Наставления в диалектике. Комментарий к «Органону» Аристотеля

Введение

Педру да Фонсека (Pedro da Fonseca, 1528–1599) — португальский иезуит, философ и теолог, один из ключевых представителей «второй схоластики». Его часто называют «португальским Аристотелем».

Биография и карьера

Фонсека родился 17 марта 1528 года в местечке Пруэнса-а-Нова (тогда Кортисада) в Португалии . В 1548 году он вступил в Общество Иисуса .

Он получил образование в университетах Коимбры и Эворы, где его наставником был доминиканец Бартоломеу Фернандеш . В дальнейшем Фонсека сам преподавал философию и теологию в Коимбрском университете .

Его карьера была тесно связана с управлением орденом и образованием:

· Руководящие посты: Он занимал должности провинциала и помощника генерала ордена иезуитов Клаудио Аквавивы .

· Советник папы: В период с 1572 по 1585 год Фонсека был советником папы Григория XIII .

· Реформатор: Он также входил в комитет, учреждённый испанским королём Филиппом II для реформирования Португалии .

Скончался Фонсека 4 ноября 1599 года в Лиссабоне .

Вклад в философию и образование

Фонсека сыграл ключевую роль в становлении иезуитской системы образования. Он участвовал в разработке «Ratio Studiorum» — документа, который на столетия определил стандарты обучения в иезуитских коллегиях по всему миру .

Кроме того, он стоял у истоков знаменитого «Коимбрского курса» (Cursus Conimbricensis) — многотомного комментария к Аристотелю, который стал основным учебником философии для многих университетов Европы в XVII веке .

Основные труды

Наиболее значимыми работами Фонсеки являются:

1. «Наставления в диалектике» (Institutionum Dialecticarum Libri Octo, 1564) — учебник логики, который стал невероятно популярным. Только в Кёльне до 1600 года он выдержал девять изданий . Этот труд был официально рекомендован в «Ratio Studiorum» .

2. «Комментарии на Метафизику Аристотеля» (Commentariorum in Libros Metaphysicorum Aristotelis, 1577–1612) — главный философский труд Фонсеки, над которым он работал много лет. Он представляет собой параллельный греко-латинский текст «Метафизики» с развёрнутыми комментариями .

3. «Философское введение» (Isagoge Philosophica, 1591) — ещё один учебный курс, который также пользовался успехом .

Фонсека оказал значительное влияние на последующую философию, включая таких мыслителей, как Франсиско Суарес и Готфрид Лейбниц . Его труды представляют собой попытку синтеза томизма, скотизма и номинализма в рамках обновлённой схоластической традиции

Трактат «Наставления в диалектике» (Institutionum Dialecticarum Libri Octo) занимает особое место в творчестве португальского иезуита Педру да Фонсеки (1528–1599). Если его незаконченные «Комментарии на Метафизику Аристотеля» представляют собой монументальный вклад в метафизику, то «Наставления» — это прежде всего педагогический труд, созданный для нужд быстро растущей системы иезуитского образования. Именно это сочинение принесло Фонсеке европейскую известность: за первые семьдесят лет после первой публикации (1564) оно выдержало более пятидесяти переизданий и было официально рекомендовано в качестве учебника логики в «Ratio Studiorum» — нормативном документе, регулировавшем всю систему иезуитского образования .

Историко-педагогический контекст

К середине XVI века иезуитский орден столкнулся с острой необходимостью в собственных учебных пособиях. Хотя Аристотель оставался безусловным авторитетом, его тексты были сложны для студентов, а средневековые комментарии — громоздки и зачастую противоречивы. Фонсека, занимавший должности в университетах Коимбры и Эворы и участвовавший в разработке образовательной программы ордена, взял на себя задачу создать такой учебник логики, который был бы одновременно верен аристотелевской традиции, ясен для начинающих и достаточно краток, чтобы уложиться в рамки академического года .

«Ratio Studiorum» 1599 года предписывал преподавать логику «либо по Толедо, либо по Фонсеке», не уточняя названия трудов — показатель того, насколько широко эти имена ассоциировались с определенным стандартом преподавания . Первое издание «Наставлений» вышло в Лиссабоне в 1564 году; затем последовали многочисленные переиздания в Кёльне, Лионе, Ингольштадте и других европейских городах. Только в одном Кёльне до 1600 года вышло девять изданий, что составляло около 9% всего немецкого книжного рынка .

Структура трактата

«Наставления в диалектике» состоят из восьми книг, каждая из которых соответствует определенному этапу обучения. Структура трактата отражает постепенное восхождение от элементарных понятий к сложным формам рассуждения:

Книга первая: Основы диалектики

В тридцати двух главах Фонсека определяет природу диалектики как искусства рассуждения, анализирует имя и глагол как фундаментальные элементы речи и рассматривает различные наименования имен (эквивокальные, унивокальные, конкретные, абстрактные, коннотативные и т. д.).

Книга вторая: Предикаменты

В шестнадцати главах излагается учение о десяти категориях, а также предваряющее его учение о пяти универсалиях (род, вид, различие, собственное, привходящее).

Книга третья: Высказывание

Двадцать семь глав посвящены различным формам высказывания: простым и соединенным, абсолютным и модальным, их противоположению, равнозначности и обращению.

Книга четвертая: Деление

Тринадцать глав трактуют метод деления, его роды и правила.

Книга пятая: Определение

Тринадцать глав рассматривают определение, его виды и способы исследования.

Книга шестая: Аргументация

Тридцать шесть глав посвящены четырем основным родам аргументации (силлогизм, энтимема, индукция, пример) и общему пути нахождения среднего термина.

Книга седьмая: Демонстрация и диалектический силлогизм

Сорок четыре главы трактуют доказательство, диалектический силлогизм, места (loci), из которых извлекаются аргументы, и порядок аргументов.

Книга восьмая: Софистические опровержения

Сорок две главы посвящены псевдографическому и софистическому силлогизмам, а также — что особенно важно — учению о suppositio (подстановке) и других свойствах имен.

Метод и особенности

Фонсека не ограничивается простым пересказом Аристотеля. Как отмечают исследователи, он «мыслит оригинально и независимо, отнюдь не следуя Аристотелю там, где имеет собственное мнение». Там, где Стагирит ограничивался примерами, Фонсека формулирует общие правила; там, где материал был разбросан, он собирает его в единую систему. Латинский перевод «Органона» отличается изяществом, а комментарии используют практически весь материал средневековой логики.

Особого внимания заслуживает учение о suppositio, изложенное в восьмой книге. Фонсека рассматривает это как необходимый инструмент для разрешения софистических уловок: «как те, кто считает на камешках, если не знают, что каждый камешек значит на своём месте, легко обманываются, так и те, кто спорит, если не понимают, вместо каких вещей и каким образом в речи подставляются слова… без труда будут обмануты и уловлены» (из текста трактата). Он описывает различные виды подстановки — собственную и несобственную, простую, персональную и абсолютную, распределительную и определённую — и формулирует правила для их распознавания.

Философское значение

Хотя «Наставления» задумывались как учебник, их значение выходит за рамки педагогики. Фонсека разрабатывает логику, которая, по мнению исследователей, демонстрирует «поиск интеграции схоластических традиций — томизма, скотизма и номинализма — и открывает перспективы для диалога между схоластической и современной мыслью». Логика Фонсеки ориентирована на реальность конкретного, единичного сущего, а не на отвлеченные сущности, что делает ее применимой к анализу действительности в ее исторической и экзистенциальной динамике.

В этом смысле «Наставления в диалектике» представляют собой не просто учебник, но и философское произведение, в котором логические инструменты служат более широкой задаче — построению системы знания, способной охватить как божественные, так и человеческие вещи. Именно этот синтез педагогической ясности и философской глубины сделал трактат Фонсеки одним из самых влиятельных логических сочинений позднего Ренессанса.

КОММЕНТАРИИ КОЛЛЕГИИ КОНИМБРЫ ОБЩЕСТВА ИИСУСА.

Книгопродавец читателю.

Если кто-либо (любезный читатель) удивится, что помещённая здесь, в самом начале этого труда, книжица Петра Фонсеки «Наставления в диалектике» столь далеко отстоит от своих мест, насколько грубое знание диалектических правил отличается от тонкого и отвлечённого созерцания Первой философии, — пусть знает, что это сделано мною по трём причинам. Ибо поскольку все сочинения этого автора, совершенные по дарованию и обработанные с усердием, не могли быть изъяты без большого ущерба для государства, и поскольку мы — тем духом, который всегда вёл его к созданию новых трудов подобного рода, — уже выпустили в свет римским шрифтом второй том «Метафизики», а теперь передали нашему государству (как я полагаю, не без благодарности) вновь исправленную, насколько это было в наших силах, первую его часть, — мы тотчас принялись за неё; она была уже не раз издана и из-за превратного ума зложелателей или небрежности невежд в более тонком её изучении во многих местах искажена, а теперь восстановлена великими трудами учёного мужа, члена того же Общества, что и автор. Когда я увидел, что дело идёт согласно желанию, тотчас мысль моя обратилась к более высокому — а именно к «Наставлениям в диалектике», изданным лишь однажды галльским шрифтом и сильно желаемым учёными мужами, — и я замыслил издать их вместе с ними. К начатому делу прибавило духу пространное рассуждение о предмете диалектики и тщательное (как сам автор свидетельствует, оно предполагает зрелое её познание), содержащееся в этом томе. Здесь же дано более пространное изъяснение противоречащих и противоположных высказываний, что собственно диалектике и принадлежит. Наконец, и не желающего, и колеблющегося увлекло величайшее усердие автора в обработке диалектики: всё, что у Аристотеля изложено во многих книгах и с докучливой пространностью, он сжал с такой краткостью и тонкостью, какой не достиг никто из предшественников, и столь лёгким методом, что читателю этих наставлений (если бы не мешала древность мужа) чтение Аристотеля показалось бы почти бесполезным. Если я увижу, что этот труд тебе угоден, меня охватит желание собрать и издать новые труды, которые постепенно будут рождаться у этого столь возвышенного по дарованию мужа и у других, соединённых тем же усердием, — труды, полезные для государства. Прощай.

Непобедимейшему королю португалии Себастиану. ПётрФонсека из общества Иисуса.

Хотя все украшения возвышенного духа и истинно царского достоинства в тебе блистательны и достойны всеобщего удивления, непобедимейший король, однако то особенно и преимущественно есть, и почти собственно твоему величеству присуще, что, родившись в таком счастии (так скажу), что никогда не помнишь себя не-королём, ты nevertheless так полюбил наставление учителя, которое и частному человеку обычно бывает тягостно, что превзошёл в учёности не только всех твоих предков, которых царское величие отделило от общего образа человеческой жизни, но и многих из тех, кто всецело посвятил себя изучению словесности. И поистине одного этого мне было бы довольно, чтобы посвятить тебе эти ночные труды по Первой философии, тем более что я знаю: наши «Наставления в диалектике» в то время, когда тебе преподавались начатки этого искусства, не только понравились, но и пригодились. Но меня побудила к тому и другая причина, и вообще принудила. Ибо поскольку этот писательский труд, который я приношу на общую пользу, был некогда возложен на меня преимущественно ради того, чтобы я — помимо тех трудов, которые я некогда положил на возделывание двух знаменитых академий, Конимбрской и Эворской (первая основана прежними королями, а тобою великолепно расширена и прославлена; вторая превосходно учреждена светлейшим дядей твоим, кардиналом Генрихом, и принята под твоё покровительство и защиту) — принёс пользу и этим способом: то я был бы забывчив к долгу моего духа, если бы не посвятил твоему величеству предпринятый и завершённый труд. Но зачем я ищу частные причины этого дела, когда этот царский дом держит всех нас связанными и обязанными вечными благодеяниями? Ибо он первый принял наше рождающееся Общество, благожелательно согрел его, едва nascendi и едва связное само по себе; а возмужавшее не перестаёт украшать и расширять новыми благодеяниями. Едва ведь первые возделыватели и как бы родители этого нашего установления соединились в одну семью властью Апостольского престола, как твой дед, блаженной памяти Иоанн III, будучи ревностнейшим в деле распространения религии, сначала призвал всех из Рима в Португалию и всячески старался привлечь. Затем, поскольку Божиим провидением было определено, чтобы эта малая горсть разделилась и на другие области мира, когда он получил лишь двоих, одного он послал в широчайшие области Индии, как на войну; другого удержал при себе, чтобы он и делу Португалии, более направленному к благочестию, приложил своё старание, и заботился о посылке новых воинских подкреплений в те провинции, отдалённейшие от нашего мира. Из этого дела ясно, какое — не только отнюдь не малое для этого Общества, но и для всей христианской республики — произошло приращение. Ибо и трудами того — почти бесчисленное множество индийцев и японцев приняло имя Христово; и усердием этого достигнуто, чтобы были учреждены обширные рассадники делателей на винограднике Христовом: из них главнейшие — Конимбрский, который, как по происхождению во всём Обществе первый, так и всем прочим далеко величайший; второй — Эворский, никому из остальных — ни величиной, ни знатностью занятий — не уступающий. Какие при этом блага добрый король присоединил к нашему Обществу — и благодати, и покровительства; сколько и каких памятников своего расположения к нам оставил — свидетели и внешние народы, которых его благочестие не только примером, но и рекомендацией привлекло к познанию и любви к этому нашему семейству. Ты же, приняв его скипетр с равным благочестием, не только всё это чудесно умножил и расширил, но и в себе самом (что гораздо важнее) обильно явил, сколь высоко ценишь усердие и труд наших людей в том, что относится к нашему установлению; а поскольку всё это известно и повсюду разглашено, нет нужды перечислять большее. Прими же с равной благосклонностью, непобедимейший король, этот, каков бы он ни был, от меня дар: хотя он и мал, и недостоин твоего величества, однако и тебе должен, и от благодарного духа, и от памяти о твоей к нам щедрости (а это важнее всего) и о единственной твоей благожелательности происходит, и есть не последнее, как я надеюсь, свидетельство моего почтения к твоему величеству и должной любви к нашей Португалии. Остальное — буду молить Бога Всеблагого и Величайшего, да сохранит навсегда чистоту веры и целость религии, которые в твоих королевствах блистательны; да отвратит далеко от этого государства гнусные чудовища пороков, отличного христианскими нравами; да поддерживает добрые науки, которые немало содействуют добродетели, против грубого варварства и назойливости невежд. Да сделает, наконец, то, чтобы брошенные в тебя, счастливо взошедшие и умноженные семена преславных добродетелей наполнили твою царскую грудь таким множеством добрых дел, чтобы и единственным примером безупречной жизни, и бдительным управлением твоими королевствами ты мог по праву называться и считаться истинным пастырем народов (каковым именем, по мнению мудрейших мужей, должно называть короля). Прощай. Рим, 10 сентября 1577 года от Рождества Господня.

Наставление читателю.

Получив от Бога поручение писать о философии, любезный читатель, — поручение, принятое нами не по своей воле, но давно возложенное теми, кому противиться было нечестиво, — мы полагали, что исполним его с пользой лишь в том случае, если будем соблюдать преимущественно два условия. Первое — чтобы мы всё, что в философии считали бы нужным доказывать, направляли к изъяснению одного Аристотеля. Ибо хотя нам было бы легче рассматривать сами вещи по себе и отдельно, и это, может быть, многим было бы приятнее, однако мы не последовали такому способу писания потому, что он неведомо как отвращает любителей философии от чтения Аристотеля, а кто не имеет его близким, тот никогда не сделает больших успехов в философии. Второе — чтобы в изъяснении тех книг, которые содержат низшие дисциплины, поскольку они как бы классические и обычно изъясняются в школах в определённое и ограниченное время, мы воздерживались от обсуждения тех трудностей, которые свойственны Первой философии или требовали бы большей понятливости слушателей либо более пространного рассуждения; многие из них, как мы видим, в наше время — уже у самого входа в философию — разбираются многими не без большого вреда для юношества. Ибо их, поскольку нужно было где-то коснуться (что нередко случается), мы полагали отложить в этот труд и здесь тщательно изъяснить.

С этим намерением, начав с книги «Категории» Аристотеля и его Порфириевой «Исагоги», и стремясь к установленной краткости, мы на опыте убедились, что трудно малым и лёгким (то есть свойственным этому месту) удовлетворить тех, кто привык слушать многое и трудное об этих же книгах, если не отослать читателей к тому, что уже пространнее написано нами; поэтому, изменив курс, мы решили начать заново с изъяснения этих книг. Мы поняли, что если бы в этом труде сначала было пространно рассуждено о началах всей философии, то мы могли бы не только сохранить для справедливых читателей тот способ писания, который считаем наилучшим в тех книгах, но и привнести больше света всем частям философии. Ибо если при установлении начала любой вещи (что Socrates у Платона учит) нужно многое разобрать и тщательнейше рассмотреть, правильно ли или неправильно устанавливается то, что по установлении легко свяжет остальное, — то насколько больше это должен делать тот, кто собирается писать о философии и всё передать путём и разумом? Итак, когда этот труд был в большей части завершён, мы позаботились отдать в печать первый его том, намереваясь остальные, с Божией помощью, выпустить в свет немного позже. И это — о всём писании.

Что же касается этого труда, то поскольку главная эта часть философии была почти оставлена философами, а у теологов изъяснялась в самих богословских комментариях мимоходом и урывками, мы постарались прежде всего о том, чтобы аристотелевский текст и чисто по истине, и удобно для употребления передать. Ибо ходящие вокруг буквальные переводы, желая сохранить верность, во многих местах не понимаются; и, говоря по-гречески латинскими словами, иногда подставляют одно мнение вместо другого. В тех же, которые более удобообозримы, хотя и видна большая понятность, однако меньшая верность: особенно в тех, чьи авторы больше усердия полагают в отделке речи (чего Философ не очень заботится), чем в извлечении и передаче истинного смысла. Затем, в изъяснении того, что говорится Аристотелем, мы постарались использовать главнейших каких-либо авторов, особенно самого Аристотеля, где он, казалось, был нам своим собственным истолкователем; однако сделали это так, чтобы излагать не столько то, что он должен был бы думать, сколько то, что он действительно думал: это единственный подлинный способ изъяснения. Далее, то, что было важнее, мы изъяснили более полными комментариями, остальное — более краткими схолиями и примечаниями; при этом, поскольку мы отчасти отклонялись от тягостной тщательности латинских схоластиков, которые рассекают текст своих авторов частыми делениями и подразделениями, отчасти от более свободной манеры изложения греков, из-за которой порядок учения недостаточно понятен из их комментариев, — мы держались такого хода изъяснения, чтобы каждому легко было охватить всю последовательность учения во всём труде. Наконец, в рассмотрении вопросов, которые представил сам случай чтения (а это было всецело в нашей власти), мы были совершенно свободны: и не только других авторов, но и самого Аристотеля иногда оставляли, иногда извиняли, иногда каким-либо образом согласовывали с тем, что казалось нам более истинным: чтобы не противоречить ни вере учения, в которой не может быть никакой ошибки, ни разуму и общему человеческому чувству. Впрочем, как мы полагали, что не нужно клясться в словах ни одного учителя, когда речь идёт о философских вещах, так и не отвергли мнения ни одного даже низшего по достоинству философа, которое казалось нам наиболее согласным с истиной: ясно признавая, что истина, кем бы она ни была сказана, происходит от Первой истины. Мало того, мы не настолько привязались к своим положениям, чтобы не быть готовыми и теперь последовать за любым, кто думает лучше. Ибо мы понимаем, сколь превосходно и мудро сказано: «Благо — быть побеждённым истиной» и «Справедливо, чтобы каждый желал быть превзойдённым истиной, которой он будет превзойдён даже невольно». Если же из всей школы философов и теологов мы преимущественно чтим в этом труде одного св. Фому: тот по справедливости сочтёт это сделанным, кто взвесит превосходное дарование святейшего мужа, превосходнейшее суждение, свободный от всякого превратного аффекта дух, величину и разнообразие чтения, соединённые с величайшим усердием в отыскании истины: они до такой степени в нём очевидны, что в этом деле не нужно никакого оправдания.

Если же кто-либо возразит нам, что в рассмотрении вопросов самих по себе мы рассуждаем о многих вещах, которые кажутся собственными для теологов, физиков и других искусников, — тот, во-первых, поскольку этот труд общ для всех дисциплин, простит, если мы в нём немного разольёмся, чтобы принести пользу многим. Затем, когда заметит, что весьма многое, будучи собственным для этой науки, однако другими искусниками присваивается как бы своё, а другое, хотя и собственное для иных искусств, однако с присоединением Первой философии лучше и тщательнее рассматривается, — не только не прогневается на нас, но и признает, что мы хорошо и как-либо заслужили обо всех дисциплинах. Ибо и своё мы должны присваивать себе, и в какой бы области ни могли оказать другим наше содействие, — не должны опускать. Если же низшие науки едва могут рассматриваться без того, чтобы часто их искусники, надев личину других, не изъясняли многое, что чуждо их собственному установлению, но немало содействует пониманию предложенного дела, — кто же будет столь несправедливым оценщиком вещей, чтобы считать, что это следует запретить Первому философу? Тем более что Первая философия, будучи царицей всех человеческих дисциплин, по своему праву может отзывать к себе причины низших дисциплин и с привлечением собственных начал тщательнее их исследовать. Наконец, хотя Священная теология далеко превосходит всякое человеческое учение, однако, поскольку она содержит многое, что может быть показано силой естественных разумных доводов, нет причины, по которой кто-либо мог бы думать, что мы переступаем собственные границы, если задержимся на рассмотрении этого рода: мы ведь занимаемся своим, а не чужим. Но и не чуждо заботе Первого философа защищать против язычников то, что опирается только на начала православной веры. Ибо поскольку теолог не может этого сделать, не показав, что начала веры не содержат ничего, что противоречило бы первым и самим по себе известнейшим утверждениям, — кто же, спрашиваю, иной искусник сделает это собственными и особыми доводами, как не Первый философ? Так что и тогда мы заботились не о чужом, когда защищали от клеветы язычников и некоторые собственные догматы веры. Впрочем, кое-что из этого мы сделали скорее в изъяснении последующих книг, чем первых четырёх. Вот что мы имели, усердный читатель, сказать в начале этого труда о нашем замысле. Ты по тому человеколюбию, которое подобает любителю истинной мудрости, всё истолкуешь к лучшему и этим нашим, каков бы он ни был, трудом воспользуешься честно и во славу Христа Господа.