Операция «Американский братишка»

– Я тебе скажу. Прежде всего, я должен выполнить просьбу отца. Согласись, это дело святое.

Николай Николаевич молча кивнул. Он никогда не спорил без нужды.

– А для себя – я пытаюсь встроиться, вернее, занять свое законное место в истории страны. Как бы высокопарно это ни звучало. Я хочу, чтобы у меня кроме племени был еще и род. Тогда я смогу себя уважать. Сам. Там, глубоко внутри. С этим уважением просыпаться и засыпать. Согласись, это совсем другое, чем получать улыбки, когда даешь на чай. Короче, это называется чувством собственного достоинства.

– Давай прервемся ненадолго, еще чуть-чуть – и мы дойдем до темы прав человека, – Николай Николаевич умел вовремя понизить градус, – закажем свежего чайку, горяченького, а то во рту пересохло, и пройдемся до ветру, пора уже.

В последний год, после поездки в Дьяково, Сергей Петрович часто разглядывал немногие пожелтевшие фотографии в альбоме с потертым коленкоровым переплетом, сидел вечерами на темной кухне с кружкой остывшего чая, уставившись в одну точку, припоминая скупые рассказы отца, старался поставить себя на его место, придумывал такие сцены и ситуации, куда бы органично вписывались его дьяковские дедушка и бабушка. Получалась игра, напоминавшая желанные в детстве, а ныне забытые переводные картинки: капаешь водой на маленький, чуть больше почтовой марки, прямоугольник бумаги, осторожно стираешь пальцем верхний сероватый слой, и из-под него неброско выглядывает силуэт дома, уличная сценка или портрет человека.

Оказалось, что в памяти хранится масса всего, даже детские сны. Сергею Петровичу вспоминались проступавшие под осенними дождями надписи с ятями на фронтонах старых домов – «Москатъльная лавка», например, запах керосина и воска для натирки полов, одноконные повозки на автомобильных шинах, безногие инвалиды на самодельных досках-каталках с подшипниками вместо колес, соленые маслята из пахнущих гнильцой бочек, мальчишеские бои на грубо обструганных деревянных мечах после трофейного фильма «Королевские пираты», черный дым из трубы допотопного паровоза «Овечка», тащившего выкрашенные в зеленый цвет деревянные вагоны пригородного сообщения. Пусть и очень смутно, он помнил визжащие трамваи на Садовом кольце и серые силуэты пленных немцев, укладывавших дорожное полотно. В лесу, куда они с отцом ходили по грибы, в провалившихся блиндажах и осыпавшихся воронках еще догнивал в те годы последний мусор войны – ржавые консервные банки, обрывки солдатских ремней и бесформенное тряпье.

Петр Иванович иногда брал сына с собой в Москву на деловые переговоры, он проводил их в буфете гостиницы «Савой» (потом «Берлин», теперь опять «Савой»). Маленького Сережу полненькие розовые буфетчицы в белых крахмальных кокошниках усаживали в глубокое кресло, покрытое холщовым чехлом, кормили бутербродами с красной икрой и сладкими пирогами, наливали горячий чай в блюдце и старательно дули на него, чтобы ребенок не обжегся. Бывало, когда переговоры затягивались или переходили в ресторан этажом ниже, его оставляли под присмотром буфетчиц, и мальчик, уставший от поездки и разомлевший от еды, так и засыпал в кресле.

У отца Сергея Петровича были в Москве и вовсе странные дела. Так, он регулярно навещал нескольких старух, ютившихся в жалких фанерных пеналах коммунальных квартир. Петр Иванович приносил им объемистые пакеты с едой и давал деньги. После первого такого визита подросток Сережа был строго предупрежден о неразглашении подобных контактов в школе или на улице. Теперь-то Сергей Петрович понимал, в чем тут было дело. Старушки с чисто вымытыми руками, подкрашенные и напудренные, всячески старавшиеся держаться молодцом и даже кокетничать, несмотря на возраст, ссылки, допросы, инфаркты и жалкие седенькие букольки, были вдовами кооператоров, пошедших под нож вместе с Чаяновым и настоящей, еще дореволюционной кооперацией. Потом их не стало, они ушли в небытие вместе с последними остатками империи, как ушли и забылись ситные калачи, леденцы в жестяных коробочках и мельхиоровые щипчики в коробках шоколадных конфет.

Сергей Петрович все это помнил, просто много лет, несколько десятилетий, да нет, получается, что всю жизнь это было ему ни к чему. И вот на тебе, выплыло откуда-то, как выплывал, помнится, во время поездки с отцом по Волге старый пароход из речного тумана, сверкая огнями и шлепая по воде деревянными лопастями колес.

Выходило, что от далекого морозного зимнего вечера, разъединившего его с естественной и живой цепочкой предков, до сегодняшнего, в тепле и уюте своего дома, совсем недалеко, рукой подать. Легко представить себе, как дед с бабкой поеживаются от холода в полутемной юрьевской церкви, ожидая, пока его брыкающего ножками в перевязочках и заходящегося в крике отца окунут в медную старинную купель. За окном воет февральская вьюга, дорогу замело, и у лошади из ноздрей свисают сосульки. В церкви пусто, почти темно, пяток свечей еле-еле освещают придел, где совершается таинство: батюшка согласился крестить только поздним вечером, чем меньше людей будет знать, тем лучше. В деревнях уже верховодит голь перекатная и кожаные комиссары из недалекого Подольска, чуть что не так – револьвер в зубы, и весь разговор. Одна надежда – в такую метель комиссары и активисты, скорее всего, бражничают в жарко натопленной избе, обменяв награбленное, а то и снятое с убитых на самогон.

Вечерние эти раздумья не давали Сергею Петровичу покоя. Он стал плохо спать, сосал валидол или пил на ночь валерьянку в таблетках, снотворное принимать не хотел, слышал, что не стоит привыкать даже к легким наркотикам. Теперь, попадая в московскую толпу, он пристально вглядывался в лица встречных. Особенно внимательным взглядом окидывал мужчин между двадцатью и сорока. Расскажи кому-нибудь чужому, что он ищет, тотчас вызвали бы психовозку. Он прикидывал, могли бы эти люди быть потомками убийц его настоящего дедушки, того самого купца Попова. Копию документа со штампами и подписями, отпечатанного на старинном «Ундервуде» с прыгающей буквой «о» на четвертушке листа скверной бумаги, он прочитал всего один раз и больше не мог заставить себя взять в руки.

«Как же я их всех ненавижу», – эту фразу Сергей Петрович повторял про себя всякий раз, когда навстречу попадалась подходящая на первый взгляд физиономия. Нужно было что-то делать, долго так продолжаться не могло. Повезло, что отставник-пинкертон нарыл еще кое-что, и решение сложилось само собой. Стало полегче. Сергей Петрович залез в Интернет, встретился с людьми из агентства недвижимости и, даже не пересекая границу – все по электронке и скайпу, – купил дом в Теплице. Хлопоты по упаковке и отправке вещей, переписка с агентом-чехом по поводу налогов или мелких ремонтных работ съедали теперь значительную часть дня, но главное – впереди была понятная программа действий…

– Ну что, Сережа, надо бы эту Тамарочку оприходовать, – просветленный Николай Николаевич уселся на место после недалекого путешествия, ему удалось вроде бы незаметно сунуть официантке визитную карточку с мобильным телефоном и наспех нацарапанным призывом встретиться сегодня после закрытия заведения, – ты как считаешь?

– Святое дело. Между прочим, ты там в туалете занимался оценкой своих возможностей или седые волосы с гениталий удалял?

– Тут главное, чтобы потребности с возможностями совпадали. Тогда возникает гармония, – продолжал балабонить Николай Николаевич, – ну, ладно, это все потом, рассказывай дальше. Так что же все-таки раскопал твой детектив?

Секретарша расторопно сложила на поднос пустую одноразовую посуду, смахнула с приставного столика крошки, еще раз оглядела кабинет. Убедилась, что ничего не упустила, и, стоя с подносом в руках, вопросительно посмотрела на шефа.

– Манана Григорьевна уже здесь?

– Только что подъехала, ожидает в приемной.

– Вы ей предложили что-нибудь?

– Она отказалась.

– Хорошо, просите, – предисловий в разговоре с экстрасенсом не потребуется, можно сразу доставать фотографии.

Смирновские фото Степан Николаевич убрал обратно в ящик стола, а фотографии Коновалова разложил веером на приставном столике.

Поджарая, небольшого роста грузинка с приметной серебряной прядью в иссиня-черных, как у ворона, коротко стриженых волосах молча кивнула в знак приветствия и, словно орел с высоты, спикировала хищным носом на приготовленные для нее фотографии.

– Интересный тип. Непростой, с родословной.

– Это лирика, Манана Григорьевна. Меня интересует, есть ли у него родственники, здесь или за границей.

– Без всякого сомнения.

Госпожа Надирадзе отличалась от других представителей своей профессии тем, что никогда, даже перед ярко выраженными лохами, не устраивала спектаклей – с употреблением непонятных терминов, пассами, закатыванием глаз и мнимым уходом в астрал. Одевалась просто, по-деловому, о своих достижениях и знаменитых пациентах не распространялась. От настойчивых просьб принять участие в популярных телевизионных шоу вежливо уклонялась. Главное, если не могла выполнить задачу или чувствовала психологическую несовместимость с клиентом – не брала заказ ни за какие деньги. За это ее больше всего ценили в «Центре».

– Так все-таки где, здесь или там?

– Точно не здесь, а вот где там, сказать не берусь. История довольно запутанная, но интересная. Пахнет большой политикой. Не сейчас, в далеком прошлом. Буду рада, если вы меня пригласите, когда последует продолжение.

– Непременно, Манана Григорьевна, – Степан Николаевич даже сподобился поцеловать проницательной даме ручку, думая про себя, что и экстрасенсы должны же ошибаться, вряд ли ей еще когда-нибудь придется заниматься Сергеем Петровичем Коноваловым. Он же Попов. Его участь уже решена. Впрочем, не ошибается только «Центр». Никогда и ни в чем. Не ошибется и на этот раз…

– Так вот, дорогой мой Никола, опустим массу интереснейших подробностей. Главное состоит в том, что у моего отца есть или, скорее всего, был старший брат.

– Ну-ну, допустим, чего в жизни не бывает, и где же он, этот твой, получается, дядя?

– По всей видимости, в Штатах.

– Так я и думал, – рассмеялся Николай Николаевич, – стандартная история. Сейчас все, у кого есть деньги, обзавелись дворянскими родственниками, а то и титулами. А это значит, что должна быть родня среди старой эмиграции, а она после войны вся потянулась в Штаты. Кстати, Поповы-то из каких? Если мне память не изменяет, знаменитые купцы были, миллионщики. Чаеторговцы, кажись. Эх, ребята, старика Островского на вас нет.

– Мне продолжать? – обиделся Сергей Петрович.

– Конечно. Ты слишком опытный бизнесмен, чтобы платить за любое фуфло, подсунутое спившимся ментом.

– Тогда очень коротко. Ты историю, как выяснилось, неплохо знаешь, поэтому детали объяснять не буду. Мой настоящий дед Попов – купец из Калуги. Не самый богатый, но уважаемый. Маслобойный завод, несколько лавок. Дом, кстати, цел до сих пор. Ты будешь смеяться, сейчас там загс с потугами на Дворец бракосочетаний. Я в нем был, до того расчувствовался, что даже выпил бокал шампанского с новобрачными. Подумал, а не осталось ли тут случайно дедушкиной мебелишки – двенадцати стульев мастера Гамбса, надо бы распотрошить. Так вот. Потомственный почетный гражданин, церковный староста. Его старший сын, Павел, перед самой революцией окончил морской корпус, попал на Черноморский флот и угодил ни много ни мало в адъютанты к самому Колчаку. Вместе с ним ездил в Штаты, потом Япония, далее Сибирь. В конце эпопеи – поражение белых, расстрел Колчака. Здесь следы дяди теряются.

– Роман, да и только, причем приключенческий. Такие повествования, говорят, зэки очень любят слушать, загорая на нарах. Конечно, еще должна быть любовь-морковь. Ладно, какая же разница в возрасте с дядей у твоего отца?

– Без малого двадцать лет. Отец – последыш, не забывай, тогда абортов в религиозных семьях не делали.

– Правильно, но учет в Российской империи поставлен был неплохо, поэтому я и продолжаю утверждать, что бесследно люди даже в гражданскую войну не пропадали.

– Ты, Николай, не с того конца подходишь к проблеме, – Сергей Петрович наконец догадался, что своими открытиями нарушает сложившуюся за много лет иерархию отношений, и убрал из интонации наступательные нотки, – дело не в том, чтобы доказать, что они там, в Штатах или еще где, – Поповы, нужно убедиться, что я – Попов. Надо ехать искать, если повезет, знакомиться, показывать бумаги, просить сделать анализ ДНК, другого выхода нет. А выписки из церковно-приходских книг имеются. И на Попова, это дядя, – из Калуги, и на Коновалова, то есть папу, – из храма Покрова Святой Богородицы, это в той самой Юрьевке. Светским властям церковные всегда хорошо помогали, без них бы историкам труба. Бумаг, вообще, у меня хватает, повезло, детектив оказался толковый.

– Ты же сказал, что едешь в Теплице, – Николаю Николаевичу начала надоедать вся эта история, неожиданно оказавшаяся такой сложной и запутанной. Он-то приготовился встретиться со старым другом, махнуть по кружке пива, может быть, сходить попариться в сауну, если раззадорятся, вызвать пару расторопных девах.

– Теплице не отменяется, – Сергей Петрович хорошо понимал товарища, никто не любит вникать в чужие проблемы, мало ли, вдруг еще о чем-то попросят, и решил, что пора сворачивать встречу, главное сделано и сказано, – просто хочу тебя предупредить, не удивляйся, если меня еще куда-нибудь занесет.

– Ой, Сережа, лукавишь. Сходил бы со всем этим бумажным добром в Красный крест, они тебе за милую душу кого хочешь отыщут. Не надо никуда мотаться, суетиться. Ты же основную работу уже проделал, пустяки, на раз плюнуть, остались. Ну, подмазал бы слегка для скорости, принес пару тортиков и шампанское, тамошние архивные тетки аллюром три креста бы забегали. Да что я тебя ученого учу, не хуже меня знаешь, что западники доверяют официальным бумажкам, чтобы на бланке и даже конверт должен быть соответствующий, а ты норовишь завалиться прямо на порог и чисто по-русски, с бутылкой «Столичной» под мышкой, – «Здравствуйте, я ваша тетя»!

– Честно тебе скажу, Коля, не сидится мне что-то на одном месте. Кроме того, я вообще ничему и никому в этой стране не верю. Отец так меня с детства учил: «Не верь, не бойся, не проси». Тебе проще – тебя папаша до сих пор прикрывает. И Ирина у тебя есть. А я один как перст. Мне сейчас надо, как подводной лодке, – лечь на дно и позывных не передавать. Такие старички с денежкой, квартирами и загородными домами у нас долго не живут. Там, как ни крути, лояльнее к богатым людям относятся. Так что я лучше продолжу поиски из Теплице.

В одном Сергей Петрович покривил душой. Он уже не был один. Вопреки всяческой житейской логике, будто наверстывая упущенное, пару месяцев назад строго-настрого запретил маленькой женщине из коричневого автомобильчика избавляться от проснувшейся у нее внутри крохотной жизни. Но не торопился и официально регистрировать брак. Для этого их ожидало Теплице. Сергей Петрович, видимо, всерьез решил прожить вторую жизнь, больше того, все, что с ним происходило на протяжении полувека с лишним, получается, было только репетицией, подготовкой к этой второй и настоящей, он твердо в это верил, счастливой жизни. Дерзновенная мечта – получить одним махом родовое имя, дом, жену и ребенка – признавал наедине с собой Сергей Петрович – может и не остаться безнаказанной. Как бы не прогневить Бога, а с другой стороны, за эти годы и десятилетия он же никому не сделал зла, разве такое не идет в зачет?

Главное отличие «Центра» от других закрытых и специальных заведений состоит в том, что здесь всегда идут не только в ногу со временем, но и стараются опережать его. Достигается это максимальным использованием технических новинок. На всякого рода электронные штучки денег тут никогда не жалели. Очень любят и привечают разного рода умников. От таких в государственных конторах шарахаются как от чумы и избавляются под разными предлогами, а в «Центре» с ними всегда носились и умели ладить. Информация и прогресс – эти два слова можно смело делать девизом «Центра».

Задача, вставшая перед Сергеем Петровичем, уже отняла массу времени и еще заставит потратить на ее решение немало денег и опять-таки времени. Если, конечно, ему это время отмерено. В «Центре», как только аппаратура прошептала начальнику в ухо недостававшее до этой минуты звено – имя, фамилия и отчество уже были известны, да к этому еще добавились весьма приметные вехи биографии, – за решение задачи взялась машина. Тем более что в «Центре» не держали архивов в привычном виде – никаких тебе подвалов с рядами металлических стеллажей и пыльными папками, – не тряслись над пожелтевшими бумажками, а все, что было накоплено раньше и удавалось получить теперь (а получали разными способами, поверьте, очень и очень много), хранилось в оцифрованном виде.

То, что выдал на-гора умный, как двадцать пять тысяч Эйнштейнов, компьютер, заставило Степана Николаевича вытереть непроизвольно вспотевший лоб клетчатым носовым платком и взяться за телефон. Вот оно, главное богатство «Центра» и основа его могущества, – люди. Это настоящее искусство – отбирать не просто талантливых, но выдающихся, больше того, способных научиться правильно реагировать на неожиданности, не терять драгоценное время, беспомощно копаясь в разного рода должностных инструкциях и кодексах служебного поведения, а быстро соображать и просчитывать комбинации не хуже электронных машин.

Босс обнаружился за городом – конечно, где же еще быть в такой чудесный весенний день нормальному семьянину. Услышав в трубке голос ответственного за важную операцию, понял, что случилось нечто экстраординарное. В «Центре» разного рода неожиданными поворотами сюжета никого не удивишь. В данном случае на кону стояли очень большие деньги, причем Степан Николаевич хорошо знал, что и ему после успешного завершения акции причиталась довольно приличная премия, позволявшая наконец-то купить в Москве достойную квартиру. Тем не менее дело и высшие интересы «Центра» были важнее всех привходящих соображений.

– Сейчас буду у вас сам, – босс, как всякий разумный человек, не доверял даже линии закрытой связи, сколько бы ни твердили специалисты, что дают стопроцентную гарантию от прослушки.

– Смените пару наружников, – распорядился Степан Николаевич по телефону внутренней связи, – пусть отдохнут. Повторите инструкции этим, как вы сказали, Бибикову и Высоцкой. С головы объекта не должен упасть ни один волос. Они будут наказаны, даже если он поскользнется на банановой кожуре и подвернет ногу. У меня все…

– Нет, Сережа, хоть ты режь меня, не могу принять пока твою версию, – Николай Николаевич крутил полученную информацию и так и этак. Если бы перед ним лежали бумаги, он бы обязательно понюхал листочки и еще на свет просмотрел. – Адъютант адмирала, командующего Черноморским флотом, Верховного правителя России – это же очень круто! С другой стороны, желторотый мичман, да еще из купцов. Ну, сам подумай, Сережа, Российская империя, золотое Георгиевское оружие, блеск орденов, белоснежные мундиры и, ты меня, конечно, извини, ваша маслобойка в Калуге. У меня это в голове не укладывается.

– Видишь ли, Коля, так уж работала система социальных лифтов в Российской империи. Согласись, потомственный дворянин Владимир Ильич Ульянов – классический пример. Меня в свое время что поразило – его матушке, воспитавшей братца Сашу-цареубийцу, император пенсию за мужа, действительного статского советника, платил. Положено по закону, вот Александр Третий, на свою беду, закон и не нарушал. Кстати, и на письмо вдовы с просьбой о помиловании сынка самолично ответил. Были, между прочим, в нашей истории два графа из казаков, а один, Евдокимов, из солдат. Никакие вовсе не фавориты, выслужили горбом и ранами. Посмотри, кто руководил Белой армией: Корнилов, Деникин, Алексеев – все они из простых семей, совсем не столбовые дворяне. Павел Попов, кстати, черный гардемарин. Морской корпус, тут ты прав, заведение для благородных, перед Первой мировой расширили набор на особые курсы, восполняли потери в русско-японской войне. Ошибки быть не может – все известны поименно. Беда российская, Коля, не в этом. Трагедия в том, что слишком мало ребят от маслобойки шли служить государству, революцию им подавай. Все и сгинули. И те и другие. И стране прямо на наших глазах приходит кирдык.

– Может, мне с тобой поехать, а, Сережа? – мысли Николая Николаевича устремились теперь в ином направлении, – надоело мне тут париться, сколько можно задницу на одном месте протирать?

– Я же тебе сказал, обоснуюсь в Теплице и приезжай. Хочешь один, хочешь с Ириной.

– Я бы вот с этой Тамарочкой в охотку приехал, – выдал Николай Николаевич сокровенную мечту, – покувыркался бы всласть напоследок и завязал.

– Мечта всех алкоголиков, – прозвучал жесткий ответ, – последний стаканчик. За ним, как известно, маячит смирительная рубашка. Тамарочка – товар не экспортный, скоропортящийся, сугубо для внутреннего употребления.

– Конечно, ты прав, Сережа. Жалко только, что все вы – отец, Ирина и даже ты – не даете мне помечтать.

– Чего тут мечтать, – возразил досконально изучивший приятеля Сергей Петрович, – ты же телефончик, небось, ей сунул?

– Откуда ты знаешь? – удивился Николай Николаевич.

– Неважно. Маша будет наша. Разве не так, Коля?

Босс приехал быстро. По случаю весеннего выходного дня он не счел нужным париться в рубашке с галстуком, оделся по-спортивному, в джинсах и футболках теперь ходят все – и министры, и безработные. Выглядел босс молодо. Было известно, что он неплохо играет в теннис, родители записали еще мальчишкой в секцию «Динамо» на Петровке. Отсюда точность движений, сильные руки и быстрый, примеривающийся к удару взгляд холодных серых глаз. Ходили слухи, что он закончил МГИМО и еще какое-то закрытое учебное заведение, но точно, конечно, никто ничего не знал. Босс доверял мнению подчиненных, но речь шла об отмене операции, на нее уже были затрачены приличные деньги, ожидалась и достойная прибыль. Только поэтому он счел нужным лично оценить данные прослушки.

– Объект должен улететь послезавтра утренним рейсом? – интонация ничем не выдавала реакции босса на услышанное, голос звучал ровно, если не равнодушно.

– Так точно.

– Что у нас есть на Павла Попова?

– После ареста и расстрела Колчака ушел сначала в Харбин, потом, в 1926 году переехал в Штаты. Быстро получил гражданство, закончил летное училище, служил в морской авиации. В 1929 году женился на эмигрантке, княжне Красносельской. Подполковник. Награжден орденами США и Великобритании, французским орденом Почетного легиона. Зафиксированы два вербовочных подхода отечественных разведслужб. Оба результатов не дали. Сбит в 1944 году в воздушном бою над Нормандией, взят в плен, освобожден из лагеря в апреле 1945. В 1948 родился сын – Питер Попов. Вскоре овдовел, успешно занимался бизнесом, второй раз не женился, умер в 1989 году. Урны с прахом супругов Поповых захоронены на православном кладбище в Ново-Дивеево. Питер Попофф – мультимиллионер, двое детей, внуки, от дел отошел, проживает в пригороде Нью-Йорка.

– Вы что, предполагаете, отец мог передать сыну тайну золота Колчака? – босс чуть скривил тонкие губы, это должно было изображать ироничную улыбку.

– Конечно нет. Зачем повторять чужие ошибки. Так и до библиотеки Ивана Грозного можно дойти. В биографии лейтенанта Российского императорского флота, а впоследствии подполковника ВМФ США Попова нет ничего такого, что нужно было бы скрывать от собственного сына, да и от кого-либо еще. Миссия Колчака в Штатах достаточно хорошо известна. Замысел операции не связан с потомками американского Попова напрямую.

Босс строго посмотрел на подчиненного, в «Центре» не любили литературщины, предпочитали выражаться кратким, сухим, официальным языком и не строить сложных предположений, основанных на эмоциях и догадках.

– Пока я не улавливаю вашу мысль.

– Ознакомьтесь, пожалуйста, с этой бумагой. Главное в ней – фамилия исполнителя, – человек, похожий на Поскребышева, ловко развернул свой компьютер так, чтобы начальнику было удобно прочесть короткий текст на экране.

– Ага, – реакция последовала быстро. – Этот исполнитель, он кем приходится нынешнему главному кандидату в губернаторы? Или однофамилец?

– Дедушка.

Босс понимал, как нелегко подчиненным брать на себя инициативу в строго иерархических организациях, да еще в таком щекотливом деле, но должен был довести разговор до конца – раз есть обязанности, есть и ответственность.

– Замысел операции, я предполагаю, у вас уже сложился?

– В общих чертах. Такие комбинации возникают раз в сто лет.

Опять литературщина. Но босс уже чувствовал, что тут все должно получиться. Другое дело, что в наше время никто не хочет рисковать. В мире стало слишком много денег, акций, облигаций, фьючерсов, всякой бумажной трухи. Умело спекулируя, несложно сколотить состояние, равное бюджету какой-нибудь небольшой страны. И еще пропаганда на каждом углу. Даже в «Центр» стала проникать насквозь фальшивая, но назойливая и прилипчивая риторика обгадившегося уже не единожды общества потребления. Никто не хочет больше стирать себе в кровь ладони, влезая на Кордильеры, чтобы увидеть неповторимое – два океана под ногами. Зачем? Можно сходить в кино, за сущие копейки купить диск и воткнуть его в телевизор, или еще проще – скачать картинку из Интернета. Так и здесь – риск огромный. Но ведь и выигрыш сумасшедший! Или не отменять послезавтрашнюю операцию? Все готово: чик-чирик в стиле тридцатых годов прошлого века – и человек-двойник Коновалова с замечательной легендой в этом самом Теплице передает капитал, не спеша, порциями, доверенному лицу «Центра», возвращается на родину и исчезает на ее просторах. Далее – и целого мира мало. Все продумано и выверено. Надо отдать должное автору – Степану Николаевичу: быстро сообразил, когда совершенно случайно подвернулся двойник этого Коновалова. И биометрические паспорта пока что не ввели.