Комментарии к метафизике Аристотеля. Книга V. Часть I.

Введение

1. Общая характеристика памятника

Предлагаемый вниманию читателя первая текст представляет собой первую часть комментария португальского иезуита Педру да Фонсеки (Petrus Fonsecus, 1548–1599) на пятую книгу «Метафизики» Аристотеля. Это сочинение, известное под названием «Комментарии Петра Фонсеки Общества Иисуса на пятую книгу Метафизики" Аристотеля», принадлежит к числу наиболее значительных и влиятельных трудов поздней схоластической метафизики, созданных в рамках так называемой «второй схоластики» — движения, связанного прежде всего с деятельностью иезуитских коллегий Португалии и Испании во второй половине XVI — первой половине XVII века.

Фонсека, прозванный современниками «Португальским Аристотелем» (Aristoteles Lusitanus), был одним из самых авторитетных философов-иезуитов своего времени. Его комментарии на «Метафизику» Аристотеля, впервые опубликованные в Риме в 1577 году и впоследствии неоднократно переиздававшиеся, стали образцом схоластического философствования и оказали заметное влияние на развитие метафизики как в католических, так и в протестантских университетах Европы. Известно, что молодой Готфрид Лейбниц, изучая философию в Лейпциге, читал именно Фонсеку, и следы этого чтения обнаруживаются в его ранних сочинениях.

2. Структура и содержание первой части

Настоящий том открывается двумя программными посвящениями: «Филиппу, Испанскому Королю Католическому» и «Любителю философии». Первое из них представляет собой классический образец ренессансного посвящения, в котором автор обосновывает необходимость покровительства изящным искусствам со стороны государя и испрашивает защиты для своего труда. Второе обращено к читателю-философу и содержит объяснение причин, по которым издание тома было отложено более чем на десятилетие, а также указание на вспомогательные материалы — алфавитные указатели, призванные облегчить использование комментария.

Основное содержание книги распадается на две большие части. Первая — изъяснение первой главы пятой книги «Метафизики», посвящённой различению начал, причин и элементов. Вторая — серия вопросов (quaestiones), в которых последовательно рассматриваются ключевые метафизические проблемы, вытекающие из аристотелевского текста: природа начала, соотношение начала и причины, природа причинности, виды причин и их взаимодействие.

Вопросы, разработанные Фонсекой в этой части, образуют следующую последовательность:

Вопросы I–II посвящены общему понятию начала. Фонсека разбирает три аристотелевских определения начала (из «Поэтики», «О возникновении животных» и «Физики»), показывает их частный характер и формулирует собственное, наиболее широкое определение: «Начало есть первое, откуда что-либо есть, или возникает, или познаётся». Здесь же подробно рассматриваются возражения против этого определения и даётся их решение.

Вопрос III исследует, является ли начало первым по отношению к тому, чего оно есть начало. Значительная часть этого вопроса посвящена специальной богословской проблеме — тому, каким образом в Божественных Лицах Отец может называться началом Сына и Святого Духа, не будучи первее их по природе. Фонсека подробно разбирает мнения Фомы Аквинского, Скота, Дуранда и приходит к выводу, что производящее Лицо первее произведённого и по происхождению, и по порядку естественного перечисления, но не по природе.

Вопрос IV посвящён правильности передачи Аристотелем родов начал. Фонсека перечисляет семь родов начал, выделенных Стагиритом, и показывает, каким образом они могут быть сведены к пяти. Здесь же он отвечает на возражения, согласно которым Аристотель якобы опустил некоторые роды начал или, напротив, произвёл их больше, чем следовало.

Вопросы V–VI рассматривают аналогическую природу начала. Фонсека показывает, что начало сказывается аналогически, и прежде всего о Боге, и что оно подходит Богу в отношении Божественных Лиц прежде, чем в отношении творений.

Вопрос VII посвящён соотношению начала и причины. Фонсека доказывает, что начало шире причины, и перечисляет пять различий между ними. Здесь же разбирается трудное место из четвёртой книги «Метафизики», где Аристотель, по-видимому, утверждает их взаимную обратимость.

Вопросы VIII–XII образуют цикл, посвящённый отдельным родам причин. Последовательно рассматриваются: основание причинности материи (вопрос VIII), формы (вопрос IX), действующей причины (вопрос X), целевой причины (вопрос XI), а также проблема субординации вторичных причин Богу (вопрос XII). В этих вопросах Фонсека детально разбирает и опровергает мнения Авиценны, Аверроэса, Скота, Оккама, Дуранда и других авторов, формулируя собственную позицию, которую можно охарактеризовать как умеренный томизм, обогащённый критическим анализом скотистских и номиналистических аргументов.

Вопрос XIII посвящён природе оснований причинности (causalitates). Фонсека отвергает как мнение, согласно которому они суть абсолютные сущности, отличные от причин и следствий, так и мнение, согласно которому они суть отношения. Он приходит к выводу, что основания причинности суть сами вещи, поскольку они актуально содействуют своим следствиям.

Вопросы XIV–XV рассматривают проблему множественности причин одного и того же следствия. Фонсека различает два смысла вопроса: могут ли многие причины различных родов производить одно и то же следствие (на что отвечает утвердительно), и могут ли многие причины одного и того же рода, и порядка производить одно и то же по числу следствие (на что отвечает отрицательно, за исключением случая сверхъестественного действия Бога).

Вопросы XVI–XVIII завершают цикл. В них рассматриваются: возможность взаимной причинности (вопрос XVI), возможность одной и той же причины производить противоположные следствия (вопрос XVII) и проблема одновременности причины и следствия (вопрос XVIII).

Наконец, текст включает «Разъяснение третьей главы» (об элементе), «Разъяснение пятой главы» (о необходимом) и «Разъяснение шестой главы» (об одном), а также связанные с ними вопросы: о начале индивидуации (вопросы I–V шестой главы) и о родах различений (вопросы VI–VII).

3. Философский метод и стиль

Метод Фонсеки — классический схоластический. Каждый вопрос строится по определённой схеме: сначала формулируется проблема, затем приводятся аргументы в пользу обеих сторон (videtur quod sic / videtur quod non), далее следует решение автора (respondeo dicendum), и наконец — решение аргументов противной стороны. Однако Фонсека не просто воспроизводит эту схему, но наполняет её живым критическим содержанием. Он внимательно анализирует тексты Аристотеля, сопоставляет различные рукописи и переводы (в том числе греческие кодексы кардинала Сирлета и исправления Будея), активно полемизирует с современными ему авторами — Каэтаном, Франциском Феррарийским, Павлом Сончинасом, Хризостомом Явеллом.

Характерная черта метода Фонсеки — стремление не просто изложить мнения авторитетов, но выявить логическую структуру проблемы и найти её решение, примиряющее, насколько возможно, различные позиции. Показателен в этом отношении его подход к проблеме начала индивидуации: отвергнув как мнение номиналистов (все вещи сами по себе единичны), так и мнение Генриха Гентского (начало индивидуации — действующий), а также крайние формы томизма (обозначенная материя как единственное начало) и скотизма (индивидуирующее различие как единственное начало), Фонсека формулирует собственную позицию: начало индивидуации есть положительное и первично несообщаемое различие, присоединяемое к виду, — но при этом признаёт, что физически и в порядке апостериорного познания обозначенная материя может называться началом индивидуации.

4. Место в истории философии

Комментарий Фонсеки на пятую книгу «Метафизики» занимает особое место в истории метафизики. С одной стороны, он принадлежит к традиции средневековых комментариев на Аристотеля, восходящей к Фоме Аквинскому и Аверроэсу. С другой — он знаменует начало нового этапа в развитии метафизики, связанного с формированием так называемой «метафизики сущего» (metaphysica entis), которая в XVII веке станет господствующей дисциплиной в европейских университетах.

Фонсека, как и его собратья по Обществу Иисуса — Франсиско Суарес, Габриэль Васкес, Антонио Рубио, — стремился создать метафизику, которая была бы одновременно верна учению Аристотеля и Фомы и открыта для решения новых проблем, поставленных эпохой. Его комментарий на пятую книгу «Метафизики» — один из первых опытов систематического изложения метафизики как науки о сущем, его началах и причинах. Именно в этом качестве он оказал влияние на формирование метафизических систем XVII века — как католических (Суарес), так и протестантских (Кала, Шейблер, Тимлер).

5. Принципы настоящего издания

Настоящее издание представляет собой первую часть комментария Фонсеки на пятую книгу «Метафизики» Аристотеля. Текст печатается по изданию: Fonseca P. Commentariorum Petri Fonsecae Lusitani, Societatis Iesu, in libros Metaphysicorum Aristotelis Stagiritae. T. III. Romae, 1577 (и последующие переиздания).

При передаче текста сохранены особенности оригинальной орфографии и пунктуации в той мере, в какой они отражают особенности авторского стиля и схоластической латыни XVI века. Греческие цитаты и термины приводятся в оригинальном написании с необходимыми пояснениями в примечаниях. В квадратные скобки заключены слова, отсутствующие в оригинале, но необходимые для понимания смысла.

Перевод осуществлён с учётом существующих русских переводов Аристотеля и схоластических авторов, однако в ряде случаев терминология Фонсеки требует специального пояснения. Читателю следует иметь в виду, что латинские термины ratio (основание, понятие, разум), causalitas (основание причинности, причинность), suppositum (подлежащее, самостоятельное существо), haecceitas (этость) не всегда имеют однозначные русские соответствия, и их перевод в настоящем издании ориентирован на передачу философского смысла, а не на буквальную точность.

6. Заключение

Комментарий Фонсеки на пятую книгу «Метафизики» Аристотеля — это не просто учёное изложение аристотелевского текста, но самостоятельное философское произведение, в котором автор ставит и решает фундаментальные проблемы метафизики: что такое начало и причина, как они соотносятся между собой, каковы основания причинности в различных родах причин, как возможно множественное причинение одного следствия, как соотносятся причина и следствие во времени. Эти проблемы, поставленные ещё Аристотелем, получают у Фонсеки новую жизнь, обогащённую как средневековой традицией, так и вызовами философии раннего Нового времени.

Читатель, знакомый с историей западной метафизики, найдёт в этом тексте не только свидетельство о том, как читали Аристотеля в XVI веке, но и источник многих идей, которые впоследствии будут развиты Декартом, Спинозой, Лейбницем и их последователями. Ибо метафизика Нового времени в значительной степени выросла из схоластической традиции, и комментарий Фонсеки — один из наиболее ярких документов этой традиции.

ФИЛИППУ, ИСПАНСКОМУ КОРОЛЮ КАТОЛИЧЕСКОМУ

Первую часть сего нашего комментария (о могущественнейший Король, Себастиану, Королю, сыну сестры твоей, по справедливым и почти необходимым причинам) я посвятил десять лет тому назад. Но едва лишь тот том дошел до его рук, как из Рима, где я тогда находился, пришло известие, что он со всей почти знатью королевства погиб в том горестном и несчастном африканском походе. Поход сей он предпринял не по зрелому совету тех, кого почитал вместо родителей, то есть твоему и дяди твоего Генриха, — ибо по причине юношеского пыла и обманчивой и опасной, особенно в том возрасте, жажды славы он относился к нему с подозрением, — не по спасительному увещеванию семейств, коими был тщательнейше наставлен и воспитан, но от коих уже удалился и отвратился, — но по коварству и старанию тех, коим он, неосторожный, предался, ибо они, льстя, питали в нем надежду на величайшие деяния и неуместно превозносили величие и высоту духа (каковой, несомненно, был в нем исключителен), дабы снискать его благосклонность.

Но поскольку вечным Промыслом Божиим было предустановлено, чтобы королевство сие, повергнутое в столь великую скорбь и печаль, обрело тебя, величайшего Короля и любящего отца, после мгновенного, так сказать, преемства короля Генриха, — и тогда впервые тебе подчинилась вся Испания, чего после короля Родериха, при коем она была утрачена, не выпадало ни одному из королей, — я также счел для себя сохраненным [долгом], дабы сия вторая часть моих трудов по Первой Философии, кои я замыслил преимущественно для процветания и приумножения изящных наук в сем королевстве, по праву избрала себе тебя единственным покровителем и заступником. Ибо не недостойно великих королей покровительство изящным искусствам, особенно же сему, кое есть глава и царица всех человеческих [искусств]: ведь занятие ими не только не унижает их величия и достоинства, но, напротив, дивно их возвеличивает и прославляет.

Ибо, оставив в стороне Птолемеев Египетских и Александра Греческого, а также прочих чужеземных царей и императоров, — конечно, двух Альфонсов, королей Кастилии и Арагона, занятие мудростью сделало много славнее, нежели большинство других — слава о многих и великих деяниях. Из них один был объят столь великой любовью к познанию и науке, что утверждал, будто предпочел бы лишиться королевства, нежели оставить занятие мудростью. Другой же собственным трудом достиг такого познания вещей, что за пределами сферы неподвижных звезд (каковую вся древность философов считала высочайшей) принес смертным знание нового, высшего мира. Но оставим сих королей, кои почти всецело посвятили себя литерам, ибо их меньше заботило узкое управление своими королевствами.

Тебя же, коему вместе со всей Испанией, великими и другими провинциями Европы, словно новыми мирами, вверено Богом управление, — тебя много более украшает как величайшая мудрость и познание величайших дел, так и не только благосклонность, но и величайшее покровительство всем изящным наукам: ибо для рассмотрения и устроения всех трудных дел ты привлекаешь мужей ученейших и в каждом деле сведущих. И я уверен, Король, что ты, [столь великий] не только мощью и обширностью королевств, но и мудростью и познанием вещей, с равной человечностью примешь сей наш малый дар о Первой Философии, ибо знаешь, что малое должно оценивать не по вещам, но по душе дарующего.

То единственное, что [важно] для всех людей нашего установления, я напоминаю Твоему Величеству как о величайшем благодеянии: дабы, как ты принял скипетр Лузитании по Божественному мановению, так и среди твоих забот и помышлений ты уразумел, что сие досталось тебе не в последнюю очередь, как бы по собственному праву, — дабы ты Общество наше, которое возросло под отеческой заботой и любовью прежних королей, лелеял, сохранял и продвигал. Ибо если бы тебя призвал с того возвышенного и светлейшего небесного места, кое он заслужил славнейшими деяниями добродетели (как то и должно веровать), Иоанн III, Король наилучший, дядя твой и тесть дражайший, чьи хвалы никогда не изгладит никакое забвение, — я не сомневаюсь, что среди того, о чем он поздравлял бы счастье столь великого наследника, он особо поручил бы Твоему Величеству сие семейство, которое он, едва возникшее, первым привел в Испанию, а затем, уже умноженное в Лузитании, передал многим частям света, — дабы ты преследовал его той же любовью и благоволением и (что особенно важно) защищал от нападок противников в том, что составляет его собственное установление.

То же самое желать означали Себастиан и Генрих, кои как бы по наследственному праву явили себя его покровителями и защитниками, и сие засвидетельствовано не темными доводами. Наконец, само Общество наше, которое даже на крайних пределах твоей Империи неустанно воинствует за спасение душ Богу, не только желает сего, но и уповает.

Что остается, да сохранит Бог Всеблагой и Всемогущий на многие годы Твое Величество невредимым для нас, для всех твоих и для всей Церкви.

ЛЮБИТЕЛЮ ФИЛОСОФИИ

Есть (о наилучший Читатель) две вещи, в коих ты не без основания можешь упрекнуть меня. Первая — что я отложил издание сего тома более чем на десятилетие, тогда как в первом [томе] я дал тебе обещание, что выпущу в свет остальное, что было обещано прежде. Вторая — что, поскольку я равным образом обещал, что с Божией помощью не только завершу всё изъяснение Первой Философии, но и, доведя оное до конца, кратко и сжато (как то желалось) напишу весь, как его называют, курс Философии, — я, по-видимому, уже открыто признаю, что, столь надолго отложив первую часть первого обещания, я сам у себя отнял возможность не только исполнить второе, но и завершить первое.

Однако если ты беспристрастно оценишь те [обстоятельства], коими я был отвлечён с того времени и кои следовали одно за другим, я не сомневаюсь, что ты освободишь меня от всякой вины в неисполнении обещанного. Но я, поскольку не столько желаю избежать всякого упрёка перед тобой, сколько найти некое оправдание, дабы труд мой, доселе [предпринятый], какой бы он ни был, послужил тебе в сем деле, — счёл нужным сохранить в числе обетов [лишь] то, чтобы ныне изданная вторая часть моих трудов над книгами Первой Философии, созданная, как я полагаю, с неменьшим тщанием, нежели первая, [была принята тобой]; остальную же часть сего труда, добрую долю коего я написал несколько лет назад в Риме, если я и не смогу завершить с совершенно тем же тщанием, то, по крайней мере, насколько позволят время и досуг, доведу до конца.

Что же до второго [обещания] — написать курс Философии, — то, поскольку я уже давно вижу, что не могу исполнить его своими силами, мы уповаем, что оно будет восполнено трудами других. Далее, чтобы использование сего нашего комментария на всём протяжении курса Философии было более удобным, мы позаботились приложить к Алфавитному указателю, собственному для сего тома, другой Указатель, общий для обоих томов; в нём, с сохранением порядка тех [предметов], кои обычно изъясняются слушателям Философии, указывается то, что мы об этих же вещах рассуждаем в сем труде. Мы также распорядились присоединить третий [указатель] для использования теологами, следуя превосходному порядку частей «Суммы теологии» досточтимого Фомы, князя теологов, дабы изучающие Теологию тем быстрее находили то, что мы часто в сих книгах необходимо комментируем о теологических вещах. Сии Указатели, в пользу обеих школ, в остальной части труда, с Божией помощью, мы позаботимся присоединить.

Прощай.

Предисловие

Изложив сначала в предыдущей книге то, что относится к устроению сей науки, — я имею в виду её предмет, части предмета, свойства и общие положения, — а затем тщательно и подробно опровергнув тех философов, которые отрицали подобные положения, [доказывая], что с их устранением никто не смог бы не только рассуждать по обычаю философов, но даже пользоваться обыденной речью, — Аристотель в этом месте приступает к рассмотрению остальных трёх [вопросов]: а именно предмета, его частей и свойств. Но поскольку сущее, которое установлено предметом сей науки, а также его начала, более общие части и свойства, многообразны, и потому прежде всего должны быть различены, а менее значимые значения (где это можно удобно сделать) — сведены к главному в каждом роде, — Аристотель посвящает всю сию книгу тому, что сам он во второй главе той же книги начал некоторым образом делать в отношении сущего и единого, и что обещал совершить в отношении свойств сущего.

Так получается, что книга сия является не только как бы приложением к предыдущей, но и как бы преддверием к последующей. Ибо в следующей книге должен быть изложен способ, каким образом в сей науке следует собственно рассуждать о сущем, его частях и свойствах, — дабы первый Философ, который считается общим художником, не полагал, что к нему относятся все без исключения общие природы и весь способ философствования. А способ сей не может быть изложен, если прежде не будут до такой степени различены общие [вещи], чтобы стало ясно, что должно считаться собственным для частных наук, что — общим для всех, а что — свойственным первому Философу.

Из сего явствует, что главная цель Аристотеля в сей книге — не рассуждать о различении аналогичных имён, как полагает Аверроэс, поскольку Аристотель в этом месте и вообще во всём труде обращает внимание главным образом не на имена, а на вещи. Явствует также, что не вполне верно говорится Александром, будто намерение Аристотеля — рассуждать о тех началах, которыми все учения, пользуясь как общими, доказывают свои положения. Ибо хотя отсюда и можно почерпнуть много общих начал, однако намерение Аристотеля — не излагать здесь общие начала, но [показать] различение общих аналогий.

Хотя Аристотель и не очень заботится в сей книге о том, что в каком месте изъясняется, он, однако, по-видимому, соблюдает некоторый порядок (что отметил и святой Фома): во-первых, он рассуждает о различении начал и причин сущего; во-вторых, о различении сущего и его частей; в-третьих, о различении свойств, или претерпеваний, сущего. И в этом нет сомнения, что он следовал порядку природы. Насколько же велика польза сей книги, в изобилии испытает всякий, кто прочтёт её внимательно и вдумчиво.

ИЗЪЯСНЕНИЕ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

Начало a. Часть. В сей первой части книги, которая содержится в первых пяти главах, Аристотель рассуждает о Начале, Причине, Элементе, Природе и Необходимом. Из них первые три соотносятся так, что Начало шире, чем Причина, а Причина — чем Элемент. Из чего становится понятно, что Аристотель и в их изъяснении следовал одновременно порядку природы и порядку утончённого учения. И это в сих главах и в остальной книге следует соблюдать: когда что-либо изъясняется, то и противоположное ему, если оно есть, считается изъяснённым. Ибо кто знает, что есть Начало и сколькими способами оно сказывается, тот без труда поймёт, что и сколькими способами называется начало, и что имеет начало. И таким же образом обстоит дело в остальном. Итак, Аристотель учит в сей главе, во-первых, что Начало сказывается семью способами, которые могут быть сведены к пяти, как будет ясно ниже; затем он выводит из всех [их] некое общее понятие начала. Почему же он не сводит менее главные способы к одному главному, что, как он учил в предыдущей книге, должно делать при изъяснении аналогий? Причина в том, что подобное сведение не необходимо, кроме как в аналогиях по приписыванию (attributionem); Начало же в отношении родов начал, которые здесь прямо излагаются, не есть аналогия по приписыванию, но только по пропорции, как и Причина, и многое другое, что изъясняется в сей книге. Хотя во многих аналогиях такого рода Аристотель и передаёт некое главное значение, как будет ясно в ходе [изложения].

Начало в первом смысле называется то, откуда начинается движение, каковым является тот знак длины или жизни, откуда кто-либо начинает двигаться. Он сказал «вещи» (id rei), а не «части вещи» (ea pars rei), потому что у величины не даётся первой части просто, так как прежде любой [части] даётся другая, предшествующая, как ты имеешь доказанным в 6-й книге «Физики», глава 2; и однако даётся нечто неделимое, что есть первое просто, как первая точка, первая линия, каким бы образом они ни давались.

К этому значению начала должны быть отнесены начала движения и времени, ибо понятие начала влечёт за собой порядок предшествующего в отношении того, что имеет начало; порядок же предшествующего и последующего в движении следует порядку предшествующего и последующего в величине, над которой совершается движение; и порядок предшествующего и последующего во времени следует порядку предшествующего и последующего в движении, поскольку время есть число движения. Всё это ты имеешь в 4-й книге «Физики», глава 11, и в сей самой книге, глава 13. По заслугам же Аристотель начал с сего значения начала, ибо оно чувства наиболее известно и древнейшее: ведь то, что нам известно через чувство, было названо первым.