San-Palas

Мальчик пребывал в восторге, он вывел меня из равновесия! Меня! Немца! Чья мать Гретта Кох, девушка с австрийскими корнями, а, отец Велтен Хофманн коренной немец! Так и быть расскажу кое-что о себе. В начале двадцатых годов наше семейство перебралось в Вену, на родину матери. Родители работали учителями, скопили немало денег на частных уроках. Затем грянул кризис, банк разорился, и вклады вылетели в трубу. Мы вынуждены были голодать, довольствоваться самым малым, что ещё у нас оставалось. За дом набежали огромные проценты. Долги росли как снежный ком. Я вместе с восемью братьями рано познал тяготы нищеты, тогда и пришлось вернуться к родственникам отца под Дрезденом. Вскоре от продолжительной болезни умер отец, а мать сошла с ума от горя и убила младших братьев — Карла и Рихарда, чтобы накормить шестерых других… Родня отреклась от нас, она уже итак имела слишком большое количество малолетних иждивенцев. Во времена массовой безработицы кормить шесть лишних ртов огромное бремя. Нас всех раскидали по разным школам. Оттуда я и попал добровольцем в юнкерскую школу СС, соврав о смерти своих несчастных родителей. Голодать больше не приходилось. Я упомянул только свою арийскую родословную до пятого колена. Скандал «Кровавой Гретты», власти не допустили, такое казалось просто невозможным в Германии, поэтому всё моё прошлое скрылось в омуте воспоминаний и архивов. Помню, как отвечал на вопросы при поступлении, так ясно, как будто это было накануне вечером, а не пятнадцать лет спустя:

— Кем был Гутенберг?

— Великий немецкий изобретатель.

— Хорошо, кто твой любимый писатель?

— Гёте Иоганн Вольфганг.

— Что ты понимаешь под словом схоластика?

— Систематическая средневековая философия, сконцентрированная вокруг университетов и представляющая собой синтез христианского богословия и логики Аристотеля.

— Где расположен город Баку и какую роль играет он в экономике СССР?

— На юге СССР, там есть нефть, основа любой экономики — кровь войны.

— Как ты думаешь, для чего нужны различные виды вооружения?

— Для максимально эффективного использования различных тактик ведения войны в зависимости от местности и обстановки, использование преимуществ от комбинирования всех видов атак и возможности их поэтапного взаимодействия.

Не забуду наши лекции в школе, нас уже тогда поделили на офицеров и тех, кто будет воевать. Всё строилось по следующему принципу:

«Претендент на офицерское звание должен был доказать свое арийское происхождение с 1750 г. (однако очень часто этот процесс подтверждения ограничивался лишь визуальным осмотром кандидата), быть преданным фюреру и верить в его миссию, быть верующим в Бога. Неважно, агностиком или христианином, важен сам факт веры и, по возможности, иметь некоторое образование, предпочтительно среднее».

— Интересно, почему же матушка не зарезала тебя? Скучаешь по маминой стряпне? Она всегда накормит братьями, — я вскочил на ноги, чуть не затушив керосиновую лампу, пять восковых свечей из сорока погасли от лёгкого дуновения. — Наверное, они были вкусными, — со смаком заключил мальчик.

В детстве нас закидывали камнями и называли выродками, его голос был похож на шипение тех малолетних сопляков. Как же было приятно выбивать им зубы и ломать руки! Мне захотелось заставить испытать эту боль «тень», но я не мог! Не смог причинить сколь значимый вред бестелесной злобе в углу комнаты.

— Заткнись! Получи грязная свинья! — выстрелил в угол несколько раз и пробил деревянную стену шалаша насквозь, теперь у меня осталось всего пара патронов.

Я сдерживался почти сорок дней, но нервы разжались спусковым механизмом двустволки:

— Убью! Ты слышишь?! Я нашёл способ убить тебя! Что ты можешь знать о нашей семье, маленький мешок костей?! — дуло ружья смотрело в самый тёмный угол.

Терпеливо замер, как охотник ждущий жертву, но после десяти минут медленно опустил ружьё. Подошёл к погасшим свечам, зажёг их снова, для верности добавил ещё парочку поближе к гостю.

— Мне не нужно знать ничего о семье, чтобы понять, кто ты, — после десятиминутной паузы вдруг проговорил мальчик. — Убей меня как всех, кого ты убил до этого, ты знаешь, что я перед тобой? — но я уже вернул самообладание, коим славился в СС.

— Хочешь, чтобы патроны расстрелял в холостую? Тогда у меня не будет и малейшего шанса избежать мучительной смерти, если что-то пойдёт не по плану? — холодно проговорил я. — Сам знаешь, что тебе не сбежать из деревянной постройки, монастырские свечи горят очень долго. И на одну ночь их хватит с лихвой. Тебе не уйти живым, «Moskowiter». Хотя ты итак мёртв. У тебя ни тела, ни могилы, а сегодня в полночь всё будет кончено…

— С такими лозунгами вы уже вторгались, нисколько не учитесь на своих ошибках? Всё просчитать невозможно, ни тебе, ни твоим высокомерным, тщеславным и одержимыми мировым господством командирам, — по-детски грустно произнёс мальчик.

— Остался всего ничего, чёртов кусок говна! Максимум час и тебе конец! Один час, не больше и не меньше! Один… — рычал я, словно раненый зверь и не договорил, меня бросило в холодный, леденящий душу пот.

— Свечей хватит ровно на одну ночь, — сонно сказал мальчик, — Ведь так Август?! Ведь так?

Меня била нервная дрожь, как пловца, у которого посреди дистанции свело судорогой ногу или хуже того кончился воздух под водой. Понимал, моя партия полностью проиграна. Дуэль подошла к концу.

— Ружьё… Дробь, пробила стену насквозь… Это конец… Как можно допустить такую нелепую ошибку!

— Десять лет страха и отчаяния подходят к концу, моя душа обретёт покой, — с облегчением сказал мальчик. — Но признаю, иногда мне казалось, что ты выдержишь, надо сразу было давить на старые воспоминания. Как жаль, что добраться до них я смог лишь под занавес нашей старой игры в догонялки.

Рот искривился, словно от столбняка в предсмертной улыбке, я онемел. На лбу застыли капельки воды, по лицу градом пошёл пот. Снял фуражку и провёл рукой по мокрым волосам. Сейчас тень в углу начала расти, силуэт мальчика можно увидеть, не особо прибегая к силе воображения. Рост метр тридцать, худощавый, казалось, белобрысый мальчуган смотрел на меня голубыми глазами. Но со стороны любой другой мог увидеть только мерзкую черноту. Сейчас я начал вспоминать его, вспоминать, откуда начались наши беды.

— Я смотрю, ты наконец-то узнал меня? Вспомнил, что сделали «Чёрные Орлы Рейха» с моей семьёй? Посмотри на золотые часы у себя в руке. Забыл, как они к тебе попали? Так я напомню! Двадцать восемь карателей вошли в нашу деревню на рассвете, пока жители спали. Два фашиста на один дом! Мы жили вдвоём с мамой, папа ушёл на фронт. Ты вместе с толстяком Оливером ворвался к нам в дом. Я пытался выбежать в окно, но та свинья успела меня схватить. Представила к горлу нож, моя мама дала золотые часы и просила не трогать меня на немецком языке. Она была простой учительницей в нашей деревне! — тень стала густеть как мазут. — Но вы изверги убили меня и захотели развлечься с ней! У неё не выдержало сердце, когда мне перерезал горло тот курдюк, она упала замертво. Побрезговав касаться мёртвой женщины, вы бросили тела в угол, вышли и подожгли дом. К тому времени горела вся деревня. Вы стёрли так не одну и не две! Вот почему я боюсь огня! Вот почему не могу выбраться из угла деревянной постройки, но сейчас за моей спиной огромная дыра. Свечей у тебя почти не осталось.

Часть свечей успела потухнуть, другие были близки к этому. Ружье упало на пол, я подобрал старое отцовское оружие, представил к подбородку.

— Лучше умереть так, чем достаться врагу! — досчитал мысленно до трёх, но не мог заставить пальцы спустить спасительный курок.

Мальчик потешался надо мной, снова распевая «Августина», невыносимо знать, что твоя жизнь подходит к концу. Переступит мир, где кончается величие, слава, деньги, власть и многое другое. То, чем и кем дорожил, канет в лету не вместе с тобой! Ты отделишься от зыбучего земного ореола навсегда. Ружье выстрелило, потом ещё раз…Стало темно в глазах:

— Я мёртв?! Это и есть смерть, тогда почему мне не больно?!

— Думаешь, почему остался в живых после выстрелов? Немного контроля и участь самоубийцы тебя миновала, может не благодарить. — мальчик стал говорить спокойным голосом, но лучше бы он срывался на крик.

— Хочу знать, кто меня убьёт, как тебя зовут, красный? На достойных соперников не держу зла и обиды, либо ты, либо тебя, — пробормотал я, но зная, что он меня всё равно услышит.

— Вдруг смогу уболтать до утра? — мелькнула лёгкая надежда в моём сердце.

— Кузнецов Алексей Викторович. Отвечаю не из уважения к тебе, скорее из этикета, — недовольство читалось в нём, но думаю, что в этом ответе было не больше презрения, чем к любому другому из “Чёрных орлов Рейха”, мальчик радовался тому, что всё подошло к концу и он наконец-то воссоединится с семьёй.

— Я всё гадал, почему ты боишься огня и деревянных построек? — нужно не перегибать палку и не провоцировать «тень» раньше времени. — На поверку всё оказалось обыденно и банально, — пытаясь изобразить грусть, сказал я.

— Значит, часы послужили маяком по реке Стикс, проклятый трофей, — у меня остался мой последний козырь, выбора нет, придётся воспользоваться им.

Мой враг не торопился, вокруг стемнело, последний огарок погас минут десять назад, трудно сказать. В темноте время бежит по-другому, пространство комнаты странно переплетается с воображением. Грани добра и зла запутываются т в один прочный узел. В куртке нащупал фальшфейер, затаил дыхание слушая темноту, стук сердца не нарушал тишину. Через минуту почувствовал, как тень мальчика начинает впитываться спорами кожи. Темнота внутри и безликая ночь снаружи — одинаковы по плотности. Глаза застилал и резал чёрный песок. Душа не могла смириться с выселением из тела, собрав волю в кулак, укусил язык до крови, чтобы вызвать приток адреналина. Чувства взвыли, ничего не соображая, щёлкнул зажигалкой около фальшфейера и моментально озарил комнату багряно красным цветом. Сам видеть его не мог, так как повредил хрусталик и временно ослеп, барабанные перепонки лопнули: вибрация крика Алексея, вынужденного покинуть временно моё тело, слилась с моим собственным рёвом.

Одной рукой я держал «фаер» почти догоревший, и потерявший мощь огня Прометея. Другой облокотился на грязный деревянный пол, на который стекала моя кровь, пот и слёзы.

— Понравилось, тварь?!

Это конец, бросил в угол бесполезный предмет.

— Успею помолиться? Да я никогда и не верил в бога, тогда кому причитать? Уж точно не Фюреру! — думал я, не веря в грядущею смерть.

— Скоро ты там отребье? Поторапливайся, выродок, пока я не передумал! — своих слов я уже не слышал, зато в радиусе пары километров не осталось животных, их распугали выстрелы моего ружья.

— Старые друзья встретились, что может быть лучше? — шахматная партия русского вундеркинда переходила в эндшпиль. — Посмотри, сколько воспоминаний, ностальгия берёт и пробирает до костей! Твоих костей…

Вокруг меня стояли дымчатые фигуры бывших сослуживцев: Адлер, Фридрих, Карл, Энн, Оливер, Ганс, Волф, Бруно, Герард, Дирк, Лоренц, Вернер, Рудольф, Фритц, Стефан, Ханк, Юрген, Хролф, Вилхем, Сик, Руди, Отто, Адольф, Гантер, Арнольд, Бенедикт. Значит, пришли на мои похороны? Свиньи хотят лично меня похоронить?! Последним «Орлом» среди предательского воронья был я… Август Хофманн.

Меня взяли под руки Сик и Вернер, остальные выстроились в две колонны. Командир нашего взвода стоял в конце коридора. Я ничего не видел, но перепутать ауру «взводного» не мог. Адольф стремился во всём подражать вождю и гордо произносил броское имя. Человек, буквально сделанный из стали и увешанный двумя железными крестами. Ждал в конце пути. Глаза мои слепы, но чёрные огни видны и слепцу.

Первый человек в колонне слева был Ганс:

— Вижу, ты ослеп, но не полностью, так узнай каково на самом деле лишиться реального мира и видеть ночь вечно, — молчаливый сержант после смерти стал красноречив. — Сделаю тебе одолжение, щуришься в темноте? Так давай расширю глаза? Смотри, помнишь нож с рукояткой чёрного орла? Красавец верно?

— Отпустите! Сик! Вернер! Я вас предупреждал! Вы сами виноваты, что не поверили мне! — кричал я каким-то не своим голосом.

Фразы рассердили бывших карателей, задели по живому мертвечину. Сзади подошёл Вилхем, сделал захват головы локтевым сгибом. Лоренц, мелкий сукин сын, пырнул меня ножом в бок и отбежал назад в строй.

— Не переживай лезвие заточено хорошо, — без жалости вонзил клинок под самое веко, сволочь не удосужилась опустить его и теперь потешалась тем, что делал «монгольский» надрез.

На помощь Вилхему пришли Гантер и тот же Лоренц. Мои беспомощные попытки вырваться, веселили весь призрачный взвод, Адольф откровенно скучал и ждал своей очереди с большим нетерпением. Ганс не удалял глазное яблоко, а ковырялся в нём как неумелый хирург, дрожащими руками. Дрожащими от удовольствия руками.

— Смена в очереди, — крикнул Ганс, следующим был Юрген, мою шею отпустили.

Юрген по прозвищу «молчун» пугал меня не меньше остальных. Сам видел, как тот вставал перед жертвой и начинал вязать удавку. Неторопливо, насвистывал любимую оперную мелодию Рихарда Вагнера из «Валькирия», а точнее третье действия из него «драму отца и дочери, ослушавшейся его, Вотана и Валькирии Брунгильды». Заходил за спину жертве и продолжая насвистывать, честно признаться, такая казнь мне поначалу казалось оригинальной и веселой. Я смотрел, как потеет и молиться люди. Петля опускается на шею, и жертва готова умереть, но Юрген, как ни в чём не бывало, продолжает музицировать, у десятерых повешенных отказывало сердце.

— Можешь не петь, я знаю твой трюк молчун! — открыл рот, и в него тут же забежала кровь, меня разрыв сердца не ждал.

Накинув удавку, музыкант принялся душить. Смех, до меня доносился поросячьим визгом. Удар ножа привёл в чувства. Передо мной находился Рудольф — мясник, он получал удовольствие, когда снимал кожу с живота. Евреем вырезал звезду Давида, полякам квадрат, а русским звезду Соломона. Перед тем как начать пытки тот любил отрезать язык, чтобы усилить жертве предел чувствительности и порог боли. «Руди» не любил слушать криков, молитв и просьб о пощаде. «Пыточная машина», как мы окрестили его между собой.

Не успел опомниться, как мой язык упал на пол, изо рта брызнула кровь, от рези в голову ударил адреналин. Рот открыт, на губах молчаливый ужас, харканье кровью из глотки и смех. Чудовищный смех, впервые очутился на месте жертвы и осознал, что испытывали враги Рейха. Беспомощность, боль и бессилие вот три «Б» которые всегда стояли во главе наших действий. С помощью них мы добились покорности и утвердились у власти над другими народами. Терял плоть, кровь бездонно капала на пол, части тела стали подобны кускам полуживой плоти... Я не умирал, меня хватило на всех «чёрных стервятников». Страх пропал, живой труп ей богу. Одному богу известно, чего мне стоило перенести проход сквозь строй, стальные жала сыпались повсюду, дым закупоривал раны моментально, не давая мне умереть от потери крови. Изорванный от ножа рот скривился в улыбке.

— Торопитесь, свиньи! — скоро рассвет, по лицу офицера скользнула звериная улыбка. — Взвод стройся, заряжай, готовься… пли!

Каждый день был праздник,

А теперь? Чума, чума!

Только большой праздник мёртвых,

Это конец.

Августин, Августин,

Ложись в могилу!

Ох, милый Августин,

Всё пропало!