Моисея. Так или иначе, его все же удалось уговорить, дабы не вносить лишние сомнения и смятение в колонны, и так уставшие за время длительного перехода под жарким небом пустыни.

Между тем ропот и смута все нарастали. Дело доходило до того, что иные всерьез возмечтали возвратиться в Египет. Небесная манна, говорили они, встала им за прошедший год поперек горла. Шумно рассказывали они друг другу о том, какие кушанья стояли у них на столах в Египте. Синяки и кровоподтеки от плетей и палок уже давно зажили на их спинах, а вкус рабства почему-то соединился у них с вкусом и запахом покинутой кухни.

«Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук, и чеснок.

А ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших» (Чис. 11: 5, 6).

Можно сказать, что это время было самым тяжким для Моисея за все сорокалетнее странствие в пустыне.

«И сказал Моисей Господу: для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего?

Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка, в землю, которую Ты с клятвою обещал отцам его?

Откуда мне взять мяса, чтобы дать всему народу сему? Ибо они плачут предо мною и говорят: дай нам есть мяса.

Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня.

Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость пред очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего» (Чис. 11: 11-15).

Какое живое чувство сквозит в этой редкостной по красоте и силе выражения молитве отчаяния!

Именно такие места в Пятикнижии, может быть, более всего говорят об авторстве Моисея.

По велению бога, перебрав перед этим все возможности успокоения своего строптивого народа, Моисей избрал себе более широкий круг помощников, чем это было до сих пор, когда он опирался почти исключительно на Аарона, Навина и Аароновых сыновей-священников, то есть на лиц, связанных, кроме Иисуса Навина, со священничеством. По-видимому, снова ушло немало времени, пока были избраны семьдесят мудрейших мужей из старейшин. Они образовали, как мы сейчас бы сказали, правительство, сплотившееся вокруг Моисея. То был уже своего рода государственный институт.

Кстати сказать, длительные остановки во время странствий по пустыне были частью важного и крупного замысла Моисея. Он стремился, чтобы долгий, растянувшийся на десятилетия, бродячий образ жизни не превратил его народ в кочевников, со всеми присущими им особенностями. Не очень давнее пастушеское прошлое евреев постоянно как бы оживало во время кочевья по дороге к земле обетованной. Вот почему Моисей всячески и под разными предлогами, но довольно искусно притормаживал движение колонн, давая им возможность огосударствления. В землю обетованную должно было войти и расположиться там готовое государство, а не кочевой сброд, потерявший традиции и культуру.

Бог, явившийся Моисею в ответ на его молитву отчаяния, изрек следующее:

«Народу же скажи: очиститесь к завтрашнему дню, и будете есть мясо. Так как вы плакали вслух Господа и говорили: «кто накормит нас мясом? хорошо нам было в Египте», – то и даст вам Господь мясо, и будете есть.

Не один день будете есть, не два дня, не пять дней, не десять дней и не двадцать дней;

Но целый месяц будете есть, пока не пойдет оно из ноздрей ваших и не сделается для вас отвратительным за то, что вы презрели Господа, который среди вас, и плакали пред Ним, говоря: «для чего было нам выходить из Египта?» (Чис. 11: 18-20).

Судя по дальнейшему описанию, слова Моисея были встречены с недоверием, – во всяком случае, они убедили далеко не всех, хотя кроме Моисея к народу по своей воле обращались не только помощники, но и неизвестные ему ораторы, находившиеся непосредственно в стане.

Имена двоих из них упомянуты в Библии. Это Елдад и Модад.

Их выступления перед толпой были настолько красноречивы и пылки, что обоих тут же назвали пророками.

Приближенные Моисея, услышав о новоявленных пророках, вышедших непосредственно из толпы, то есть никем не назначенных, тотчас донесли об этом Моисею, требуя запрета на такую непозволительную, с их точки зрения, самодеятельность. Этот эпизод в социальном и психологическом плане очень интересен – его смысл будет потом много раз повторяться в истории человечества. Но «прибежавшего с доносом» Моисей остановил и сказал, обращаясь к Иисусу Навину, представителю армейской верхушки, изъявившему готовность тотчас расправиться с добровольцами-ораторами: «…не ревнуешь ли ты за меня? о, если бы все в народе Господнем были пророками, когда бы Господь послал Духа Своего на них!» (Чис. 11: 29).

Далее последовало чудо, а за ним – наказание. Тучи жирных перепелов вдруг опустились на стан и близ лежащие земли. Мяса было так много, что его не успевали съедать. От обжорства начались болезни, особенно свирепствовала язва, и, как сказано в Библии, еще «мясо было в зубах их», а они уже были мертвы. Много тысяч человек пришлось захоронить тогда в песках по обеим сторонам движущихся колонн. Моисей скорбно взирал на похоронные обряды, длившиеся много недель. Странствие по пустыне было не только долгим, но и драматичным – происходили сражения с амаликитянами, соединившимися с хананеянами в надежде разграбить еврейские колонны, нападали болезни. Наступили длительные остановки: возле горы Сеир и в долине Елафа, где жили потомки Лота, и в земле амореян… И не один раз, несмотря на обрушивающиеся кары, народ еврейский восставал и восставал против Моисея. Поводы были разные, но причина одна: слишком долгим оказался путь к стране обетованной, многие уже не верили в ее существование, считая ее фантазией и блажью сумасшедшего вождя.

Особенно сильное возмущение возникло, когда Моисей, приведя колонны в Кадес-Варни и остановившись там надолго, дал всем взглянуть с вершины горы на близкую землю обетованную.

Слух о конце нескончаемого путешествия перерос в уверенность, когда Моисей послал туда своих «соглядатаев» – по человеку от «каждого колена».

Ушедшие не возвращались сорок дней, и все эти дни и ночи были исполнены нетерпеливого и радостного ожидания – ведь цель была достигнута: вот она, страна обетованная, лежит перед народом, доступная глазу. Люди не сходили с горы, пытаясь подробнее рассмотреть свой будущий рай. Наконец посланные возвратились. Они рассказали, что обетованная земля действительно подобна раю. В доказательство «соглядатаи» принесли яблок, смокв и гранатов, а виноградную ветвь, удивительную по тяжести плодов, сгибаясь, несли на шесте. В то же время они сказали, что города в обетованной земле сильно укреплены. Правда, военачальник Иисус Навин, а также Халев считали, что укрепления, как бы ни были они сильны, все же можно одолеть – штурмом или осадой. Однако Моисей не пошел на такой риск и повернул израильтян обратно в пустыню: он решил выждать, выработать тактику, перегруппировать силы.

Прошло уже тридцать восемь лет после исхода из Египта. Возмущение было почти всеобщим. Картины обетованной земли дразнили и жгли воображение. Все было так близко! И вот трое заговорщиков – Корей, Дафан и Авирон – сплотили вокруг себя очень серьезные силы: к ним присоединились двести пятьдесят старейшин, которым подчинялось немало народу. Напрасно Иисус Навин и Халев, разодрав свои одежды, пытались образумить восставших: народ собирался и их и Моисея побить камнями.

Последовала страшная кара. Устами Моисея Бог объявил, что в землю войдут лишь те, кто к этому часу не достиг двадцати лет, а также Иисус Навин и Халев. Весь же остальной народ будет скитаться в пустыне, не зная дороги, еще сорок лет и вымрет, так и не узрев страны обетованной.

Чудесное изведение воды и грех Моисея

В самом начале сорокового года странствования вновь, как это было два года назад, когда подняли восстание Корей, Дафан и Авирон, израильтяне подошли к Кадесу, откуда, как мы уже знаем, была хорошо видна земля обетованная.

Здесь умерла сестра Моисея Мариам – та самая, что когда-то, давным-давно, в Египте спасала вместе с матерью младенца Моисея, покоившегося в корзинке на тихой воде Нила.

С глубокой скорбью похоронил Моисей свою сестру, не зная еще, что не только ей, но и ему самому не придется войти в землю обетованную.

Местность в Кадесе, словно по нарочитому контрасту с видневшейся плодородной землей обетованной, была камениста и безводна.

Люди стали страдать от жажды и, как водится, снова возроптали:

«…для чего вывели вы нас из Египта, чтобы привести нас на это негодное место, где нельзя сеять, нет ни смоковниц, ни винограда, ни гранатовых яблок, ни даже воды для питья?» (Ч ис. 20 : 5).

И сказал Господь Моисею:

«Возьми жезл и собери общество, ты и Аарон, брат твой, и скажите в глазах их скале, u она даст из себя воду: и так ты изведешь им воду из скалы и напоишь общество и скот его». (Чис. 20: 8).

Увы, какую-то минуту замешательства, какой-то ничтожный миг неверия вдруг неожиданно испытал всегда покорный высшей силе благонравный, терпеливый и мудрый Моисей! Уж слишком безжизненна была скала… Словно затмение на него нашло, и он сказал, подняв жезл и обращаясь к народу: «…разве нам из этой скалы известь для вас воду?» (Чис. 20: 10).

Эта минута открытого замешательства, когда он на виду у всех не поверил, когда он забыл, что сам Бог говорит его устами, – эта минута решила его дальнейшую судьбу. В неверии своем он ударил в скалу не один раз, а дважды, и ему было отказано войти в землю обетованную.

Вместе с ним такое же наказание постигло и верного брата его – Аарона.

У земли обетованной.

Надо ли говорить, что понесенное наказание, бывшее поистине ужасным для Моисея, потерявшего теперь надежду самому войти в землю обетованную, все же не ослабило его решения привести туда свой, теперь резко поредевший народ. Он торопился. И не случайно.

Последние годы вообще сильно пошатнули крепость и сплоченность израильтян. Возможно, длительность пути оказалась чрезмерной, и в народе накопились равнодушие, апатия, вялость, что сказалось даже в исполнении религиозного культа. Кроме того, сорокалетнее блуждание по разным землям и тесное соприкосновение с различными народами, подчас далекими по вере и крови, по происхождению и привычкам, приводило к многочисленным смешанным бракам. Как мы помним, и сам Моисей женился на ефиопке. Следует, однако, заметить, что этот поступок Моисея, вызвавший нарекания, был у него обдуманным: он не желал израильскому народу отторгнутости от мира и от людей другой крови, полагая, что Бог, как известно, создал человека по своему образу и подобию и все люди, если докапываться до начала начал, восходят к общим праотцам – Адаму и Еве.