Комментарии к метафизике Аристотеля. Книга вторая

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемый вниманию читателя текст представляет собой комментарий португальского иезуита Петра Фонсеки (Pedro da Fonseca, 1528–1599) на вторую книгу «Метафизики» Аристотеля — ту самую книгу, которая у греков надписывается «А́льфа э́лассон» («Меньшая Альфа») и которую сам Аристотель, по-видимому, не предназначал для того места, где она ныне стоит в корпусе его сочинений.

Фонсека принадлежит к плеяде выдающихся представителей так называемой «второй схоластики» — того мощного интеллектуального движения XVI–XVII веков, которое, опираясь на достижения Фомы Аквинского, Дунса Скота и их многочисленных комментаторов, стремилось дать новое, критически выверенное прочтение аристотелевского наследия. Его комментарий — не просто сумма традиционных толкований, но самостоятельное философское исследование, в котором скрупулёзный филологический анализ греческого текста сочетается с глубоким проникновением в суть метафизических проблем.

Настоящее издание включает полный русский перевод комментария Фонсеки, сопровождаемый древнегреческим текстом Аристотеля и подробными разъяснениями. Это позволяет читателю не только проследить ход мысли комментатора, но и соотнести его с первоисточником, оценить точность и глубину его интерпретации.

Комментарий Фонсеки на вторую книгу «Метафизики» распадается на несколько больших частей, каждая из которых заслуживает особого рассмотрения.

Уже в предисловии Фонсека сталкивается с проблемой, которая занимала умы комментаторов на протяжении столетий: какое место занимает вторая книга в составе «Метафизики»? Александр Афродисийский, как известно, сомневался в том, что она относится к данному месту, ибо последние слова первой книги, по-видимому, непосредственно связаны с началом третьей. Некоторые новейшие толкователи даже предлагали поместить её между первой и второй книгами «Физики», видя в ней введение к естественнонаучному трактату.

Фонсека решительно отвергает эту гипотезу. Его аргументация заслуживает внимания: хотя конец предыдущей книги и требует начала третьей, тем не менее в третьей книге речь идёт о созерцании истины, и потому вторая книга, трактующая о том же предмете, не может быть удалена из этого места. Более того, рассуждение о способе исследования истины, содержащееся в третьей главе, по своей природе относится ко всей созерцательной философии, но преимущественно — к первой философии, ибо познание истины более всего относится именно к ней.

Таким образом, Фонсека отстаивает традиционное мнение греческих и латинских толкователей, согласно которому вторая книга занимает своё законное место в корпусе «Метафизики», будучи введением к последующему рассмотрению первых причин и начал.

Центральная тема первой главы второй книги — парадокс познания истины: оно одновременно и трудно, и легко. Аристотель подтверждает трудность двумя признаками: никто не смог постичь истину в соответствии с достоинством предмета, и каждый из философов либо ничего, либо мало что привнёс в её познание. Лёгкость же доказывается тем, что нет никого, кто совершенно уклонился бы от истины и не овладел бы какой-либо частицей истинного познания.

Фонсека подробно разбирает это место, привлекая мнения Александра Афродисийского, Фомы Аквинского, Аверроэса, Скота и Александра Гэльского. Особое внимание он уделяет знаменитому сравнению с летучими мышами, которые не выносят дневного света: наш ум так же слепнет перед тем, что по природе наиболее очевидно. Это сравнение станет предметом оживлённой полемики в последующих вопросах.

Комментатор подчёркивает, что причина трудности познания истины коренится преимущественно не в самих вещах, но в слабости нашего интеллекта. Это положение, которое Фонсека будет подробно обосновывать в первом вопросе, становится лейтмотивом всего комментария.

Вторая часть первой главы посвящена благодарности древним философам. Аристотель уподобляет преемственность в философии преемственности в музыке: если бы не было Тимофея, мы не имели бы многого в музыке; а если бы не было Фриниса, то и Тимофея не было бы. Фонсека извлекает отсюда важный урок: не следует презирать древних философов, которые рассуждали о вещах менее правильно и точно, но скорее должно разворачивать их сочинения и из них выбирать одни мнения, другие же скромно оставлять и даже с благодарностью принимать, потому что они предоставили нам повод найти нечто лучшее.

Это учение о преемственности и благодарности имеет не только историко-философское, но и моральное значение. Фонсека подчёркивает, что высокомерие тех, кто считает, что может всего достичь собственными силами, столь же предосудительно, как и неблагодарность тех, кто не ценит начала, принятые от древнейших.

Третья часть первой главы содержит знаменитое определение философии как «знания истины». Аристотель различает цели теоретической и практической науки: цель теоретической — истина, цель практической — дело. Фонсека подробно разбирает это различие, показывая, что созерцательная наука рассматривает истиннейшие причины ради познания, тогда как практическая направлена на действие.

Особый интерес представляет анализ аргумента Аристотеля о том, что наиболее истинно то, что является причиной истинности для остального. Фонсека показывает, как из этого положения выводится необходимость существования первых причин, которые суть истиннейшие начала всего сущего. Эти причины — целевая, действующая и внешняя формальная — имеют своё основание только в Боге Всеблагом Величайшем.

Завершается разъяснение первой главы разбором трёх возражений против Аристотеля:

1. О непоследовательности в учении об истине: Аристотель, якобы, переходит от сложной истины (в соединении и разделении) к простой (свойству сущего).

2. О неправильном полагании, что не всегда существующее не всегда истинно.

3. О неправильном утверждении, что одни вещи истиннее других.

Фонсека даёт развёрнутые ответы на каждое из этих возражений, привлекая тонкие различения схоластической метафизики. Особенно важно его учение о двоякой простоте истины: истина возможного соответствует божественному понятию одним способом, истина действительного — другим. Это различение позволяет объяснить, каким образом вещи, которые не всегда существуют, могут быть всегда истинными в одном смысле и не всегда истинными в другом.

Первый большой вопрос, который Фонсека ставит и разрешает в своём комментарии, формулируется так: в вещах ли, в нас ли скорее заключается причина той трудности, которая случается в познании истины?

Комментатор выделяет три позиции:

1. Крайнее мнение о том, что причина трудности — в вещах. Его держался, по-видимому, Гераклит Эфесский, утверждавший, что в вещах нет ничего устойчивого, ничего неподвижного и неизменного.

2. Противоположное мнение, что вся трудность — в нас. Его принимает Скот и его последователи.

3. Среднее мнение, что причина частью в вещах, частью в нас. Его принимают Фома Аквинский, Альберт Великий, Аверроэс, Эгидий Римский и почти все остальные перипатетики.

Фонсека подробно разбирает аргументы каждой стороны, показывая их сильные и слабые стороны. Особый интерес представляет его критика аргументов Скота, который утверждал, что если бы какая-либо вещь сама по себе была трудна для познания, она была бы таковой по отношению к любому интеллекту, включая божественный. Фонсека показывает, что это рассуждение содержит порочный круг и не учитывает различия между трудностью для нашего интеллекта и трудностью самой по себе.

Фонсека принимает среднее мнение, но даёт ему более тонкое обоснование, чем его предшественники. Он различает три рода вещей:

1. Вещи первого рода — обладающие в высшей степени превосходной природой (нематериальные субстанции). Трудность их познания возникает из одного лишь несовершенства нашего интеллекта.

2. Вещи второго рода — обладающие наименьшей сущностью (первая материя, отношения, сущие разума). Трудность их познания возникает частью из их несовершенства, частью из несовершенства нашего интеллекта.

3. Вещи третьего рода — чувственные вещи и их акциденции. Они познаются легко или не слишком трудно.

Отсюда Фонсека выводит третье заключение: если говорить абсолютно и просто, то трудность познания происходит преимущественно из несовершенства нашего интеллекта. Это положение он подкрепляет тремя доводами, показывая, что несовершенство вещей делает их мало умопостигаемыми, но не делает их трудными для понимания иначе как по отношению к нашему интеллекту.

Второй большой вопрос, рассматриваемый Фонсекой, — можем ли мы в этой жизни познавать отделённые субстанции чтойностно?

Фонсека подробно разъясняет схоластическое понятие чтойности (quidditas) — сущности вещи, её «что», в отличие от «этого» (единичного существования) и «как» (качеств). Познавать чтойностно — значит проникать в сущность вещи, постигать её определение, её внутреннее строение и природу.

Комментатор различает познание чтойности в смысле Скота (который называет так познание любого чтойностного предиката) и в смысле Фомы (который считает, что только познание всех чтойностных предикатов заслуживает этого имени). Фонсека склоняется к мнению Фомы, но признаёт, что между этими позициями нет реального разногласия.

Фонсека приводит шесть аргументов в пользу того, что отделённые субстанции могут быть познаны нами чтойностно в этой жизни:

1. Никакая естественная форма не препятствуется к собственному действию из-за соединения с собственной материей.

2. Всё, что содержится под адекватным объектом способности, естественно подпадает под неё.

3. Наше познание происходит через подобие, а отделённые субстанции более подобны человеческой душе, чем любая другая вещь.

4. Если бы наш интеллект не мог познавать отделённые субстанции, напрасно было бы вложенное природой стремление к их познанию.

5. Формы, которые не существуют в чувственной материи, не нуждаются в абстрагировании.

6. Нематериальные вещи более приспособлены к действию, чем материальные.

Против этого Фонсека выдвигает три утверждения:

1. Гораздо меньше чтойностных предикатов об отделённых субстанциях, чем о Боге, познаётся нами в этой жизни.

2. Некоторые их чтойностные предикаты воспринимаются гораздо лучше, чем чтойностные предикаты Бога.

3. Из чтойностных предикатов отделённых субстанций только субстанция может быть познана нами чтойностно в этой жизни.

Фонсека приходит к отрицательному решению: в этой жизни мы не можем познать отделённые субстанции чтойностно. Это следует из того, что:

· Невозможно, чтобы низшая природа познавалась чтойностно, когда высшая не познаётся чтойностно.

· То, что не может быть познано определённо в этой жизни, тем менее сможет быть познано чтойностно.

· Мы не можем собрать ничего особенного о бестелесных субстанциях, кроме как из их действий, которые общи всем отделённым субстанциям и не указывают нам никакой особой природы.

Особый интерес представляет анализ человеческой формы. Фонсека показывает, что хотя человеческая душа и нематериальна, она не может быть познана нами чтойностно в этой жизни, поскольку мы не воспринимаем всю силу интеллективной формы. Это отличает её от остальных субстанциальных форм, которые, поскольку не могут действовать вне тела, могут быть познаны нами полностью.

Третий большой вопрос, рассматриваемый Фонсекой, — могут ли быть даны бесконечные причины одной и той же вещи?

Фонсека приводит аргументы, которыми, казалось бы, доказывается возможность бесконечности причин во всех родах:

· В действующих причинах: если бы они были бесконечны, все, кроме последней, были бы средними; если бы все были средними, не было бы первой; если бы не было первой, не было бы вообще никакой причины.

· В материальных причинах: Аристотель предполагает, что дана первая материя, и исследует, даны ли ниже неё бесконечные.

· В целевых причинах: скупой ради последней цели, которую он полагает в деньгах, никогда не насыщается деньгами.

· В формальных причинах: если бы формы были бесконечны, не могло бы быть их познания.

Фонсека вводит важное различение между причинами сами по себе и причинами по акциденции, а также между существенно подчинёнными и акцидентально подчинёнными причинами.

Причины сами по себе — те, которые суть причины согласно своим собственным природам. Причины по акциденции — те, которые суть причины либо не сами через себя, но через нечто, что им привходит, либо называются причинами в сравнении с тем, что привходит их следствиям.

Существенно подчинённые причины — любые две причины одного и того же рода, которые так соотносятся между собой, что одна по своей природе зависит от другой в причинении. Акцидентально подчинённые причины — те, которые так соотносятся, что одна некоторым образом зависит от другой, однако не в причинении.

Отсюда Фонсека выводит три различия:

1. Акцидентально подчинённые могут быть одного и того же вида; существенно подчинённые — никоим образом.

2. В существенно подчинённых основание причинения высшей благороднее и совершеннее, чем низшей.

3. Все существенно подчинённые причины существуют одновременно тем способом, каким они содействуют к одному и тому же следствию.

Фонсека формулирует три заключения:

1. Не только в причинах по акциденции даётся бесконечность, но также, по мнению Аристотеля, в причинах самих по себе, однако акцидентально подчинённых.

2. В причинах самих по себе, существенно подчинённых, не может быть дано бесконечности.

3. В различных также родах причин не может быть дано бесконечности.

Второе заключение — главное. Оно доказывается как вообще для всех причин одного и того же рода, так и в отдельных родах порознь. Фонсека подробно разбирает доказательства для действующих, материальных, формальных и целевых причин, показывая, что ни в одном из этих родов бесконечность невозможна.

Особый интерес представляет его анализ возражений против Аристотеля. Фонсека показывает, что аргументы Аристотеля не опровергают бесконечности акцидентально подчинённых причин, но опровергают бесконечность существенно подчинённых. Он также показывает, что Аристотеля не следует упрекать в пороке petitio principii, ибо его спор с противником вращается не в том условном положении, но в вопросе: даны ли бесконечные причины одной и той же вещи.

Четвёртый большой вопрос — могут ли бесконечные вещи быть познаны в конечное время?

Фонсека различает три значения имени «бесконечное»:

1. Как оно обозначает отрицание определения, или ограничения.

2. Как оно обозначает то, что бесконечно, однако не поскольку оно бесконечно.

3. Как оно обозначает то, что бесконечно, поскольку оно бесконечно.

Вся трудность вопроса заключена в третьем значении. При этом бесконечное может быть интенсивным (величайшее совершенство вещи) или экстенсивным (по величине, по последовательности, по множеству).

Фонсека приводит шесть аргументов, которыми, казалось бы, доказывается, что бесконечное может быть познано в конечное время:

1. Материя и величина могут быть постигнуты сотворённым интеллектом в конечное время.

2. Ангелы постигают свою деятельную силу и силу низших.

3. Ангелы понимают силу умопостигаемых видов.

4. Ангелы могут последовательно понимать пропорциональные части любой величины.

5. Люди могут видеть бесконечные изображения в зеркале.

6. Бесконечное может быть познано в другом.

Фонсека формулирует три заключения:

1. Бесконечное не может быть познано последовательно в конечное время — ни в себе самом, ни в другом.

2. Бесконечное в себе самом не может быть одновременно отчётливо познано сотворённым интеллектом.

3. Хотя сотворённый интеллект даже в другой вещи, естественно познанной, не может одновременно воспринимать бесконечное естественным образом, однако ничто не препятствует тому, чтобы он мог это сверхъестественным даром Божиим.

Первое заключение доказывается из того, что последовательное познание предполагает первое и последнее познанное, а где даётся первое и последнее, там не даётся бесконечного. Второе — из того, что чем на большем числе вещей одновременно сосредоточен наш интеллект, тем менее совершенно он воспринимает каждую из них.

Особый интерес представляет анализ возражения о зеркале. Фонсека показывает, что изображения в зеркале не бесконечны, но только одно, которое непрерывным порождением становится больше, когда кто-либо приближается к зеркалу. Это позволяет ему разрешить затруднение, не прибегая к допущению актуально бесконечного множества.

Завершается комментарий разъяснением третьей главы второй книги, которая посвящена методу исследования истины.

Аристотель показывает, какую силу имеет привычка в изучении наук. Каждый одобряет, по сути, лишь тот способ обучения, к которому сам привык за долгое время. Отсюда происходит, что то, что кажется отклоняющимся от нашей давней привычки к обучению, мы легко отвергаем как чуждое.

Фонсека подробно разбирает это место, показывая, сколь различным образом люди желают, чтобы их обучали, из-за различного способа обучения, к которому они привыкли. Те, кто долгое время занимался математикой, не допускают иного способа доказательства, кроме математического. Те же, кто привык учиться на примерах, желают, чтобы им всё объясняли также посредством примеров. Те, кто провёл свой век над поэтами, почти презирают слушать что-либо, если кто-нибудь не приведёт в свидетели поэта.

Аристотель передаёт два наставления, которыми устраняет оба препятствия — со стороны привычки и частной природы — и учит, каким образом следует исследовать истину в различных науках:

1. Общее наставление: прежде всех прочих наук следует исследовать способ познания, то есть диалектику, или логику.

2. Специальное наставление: в начале каждой науки следует постичь вещи, в которых она вращается. Если они лишены чувственной материи и изменчивости, требуются точные доказательства. Если же они причастны материи и изменчивости, требуются менее определённые и совершенные доказательства.

Фонсека подробно разбирает вопрос о том, есть ли материя в небесных телах и какова она. Он показывает, что Аристотель не сомневается в наличии материи в небесных телах, но использует частицу «возможно» потому, что материя небес отличается от материи вещей, подверженных порче. Это различие он объясняет, привлекая мнения Фомы, Аверроэса, Альберта и Александра.

Пятый большой вопрос, рассматриваемый Фонсекой, — является ли диалектика наукой или нет?

Фонсека приводит шесть аргументов, которыми, казалось бы, доказывается, что диалектика не есть наука:

1. Если она называется методом познания, а метод вещи не то же самое, что сама вещь, то метод познания не будет самой наукой.

2. Диалектик не имеет определённого рода предмета, о котором бы рассуждал, но блуждает по всем родам вещей.

3. Диалектики рассуждают, исходя только из вероятного, а всякая наука делает вывод о вещи из необходимого.

4. Аристотель в «Риторике» отчетливо пишет, что диалектика не есть наука.

5. Науки делятся так же, как и вещи; диалектика же говорит не о вещах, но о речи.

6. Всякая наука либо созерцательна, либо практична; диалектика же не причисляется ни к практическим, ни к созерцательным.

Фонсека подробно разбирает природу диалектики, её имена и предмет. Он показывает, что цель диалектики — преподать путь и метод, посредством которого мы могли бы легко и без ошибки понимать неизвестное из известного. Отсюда ясно, что это искусство правильно названо и более древним словом «диалектика», и более новым — «логика».

Комментатор различает три значения слова «рассуждать»:

1. Пользоваться речью.

2. Спорить с вероятностью.

3. Делать известным что-либо неизвестное из того, что известно, посредством речи.

Именно третье значение, среднее между двумя предыдущими и главное из всех, даёт имена «диалектика» и «логика» всему этому искусству.

Фонсека отвергает мнение Фомы, что предметом диалектики является сущее разума. Он показывает, что:

· Диалектик не излагает, какова природа сущих разума, ни их причины, начала и состояния.

· Если бы сущее разума было предметом диалектики, то оно не имело бы свойств, которые каким-либо образом были бы сущими.

· Сущее разума, когда оно устанавливается как предмет диалектики, берется так широко, что охватывает все сущие разума, включая те, которые трактуются грамматиком и ритором.

Фонсека приходит к выводу, что предмет диалектики — метод рассуждения, или метод познания, понимаемый широко. Это метод, которым неизвестное открывается из известного посредством речи.

Фонсека решительно утверждает, что диалектика есть истинная и в собственном смысле наука. Он приводит пять аргументов:

1. Она частью достигается, частью может быть достигнута через истинное и собственное доказательство.

2. Она понимает все методы рассуждения через их собственные начала.

3. Она принадлежит к тем навыкам, которым мы истинно соглашаемся.

4. Акты воли и движущих способностей подпадают под некоторую истинную науку; следовательно, и акты интеллекта.

5. Поскольку что-либо одним способом делается правильно, а другим — неправильно, может быть дана причина, почему оно делается правильно, и почему неправильно.

Фонсека показывает, что диалектика практична, а не созерцательна. Её главная цель — хорошо рассуждать, что есть истинный праксис. Она направляет операции интеллекта, которые подчинены воле и регулируются предписаниями хорошо рассуждать.