- -
- 100%
- +
Часть 1: Мир Внизу
Пролог, в котором геолог ломает стереотипы, а стереотипы ломают геолога
в которой ничего хорошего не происходит, а происходит наоборотГлава первая,
Холодный август на плато Путорана – зрелище, скажу я вам, еще то. Белые ночи сдохли еще неделю назад, и теперь небо висело над скалами серой промокшей ватой, от которой несло тоской и близкой зимой.
Я сидел на ящике из-под динамита (пустом, не обольщайтесь) и перебирал пробы керна. Грязь, камни, песок. Тьфу. Пять лет учусь на геолога, десять работаю, и каждый раз одно и то же: начальство считает, что я вручную могу золото от пирита отличить на глаз, а я считаю, что начальство – идиоты. Мы квиты.
Экспедиция, в которую меня занесло, называлась «секретной». На практике это значило: финансирование левое, от «кого-то из оборонки», документации ноль, а отвечать за все – мне. Бурили мы тут, понимаешь, дыру в земле. Глубинную скважину. Для каких таких военных нужд – не объясняли, но платили хорошо. До сих пор.
– Громов! – раздалось за спиной, будто ворона каркнула.
Начальник экспедиции, Прохор Петрович, собственной персоной. Сухой, педантичный, отглаженный даже здесь, в тайге. Глянешь на него – и сразу хочется помыться и построиться.
– Чего сидим, Громов? Пробы отбил? Отчет написал? График бурения видел?
– Видел, – буркнул я, не оборачиваясь. – График, составленный идиотом, который никогда не бурил в вечной мерзлоте.
– Вы забываетесь, молодой человек, – голос у Петровича стал еще суше, прямо асфальтовый треск. – Я здесь начальник.
– А я здесь инженер, – я все-таки повернулся. – И как инженер говорю: то, что мы делаем – безумие. Приборы фиксируют температурные аномалии на горизонте триста метров. Вы понимаете? Не минус сорок, как должно быть, а плюс двенадцать. Там что-то греет снизу.
– Геотермальные воды, – отмахнулся Петрович, как от мухи.
– Гул, – добавил я. – Низкочастотный. Такой, что зубы сводит. Буровая гудит, даже когда двигатели заглушены.
– Трение породы, Громов. Учите матчасть.
– Я ее учил, пока вы… – я хотел сказать «планктон в море кормили», но сдержался. Не люблю банальностей. – Ладно. Дело ваше. Когда вышка рухнет, я скажу: «я же говорил».
Петрович только хмыкнул и ушел. Правильный, до тошноты. Такие обычно первыми и гибнут.
…
Вечер наступил быстро – здесь темнеет резко, будто свет рубильником выключают. Сидели мы с нашим рабочим, Спиридоном, у костра. Вернее, у печки-буржуйки в палатке – дрова тут на вес золота. Спиридон – эвенк, старый, морщинистый, как вареная картошка, и мудрый, как… ну, как старый эвенк, который всю жизнь по тайге бродит.
– Плохо дело, Алексей, – сказал он, помешивая в кружке кипяток. Заварки у него не было, он просто грел воду и пил ее, как чай. – Совсем плохо.
– Что опять, Спиридон? Медведь шатун объявился?
– Медведь – зверь. С медведем договориться можно, – старик покачал головой. – А тут – земля.
Он достал из-за пазухи карту. Не нашу, геологическую, а самодельную, нарисованную на куске бересты. Корявая, но подробная.
– Гляди, – его корявый палец ткнул в точку, где стояла наша вышка. – Здесь земля тонкая. Совсем тонкая. Дыра.
– Какая дыра?
– Туда шаманы раньше не ходили. Говорили – там злые духи живут. Слепые боги, которые под землей сидят и света боятся. Бурить тут – нельзя. Духов разбудите.
Я чуть не рассмеялся. Прямо захотелось похлопать старика по плечу и сказать: «Не боись, дед, мы тут научная экспедиция, а не экзорцисты».
Но я сдержался. Спиридон – мужик хороший, работящий, зря трепаться не будет. Просто суеверный. А в тайге у каждого свои тараканы.
– Спиридон, – сказал я мягко, как ребенку, – нет там никаких духов. Порода там. Мерзлота. Тектоника.
– Тектоника, – эхом отозвался старик и сплюнул в угол. – Тектоника у вас в приборах. А в земле – дыра. Помяни мое слово: набуритесь вы.
Я только рукой махнул. Убежденный материалист, атеист и, мать его, член профсоюза – что я мог ответить? Только отмахнуться.
Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался на раскладушке, слушал гул. Он действительно был. Низкий, противный, на грани слышимости, от него начинало слегка подташнивать, если прислушаться. Как будто огромный трансформатор гудит где-то глубоко под землей.
«Трение породы, – вспомнил я Петровича. – Учи матчасть».
А если не трение? Если там действительно что-то есть?
«Духи, – усмехнулся я сам себе. – Слепые боги. Да ну бред».
Но заснул я не скоро.
о том, что материализм имеет границы, и эти границы – под ногамиГлава вторая,
Проснулся я оттого, что меня трясло.
Сначала я подумал – показалось. Ну, бывает: полусон, полуявь, мышцы сводит. Но раскладушка подо мной ходила ходуном, а спальник съехал на пол.
Гул, который днем казался просто неприятным фоном, сейчас превратился в адский оркестр. Земля выла. Низко, страшно, так что закладывало уши и начинало ломить зубы. И к этому добавился еще один звук – пронзительный визг, будто тысячи крыс решили одновременно спеть оперу.
Я вылетел из палатки, как ошпаренный.
Картина, скажу я вам, открылась – хоть маслом пиши, хоть сразу в морг ложись.
Из скважины бил свет.
Не факел, не простое зарево, а плотный, ослепительно-белый столб, уходящий прямо в небо. Он пробивал серые тучи насквозь, и от этого казалось, что наступил конец света, но с подсветкой. Вокруг скважины земля ходила волнами, как студень на тарелке у пьяного грузчика.
– ААА!!! – заорал я, сам не знаю зачем.
И побежал.
Не оттуда, дурак, а к вышке. Потому что там были люди. Петрович, его выскочки-помощники, буровики.
– Назад!!! – орал я на бегу. – Уходите!!! Рвёт!!!
Они меня не слышали. В этом аду вообще ничего нельзя было расслышать, кроме воя земли и визга света.
Петрович стоял у самой вышки, задрав голову, и смотрел на столб света. На его лице застыло выражение блаженного идиота, который только что открыл для себя, что Б-г есть, и теперь не знает, радоваться или сразу в штаны наложить.
– Прохор Петрович!!! – заорал я, подбегая.
Он повернулся ко мне. Губы шевелились, но слов я не слышал.
И тут земля ушла из-под ног.
В прямом смысле. Я рухнул на колени, потому что почва подо мной просто исчезла. Края скважины разъезжались в стороны, как края старой раны, которую раздирают хирурги-садисты.
Я увидел, как вышка, которая весила тонн двадцать, плавно, будто во сне, накренилась и рухнула вниз. Вместе с Петровичем. Вместе с двумя буровиками, которые стояли рядом.
Они даже не закричали. Просто исчезли в черной дыре, которая разверзлась у меня под ногами.
Я попытался отползти. Честно. Я не герой, я инженер-геолог, и умирать в двадцать семь лет из-за чужой дури мне совсем не улыбалось. Но земля подо мной была уже не землей, а движущимся конвейером из щебня и льда, который тащил меня к этому жерлу.
Я скреб ногтями по мерзлоте, оставляя кровавые полосы. Бесполезно. Оползень тащил меня вниз, как удав тащит кролика – медленно, но неотвратимо.
Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться – лицо Спиридона. Он стоял на краю воронки, целый и невредимый, и смотрел на меня. Во взгляде его не было ужаса. Была спокойная, древняя, как эта земля, печаль.
– Я же говорил, – прочитал я по его губам.
И полетел.
в которой герой совершает затяжной прыжок в никуда и знакомится с местной астрономиейГлава третья,
Я летел.
Это было не падение, нет. Это было именно что затяжное, бесконечное падение, которое длилось, кажется, целую вечность. Сначала я орал. Потом перестал. Потом пытался сгруппироваться, но в полной темноте это было сложно – непонятно, где верх, где низ, где задница, где голова.
Стены колодца проносились мимо со скоростью товарняка. Мелькали камни, корни, какие-то ледяные прожилки. Потом стены кончились.
Я вылетел в пустоту.
Честное слово, я кожей почувствовал этот момент: только что был узкий, как кишка, тоннель, а в следующую секунду – бескрайний простор. Темный, холодный, пахнущий сыростью и чем-то непонятным, древним, от чего волосы на затылке зашевелились.
И тут я увидел ЭТО.
Далеко-далеко внизу. Сначала – просто тусклая точка. Потом – разгорающийся багровый свет. Он был неярким, каким-то больным, и пробивался сквозь толщу тумана, который висел в этой бездне.
Солнце?
Нет, не солнце. Слишком тусклое. Слишком красное. И неподвижное.
«Черное солнце», – мелькнула в голове шальная мысль, которую я, скорее всего, просто вычитал когда-то в дешевом романе.
Сопротивляться этому было бесполезно. Я просто летел в этот багровый свет, как мотылек на лампу, только мотылек обычно сгорает, а меня ждало нечто похуже.
Воздух стал плотным, влажным, горячим. Меня закрутило, бросило, и я с размаху врезался во что-то мокрое и холодное.
Вода.
Подземное море приняло меня в свои объятия, как блудного сына, правда, объятия эти были похожи на удар бетонной плитой. Сознание вырубилось мгновенно, будто кто-то щелкнул выключателем.
Последняя мысль была удивительно спокойная, даже какая-то канцелярская: «Громов Алексей, так и не дописал отчет по скважине. Причина смерти: утопление в подземном море после падения с высоты нескольких километров. Версия следствия: производственная травма, связанная с нарушением техники безопасности».
Тьфу ты, черт. Даже умирать – и то скучно.
Часть первая
МИР ВНИЗУ
Глава 1,
в которой Громов тонет, не тонет, выплывает и начинает подозревать неладное
Сознание возвращалось кусками, будто кто-то переключал каналы в разбитом телевизоре.
Первым включился звук: мерный плеск воды, шипение, похожее на газ в трубах, и противный писк в ушах – видимо, память о том чудовищном вое, с которого всё началось.
Вторым – осязание: холодно, мокро, и что-то вязкое лезет в рот.
Третьим – инстинкт самосохранения: я открыл глаза, закашлялся, выплюнул эту гадость и понял, что тону.
Воды вокруг было до фига и больше. Я болтался в ней, как дерьмо в проруби, пытаясь понять, где верх, а где низ. Легкие горели, перед глазами плыли красные круги, и где-то на периферии сознания билась паническая мысль: «Громов, ты геолог, а не водолаз, какого черта ты вообще в воде делаешь?!»
Руками я загреб как сумасшедший, ногами заколотил – и, о чудо, вынырнул.
Воздух! Господи, какой же это кайф – просто дышать. Я хватал его ртом, как рыба, выброшенная на берег, и кашлял, кашлял, выплевывая воду, которая, судя по вкусу, была минеральной. И не просто минеральной – железом отдавало так, будто я ложку пососал.
– Ну спасибо, мать-земля, – прохрипел я в перерывах между приступами кашля. – Напоила, называется. Прям «Боржоми» из-под крана, только халявный.
Огляделся.
Вода простиралась вокруг насколько хватало глаз. Точнее, насколько хватало скудного освещения, которое исходило… ниоткуда. Сверху была чернота, снизу – чернота, а вода светилась.
Я не шучу. Вода светилась.
Вокруг меня, там, где я бултыхался, вспыхивали и гасли тысячи крошечных огоньков. Как будто кто-то рассыпал в море звездную пыль. Каждое мое движение – и вокруг разбегались фосфоресцирующие круги. Красиво, черт возьми. Если бы я не рисковал захлебнуться каждую секунду, я бы даже залюбовался.
– Планктон, – сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, будто я в подушку говорил. – Светящийся планктон. Биолюминесценция. Черт знает что, но научное.
Я где-то читал: в океанах на поверхности тоже такое бывает. Но чтобы в пещере, на глубине хрен знает сколько метров – это уже перебор. Это уже не пещера, это…
Мысль я додумать не успел, потому что нога свела судорога. Холодно было – собачий холод. Вода градусов восемь, не больше. Еще пара минут – и коньки отброшу, даже без помощи местной фауны.
Я завертел головой, высматривая берег. Должен же здесь быть берег! Море без берега – это уже океан, а океаны просто так под землей не встречаются. Тьфу ты, бред какой-то.
Вдалеке, метрах в ста, я заметил полоску, которая не светилась. Черная, матовая, она четко выделялась на фоне фосфоресцирующей воды.
Берег!
Я рванул к нему, как олимпийский чемпион по плаванию, которому за первое место пообещали бутылку коньяка и горячую баню. Греб, не жалея рук, глотал воду, снова кашлял и снова греб. Планктон за мной разбегался огненным шлейфом, будто я плыл по Млечному Пути. Зрелище, скажу я вам, феерическое. Жаль, смотреть некогда.
Ноги коснулись дна неожиданно. Я чуть не грохнулся от неожиданности, но устоял, по колено в воде, и дальше уже просто побрел, разбрызгивая светящиеся капли.
Берег оказался отлогой полосой гальки. Мелкие камни, песок, и ни кустика, ни травинки. Голый, мертвый пляж. Я выполз на него, рухнул на четвереньки и несколько минут просто лежал, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат от холода все мышцы.
– Живой, – констатировал я, когда дыхание немного выровнялось. – Громов, ты живой. Запиши это в свой актив. Потому что дальше, скорее всего, будет хуже.
Я перевернулся на спину и уставился вверх.
Там, где должно было быть небо, висела чернота. Абсолютная, беспросветная, беззвездная. Только где-то очень далеко, на пределе видимости, угадывалось какое-то багровое марево – то самое, которое я видел, когда падал. Черное солнце, мать его.
И тут до меня дошло.
Я лежал на берегу моря. Смотрел в черный потолок, до которого, судя по эху и размерам пространства, были километры. И чувствовал себя нормально. То есть – дышал, не задыхался, голова не кружилась. Давление нормальное, состав воздуха – похоже, пригодный.
Это не пещера.
Пещеры таких размеров не бывают. Пещеры – это дыры в горе. А это – пространство. Огромное, просто гигантское пространство, в котором есть море, есть воздух, есть…
Я сел, подобрал камешек и подбросил его вверх.
Камешек взлетел метра на два и шлепнулся обратно в ладонь. С нормальным ускорением. С земным.
– Гравитация, – сказал я вслух. – Твою дивизию, здесь есть гравитация. Нормальная, земная.
Внутри что-то оборвалось и покатилось в пятки.
Гравитация – штука капризная. Она возникает от массы. На поверхности Земли она одна, в центре – другая. Если я нахожусь внутри планеты, то гравитация должна ослабевать. А она не ослабла.
Вывод: либо я не внутри Земли в прямом смысле, либо…
Либо подо мной, под этим морем, под этой галькой, находится еще одна масса. Огромная масса. Возможно, такая же, как и вся Земля.
Бред, Громов. Это полный бред. Так не бывает. Так не может быть.
– И тем не менее, – сказал я, обращаясь к черному потолку. – Я здесь. И гравитация здесь есть. И вода есть. И воздух есть. Значит, это не пещера.
Я встал, пошатываясь от слабости, и обвел взглядом горизонт.
Вода уходила вдаль и терялась во тьме. Слева и справа тянулся все тот же пустынный берег. А прямо по курсу, там, где заканчивалась полоса гальки, начиналась стена.
Не скала, нет. Именно стена – вертикальная, уходящая вверх до самого черного потолка, поросшая какими-то светящимися наростами. Грибы, что ли? Лишайники? В этом мире, похоже, всё светилось. И это меня пугало больше всего. Потому что если светится планктон – это одно. А если светятся грибы – значит, у них есть энергия. А если у них есть энергия – значит, есть и те, кто эту энергию ест.
Я поежился, но не от холода.
Ладно, Громов. Паника – плохой советчик. Включай голову. Ты инженер-геолог, а не барышня на выданье. Что у нас есть?
Я похлопал себя по карманам.
Камуфляжные штаны, армейские ботинки (мокрые, хлюпают), флисовая кофта (тоже мокрая, хоть выжимай), и куртка-ветровка (порватая, но держится). В карманах: складной нож, зажигалка (промокла насквозь – хрен зажжешь), компас (стрелка пляшет, как балерина в угаре – видимо, месторождения железа кругом), и полпачки «Беломора» в размокшей коробке. Папиросы превратились в кашу. Я вздохнул и выкинул их. Глупо, конечно, но стало обидно до слез. Почти родной «Беломор» – и туда же, в бездну.
Из снаряжения – всё. Ни палатки, ни еды, ни сухих носков. Ну и где, спрашивается, моя коробка с передачами? Где крупнокалиберный пулемет, который обычно находят в таких случаях попаданцы? Где, в конце концов, добрая фея с банкой тушенки?
Нету. Пусто. Только я, светящееся море и непонятные грибы на скалах.
– Отлично, – подвел я итог. – Просто отлично. Попал так попал. Дорогой дневник, сегодня я упал в подземный мир, чуть не утонул в светящемся море и понял, что гравитация здесь – вполне себе ничего. Завтра планирую найти еду, не быть съеденным местными монстрами и, возможно, придумать, как отсюда выбраться. А пока…
Я поднял голову к черному потолку и заорал во всю глотку:
– ЭЙ!!! ЕСТЬ ТУТ КТО?! АУ!!!
Тишина.
Только эхо прокатилось по воде и затерялось где-то в бесконечных каменных сводах.
Никто не ответил. Никто не вышел. Никто даже не рыкнул из темноты.
Что ж, тем хуже для них.
– Ладно, – сказал я сам себе. – Раз здесь есть вода и гравитация, значит, есть и жизнь. А если есть жизнь, значит, есть и жратва. А если есть жратва, то Громов не пропадет. Громов, может, и пропадет, но не сразу.
Я пошел вдоль берега, туда, где стена подходила к воде поближе. Грибы на ней светились ровным, каким-то аптечным светом. Словно больничные лампы дневного освещения, только бесплатные.
– Ну, здравствуй, новый мир, – буркнул я, подходя к скале. – Встречай гостя. Только тапки давай, без тапок не приходится. Потому что в ботинках у меня хлюпает, и это, знаешь ли, дискомфорт.
Я стянул ботинки, вылил из них воду и побрел дальше босиком. Галька была холодная, но терпимо.
Главное – не паниковать. Главное – не думать о том, что ты, возможно, никогда больше не увидишь солнца, не выпьешь пива с друзьями и не поцелуешь ни одну женщину. Потому что если начать об этом думать – сразу сядешь на эту гальку и заплачешь. А плакать нельзя. Плачут только слабаки.
Я не слабак. Я геолог. Я приехал бурить скважину на хреновом плато, работал с идиотами, ночевал в палатках, жрал тушенку двадцатилетней давности. Я ко всему привычный. И к этому привыкну.
Наверное.
Впереди, у самой воды, что-то блеснуло. Не светом, а именно блеском – металлическим, тусклым. Я ускорил шаг.
На гальке, наполовину в воде, лежал предмет. Небольшой, размером с кулак, странной формы. Я поднял его, повертел в руках.
Металл. Тяжелый. Похоже на латунь или бронзу. И на боку – едва различимый рисунок. Какие-то линии, круги, и в центре – стилизованное изображение солнца. Только не нашего, желтого, а черного. Залитого черной краской круга.
Я похолодел.
Черное солнце. То самое, которое я видел в центре этого мира. Оно было здесь, на этом амулете. И, судя по патине и следам обработки, сделали его не вчера. Очень не вчера.
– Люди, – прошептал я. – Здесь были люди. Или не люди. Но кто-то разумный. Кто-то, кто умеет плавить металл и рисовать символы.
Амулет лежал в руке, тяжелый и теплый. И от этого тепла мне почему-то стало не по себе.
Потому что если здесь были люди, то где они сейчас?
И почему этот амулет валяется на пустынном берегу, как мусор?
Я сунул находку в карман и двинулся дальше, то и дело оглядываясь на светящуюся воду.
В этом мире, я начинал это понимать, ничего не происходит просто так. И если уж я сюда попал – значит, кому-то это было нужно.
Вопрос только – кому?
И что этому "кому-то" от меня надо?
Глава 2,
в которой Громов знакомится с местными жителями, местные жители знакомятся с Громовым, и это знакомство выходит несколько односторонним
Знаете, что самое поганое в попадании в подземный мир? Нет, не отсутствие солнца. И даже не мысль, что ты никогда больше не увидишь большого футбола. Самое поганое – это осознание, что ты здесь один, мокрый, голодный, и единственное твое оружие – это складной нож, который годится разве что консервы открывать. А консервов, как назло, нет.
Я брел по берегу уже часа два, если верить моим внутренним часам. Галька сменилась песком, песок – снова галькой. Светящиеся грибы на стенах давали ровно столько света, чтобы не навернуться в яму, но читать при таком освещении было бы сложновато. Впрочем, читать тут было нечего.
Желудок сводило от голода. Вода в море – минеральная, солоноватая, но пить ее можно, я уже попробовал. Минералка, мать ее, "Подземноморская", с привкусом железа и сероводорода. Газы, правда, не бьют. И на том спасибо.
Главной моей проблемой сейчас была сухость. Точнее, ее отсутствие. Одежда промокла насквозь, и в этом подземном климате, где температура держалась градусов двенадцать-четырнадцать, я начал замерзать. Хорошо так, по-настоящему, с ознобом и стучащими зубами.
– Так, Громов, – сказал я себе, останавливаясь. – Так дело не пойдет. Еще пара часов – и ты сляжешь с воспалением легких. А лечить тебя здесь некому. Местная медицина, судя по всему, находится на уровне каменного века.
Я осмотрелся. Берег, скала, светящиеся грибы. Грибы, кстати, росли не просто так, а пучками, и некоторые из этих пучков свисали довольно низко, прямо до уровня пояса.
– А почему бы и нет? – философски заметил я, подходя к ближайшему грибу.
Гриб как гриб. Шляпка размером с тарелку, ножка толщиной в руку, и вся эта конструкция мерцает бледно-зеленым, как экран старого монитора. Красиво, черт возьми. Но есть его я пока не рискну. Вдруг он не просто светится, а еще и ядовитый? Травиться в первый же день – это уже не попаданчество, а идиотизм чистый воды.
Зато гриб оказался сухим. То есть, сам по себе он был влажный, но не мокрый, и, что главное, он не светился мокротой, а вполне себе прилично грел. Вернее, не грел, но и не холодил. Я оторвал кусок шляпки, помял в руках. Структура напоминала замшу – плотная, упругая, не промокает.
– Дрова, – констатировал я. – Из вас, ребята, получатся отличные дрова. Если, конечно, вы горите, а не взрываетесь.
Я набрал охапку грибных обрывков, оттащил подальше от воды, сложил в кучу. Достал зажигалку. Чиркнул раз – искра есть. Чиркнул два – огонька нет, кремень мокрый. Чиркнул три – и выматерился длинно, со вкусом, как умеют только геологи после тяжелой вахты.
Зажигалка сдохла. Окончательно и бесповоротно. Вода сделала свое черное дело.
Я посмотрел на кучу грибов. Грибы смотрели на меня своим мертвенным светом. Идиллия.
– Ладно, – вздохнул я. – Будем добывать огонь дедовским способом.
Дедовский способ в моем исполнении выглядел так: я нашел два камня покрепче, настругал ножом трухи из сухого гриба (внутри он оказался вполне себе волокнистый) и принялся высекать искры.
Долго. Нудно. Пальцы замерзли, камни скользили в руках. Но минут через сорок, когда я уже был готов завыть от бессилия, труха вдруг задымилась. Я дунул, она зашипела, и – о чудо! – вспыхнула маленьким, робким, но самым прекрасным огоньком в моей жизни.
Я подложил грибных обрывков, потом еще, еще – и вот уже на берегу подземного моря весело потрескивал костер. Костер из светящихся грибов. Кто бы мог подумать, что они так хорошо горят? Пламя давало нормальный, человеческий свет, а не этот больнично-аптечный, и пахло от него… грибами. Жареными грибами. От этого запаха у меня потекли слюни, и желудок завыл с новой силой.
Я разделся, развесил одежду на воткнутых в песок палках, сел поближе к огню и уставился на воду. Планктон продолжал светиться, иногда в толще воды мелькали какие-то тени – то ли рыбы, то ли еще кто. Я пообещал себе, что когда согреюсь и обсохну, обязательно попробую порыбачить. Голод – не тетка, он и сырых червей жрать заставит, а рыба – это ж почти деликатес.
– Ничего, – бормотал я, глядя в огонь. – Прорвемся. Громовы не сдаются. Мы, Громовы, из любой задницы выберемся. Если, конечно, эта задница не бездонная.
Я уснул сидя, прислонившись спиной к теплому камню. И мне приснился странный сон. Будто я сижу в пивной с друзьями, пью холодное "Жигулевское", и рассказываю им про подземный мир. А они ржут и говорят: "Леха, ну ты фантазер! Планктон светящийся, грибы светящиеся, море под землей – прям Жюль Верн, блин! Ты бы еще динозавров там нашел!"
И тут я проснулся.
Потому что кто-то орал.
Орал по-настоящему, пронзительно, так что закладывало уши. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь, и чуть не свалился обратно, потому что ноги затекли. Костер почти погас, тлели последние угли. Света от них было – кот наплакал.
И в этом полумраке я увидел ЕГО.
Точнее, ИХ.
На берегу, метрах в тридцати от меня, стояли твари. Шесть, нет, восемь штук. Ростом по колено, но на вид – злобные, как стая бродячих собак. Телом они напоминали ящеров – длинные задние лапы, короткие передние, длинные хвосты для баланса. Морды вытянутые, зубастые, и самое главное – на головах и вдоль хребтов у них горели гребни. Буквально горели – ярким, пульсирующим светом, то красным, то синим, то зеленым, как новогодняя гирлянда.