Моя жизнь и прекрасная игра

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава первая

На стадионе «Ню Уллеви» негде яблоку упасть. Зрители приготовились быть свидетелями того, как сборная Советского Союза разгромит сборную Бразилии, которая проводит свою третью игру на чемпионате мира за обладание высшим футбольным трофеем – Кубком Жюля Риме. Из шестнадцати команд-участниц четырнадцать вышли победителями в отборочных играх, проводившихся по всему миру год назад. Остальные две сборные – Западной Германии и Швеции – были освобождены от предварительных состязаний: первая как победитель прошлого чемпионата мира, вторая как представитель страны – организатора нынешнего турнира.

Многие полагают, чемпионат скорее всего выиграют русские, хотя признают, что и валлийцы (Уэльс) привезли сильную команду. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и чемпионов мира – футболистов Западной Германии, а также шведскую сборную – грозного соперника для любой команды.

Съехавшиеся со всего мира журналисты ждут появления русской команды. Им не терпится увидеть собственными глазами техничного центрального нападающего Симоняна, чудо-вратаря Яшина, левого полузащитника и капитана Нетто, исключительно интеллигентного футболиста, левого полусреднего Сальникова. Радио- и тележурналисты никак не дождутся начала игры, чтобы после ее окончания взять интервью у победителей – русских звезд из таких известных московских клубов как «Динамо», «Спартак», «Торпедо».

Никто на стадионе (кроме разве самих бразильцев) не ожидает слишком многого от южноамериканской команды. Правда, в первой игре она победила австрийцев со счетом 3:1, но те кто были на матче, видели, что счет не отражал соотношения сил на поле.

А в матче с ослабленной английской сборной самое большее, на что были способны бразильцы, – это нулевая ничья. Причем англичане играли без таких футболистов, как неповторимый правый крайний Мэтьюз или коренастый, мощный центральный нападающий Лофтхаус, и заявили только двадцать игроков вместо разрешенных двадцати двух. Но даже эта нулевая ничья стоила бразильцам немалых усилий.

Вот русские – совсем другое дело. Футболисты «большой красной» команды, как их здесь называли, – крупные и крепкие парни, отобранные из тысяч спортивных клубов огромной страны, пользующихся финансовой поддержкой государства. Они впервые принимали участие в играх на первенство мира и без труда вошли в число шестнадцати лучших. Если бы русские участвовали во всех предыдущих турнирах такого ранга, они наверняка трижды одержали бы победу в чемпионатах мира и получили бы кубок на вечное хранение. А вот бразильцы не победили еще ни в одном чемпионате. И даже тогда, в 1950 году, один-единственный раз добравшись до финала, они, играя у себя дома, на собственном поле, перед своими болельщиками, с заведомо более слабым соперником, потерпели позорное поражение. А про выступление бразильцев в 1954 году лучше вообще не вспоминать. В общем, хвастаться нечем. Так что никакого чуда от Бразилии ждать не приходится.

Когда футболисты неторопливо выбежали из туннеля, зрители на трибунах вытянули шеи, стараясь рассмотреть худого невысокого темнокожего парня в составе бразильской команды. Форма национальной сборной только подчеркивала его небольшой рост. Худой невысокий темнокожий парень – это я, Пеле. Большинство людей на трибунах, наверное, считает, что меня взяли на игру просто как «талисман» или же я – сын одного из друзей тренера команды, так как сыном тренера я быть не могу, ведь тренер – белый. Зрители, присутствовавшие на матчах Бразилии с Австрией и Англией, наверное, помнят, как я, прихрамывая, уходил с поля, чтобы занять свое место на скамейке запасных, как подбадривал своих товарищей, наивно полагая, что вместе с другими запасными способен перекричать огромную массу людей, болевших за наших соперников.

Но сейчас среди игроков, выстраивающихся на зеленом поле стадиона, худой невысокий темнокожий парень – это я. Зрители видят на мне футболку с большой цифрой 10. Я уверен, что журналисты, представляющие разные газеты и журналы, радио- и телекомментаторы полезли в свои записи: это что еще, черт возьми, за «десятка»? И если все было на самом деле так или приблизительно так, то они прочли, что я – это Эдсон Арантис ду Насименту, семнадцати лет. Наверное, кое-кого из зрителей немного забавляло присутствие ребенка на футбольном поле во время матча на первенство мира. Кое-кто наверняка негодовал – такое значительное спортивное событие, как матч чемпионата мира, превращается в пародию из-за того, что по футбольному полю бегает какой-то мальчишка. Ну, а более сентиментальные зрители, по-видимому, искренне сочувствовали бразильской сборной, которая настолько оскудела талантами, что была вынуждена привезти на чемпионат мира детей.

После первых звуков гимна мы, бразильцы, ощутили в душе странное волнение. Я не способен его описать. Не думаю, что это мог бы сделать и кто-нибудь другой. Все мы чувствуем себя как во сне, но, наверное, больше всех я. Стараюсь не терять времени на анализ этого странного ощущения. Знаю, сейчас от меня потребуется предельная собранность. Пытаюсь подчинить все мысли предстоящей игре, но мозг сверлит только один вопрос: как могло случиться, что ты сейчас здесь, в Швеции, в составе бразильской сборной, представляющей страну на чемпионате мира? Скорее всего это сон, сон да и только.

Вот русская сборная, занимающая свое место на футбольном поле, это не сон. Наверное, кошмар, но только не сон! Каждый из них крупнее своего соперника в нашей команде, а вратарь Яшин просто гигант. Ему стоит лишь раскинуть руки, и он прикроет всю площадь ворот. У меня замерло сердце: забить гол такому гиганту – немыслимое дело!

Мы занимаем исходное положение. Слева от меня Загало, справа Вава, потом Диди и Гарринча. «Гарринча» по-португальски – это маленькая птичка. Вполне оправдывая свое имя, он неудержимо носится по полю. Мы прозвали его «манэ», что значит полоумный, однако пойди поищи другого такого «полоумного», который бы действовал на поле, как наш «манэ». Я оглядываюсь, но не для того, чтобы посмотреть на наших защитников, а чтобы не видеть выстроившихся передо мной гигантов. В центре поля Нилтон Сантос – главный мотор команды, рядом с ним Зито, другой игрок линии нападения. Он шлет мне добродушную улыбку. Сзади меня Беллини, наш капитан, потом Орландо, де Сорди, а позади всех – спокойный и невозмутимый вратарь Жильмар. Зито хлопает в ладоши и, подмигнув, говорит: «О'кей, ребята. Ну-ка, преподнесем им сюрприз!»

Вава смотрит на него, сдвинув брови, но в его глазах горит озорной огонек: «Что значит сюрприз? Ведь они только и ждут того, чтобы нам проиграть. Поэтому сюрприза не будет!»

Начинается игра, и я забываю про шутку, прекрасно понимая, что Зито хотел снять общее напряжение, но главным образом мое. И вот для меня уже не существует ни стадиона, ни зрителей, вообще ничего. Моим сознанием овладевает только футбол, прекрасная игра, которую я так люблю и которая дает мне жизнь. И играем мы не с русскими, а просто с соперником, и самое главное сейчас – это победа!

Мяч у русских, они неплохо владеют им, все идет гладко, без ошибок. Но вот один из них допускает неточность, и мяч уже в ногах у Гарринчи. Наша «птичка» делает рывок, демонстрируя при этом фантастический дриблинг, который сразу завоевывает симпатии зрителей. Он легко обходит защитников, словно их не существует. Я рвусь к нему на помощь, зная, что физически крепкие русские возьмут его в «коробочку», но Гарринча уверен в себе. Он мастерски обводит ближайшего к нему игрока и, даже на мгновение не замедлив бега, изо всей силы бьет по воротам. Яшин взвивается в прыжке, однако дотягивается до мяча только кончиками пальцев. Из моего горла рвется «Го-о-о-л!»… но мяч отскакивает от штанги в поле. Я подумал, что Гарринча от обиды будет ругаться, но он не теряет времени даром. Гарринча – настоящий профессионал. Определив траекторию полета мяча, он подхватывает его и снова бьет, но ему мешают, и мяч улетает за пределы поля.

Игра только началась, однако уже видны уязвимые места в защитных линиях русских. Нападающие играют активно, но нас это не беспокоит. Нилтон Сантос, Беллини, Орландо, де Сорди, Зито и Жильмар справятся с ними. Гарринча – само вдохновение. Похоже, он ждал этой игры всю свою жизнь. Защитников он обходит, как ему хочется. Зрители, почувствовавшие, что игра для русских складывается не лучшим образом, начинают болеть за нас и награждают аплодисментами каждый удачный проход с мячом. Выполнение любого финта, в результате которого несколько растерявшиеся русские теряют мяч, сопровождается все более одобрительным шумом трибун. В мыслях же у нас одно: как протолкнуть в ворота мяч мимо огромного Яшина.

Мяч у Диди, и я угадываю его намерение. Избавившись от двух защитников, жду. Диди посылает мяч в мою сторону с такой точностью, будто измерил расстояние рулеткой. Согласно наигранной комбинации, мяч пролетает мимо меня, и я, не снижая скорости и не обрабатывая его, сильно бью по воротам. Яшин бросается за мячом, но я-то знаю, что среагировать на такой удар трудно – вратарь не рассчитывал на столь быстрое перемещение игроков и мгновенный розыгрыш мяча. И снова из моего горла вырывается «Го-о-о-л!», и снова проклятый мяч попадает в штангу, а затем отскакивает во вратарскую площадку. Яшин ловит его и крепко заключает в свои объятия.

С ненавистью смотрю я на стойки ворот.

Подбежавший ко мне Диди улыбается: «Спокойно, мальчик! Все будет как надо. Дай только время».

У меня заныло колено – давала себя знать травма, которая помешала мне выйти на поле в первых двух матчах и вообще чуть было не лишила возможности участвовать в играх на первенство мира. Но это тема для особого разговора, а сейчас не время размышлять о ноющем колене. Мяч снова у Диди. Я устремляюсь на свободное место, чтобы получить от него пас, но меня быстро прикрывает защитник. Тогда Диди, не замедляя бега и ничем не обнаруживая своих намерений, отправляет мяч в совершенно другом направлении, к Ваве. Тот, слегка подправив его, словно подгоняя под скорость своего бега, сильно бьет по воротам! Гол!

Команда Бразилии выходит вперед.

Обступив Ваву, мы не скрываем своей радости, дружески похлопываем его, толкаем в спину, грудь, подпрыгиваем, восторженно размахиваем кулаками. Яшин лежит на земле и печально смотрит на нас, как на не в меру расшалившихся детей, которые огорчили своего доброго родителя.

Между тем игра продолжается. После забитого гола мы стали спокойнее, уверовали, что игра теперь будет легкой и… поплатились за это. До конца первого тайма нам ни разу не удается добиться успеха. Я явно возбужден. Мне хочется поскорее доиграть этот матч и вернуться в гостиницу, чтобы там, подобно малому ребенку, который не может расстаться с любимой игрушкой, предаться воспоминаниям об игре.

Мой дриблинг на высоте, мои уходы, финты, отбор мяча встречают одобрение зрителей, они теперь нам явно симпатизируют. Но я не использовал две абсолютно голевые ситуации, и все потому, что не проявил достаточного хладнокровия в момент удара. Мои товарищи по команде обладают большим хладнокровием, но и им ничего не удается сделать. На перерыв мы ушли при счете 1:0.

Второй тайм в значительной степени напоминает первый. Русские мощно и яростно атакуют, но наша защита непробиваема. «Большой красной» команде никак не удается пройти Орландо, Нилтона Сантоса, Беллини и де Сорди, не говоря уж о том, чтобы произвести прицельный удар по воротам Жильмара. Однако и русская защита подтянулась, а Яшин, как мне кажется, стал еще больше. Он закрывает собой всю площадь ворот, так что протолкнуть мяч мимо него, наверное, просто невозможно.

Время игры истекало, когда мяч снова оказался у Диди. Он переправляет его мне с такой точностью, как будто на поле, кроме нас двоих, никого больше нет. Остановив мяч, я устремляюсь к воротам. Среди защитников смятение. Они не отпускают меня и Диди ни на шаг. А нам только этого и надо – без присмотра оказался Вава. Он готов к удару, искусно маскируя свою готовность. Полет навешенного мною мяча чуть замедлился, и Вава без обработки, но достаточно точно бьет по воротам. Защитники пытаются изменить направление полета мяча. Яшин вытягивается в броске, но даже его рост не может компенсировать точность удара Вавы.

Го-о-о-л!

Яшин сидит на земле, и так же, как и в первый раз, печально смотрит на нас. Мы бросаемся вслед за Вавой. Он что-то кричит от нахлынувших на него чувств.

В этот момент время игры истекает. Итак: Бразилия – СССР 2:0.

В тот вечер в честь нашей победы был устроен грандиозный ужин, за которым мы вновь и вновь перебирали в памяти все эпизоды игры, не скупясь на комплименты друг другу (наш тренер Феола допускает это, учитывая психологическое состояние игроков, но мы-то знаем, что завтра он камня на камне не оставит от всей нашей самовлюбленности).

Я отправляюсь к себе в номер и начинаю медленно раздеваться. Лежа в постели, мысленно проигрываю весь матч от начала до конца, все комбинации, отборы мяча, дриблинг, удары. Приходится признать, что во время игры я был слишком возбужден. При мысли об упущенных голах меня мучают угрызения совести. Вместе с тем я понимаю, что в общем-то сыграл неплохо. В конце концов, матч на первенство мира – это не рядовая встреча с какой-нибудь клубной командой из Санто-Андре или Можи-дас-Крузис. Да и русские далеко не слабаки. И все же мы выиграли. До сегодняшнего дня никто, наверное, не знал, кто этот худой невысокий темнокожий парень по имени Пеле, но теперь-то знают. Так что стыдиться мне нечего.

Интересно, о чем думают сейчас там, в Бауру, мои родители, брат, сестра, дядя Жоржи, бабушка дона Амброзина, мои друзья? Могу себе представить праздничное настроение на улицах, все только и говорят о Пеле, этом маленьком чертенке, который совсем недавно был наказан за то, что мячом разбил лампочку на уличном фонаре.

Мысленно возвращаясь к прошедшей игре, твердо обещаю, если меня поставят на следующий матч, буду спокойней и сдержанней, как Гарринча, Диди, Вава или Загало, чтобы выглядеть на поле более профессионально.

Мне никак не удается уснуть. Мысли возвращают меня в Бауру, и я перебираю в памяти те удивительные ступеньки лестницы моей жизни, которые привели меня в бразильскую сборную. Может, бог помог мне в этом, но тогда почему мне, почему он избрал именно меня?

Я знаю, что бессмысленно пытаться в этом разобраться. Что бы там ни было, но для меня это настоящее чудо…

Гетеборг, Швеция – июнь 1958 года.

Глава вторая

Я родился в ночь на 23 октября 1940 года в маленьком городке Трес-Корасаес бразильского штата Минас-Жерайс. При крещении был наречен Эдсоном Арантисом ду Насименту, но свое настоящее имя я узнал совсем недавно, потому что в семье все звали меня Дико. Я специально ездил в этот городок, чтобы увидеть дом, в котором родился, – отчасти из вполне естественного любопытства, отчасти из чувства уважения к властям, которые одну из улиц городка назвали моим именем да еще распорядились укрепить на стене нашего бывшего дома табличку. Этот небольшой домик лепится к другим ветхим домишкам из обожженного кирпича, уцепившимся друг за друга растрескавшимися стенами, покрытыми облупившейся краской. Когда мы здесь жили, я был слишком маленьким, чтобы сообразить, что наш дом никак не назовешь замком. Даже тогда, когда мы переехали в Бауру и я, уже подросший, стал смотреть на мир другими глазами, наша «обитель» не казалась мне слишком уж скромной. Ведь все, кого я знал, жили в точно таких же домах.

Со Львом Яшиным.

Я нередко пытался представить себе сцену моего рождения. Юную мать – дону Селесте с искрящимися глазами. Она гордо держит на руках худенькое крохотное извивающееся черное тельце. Рядом бабушка Амброзина, сияющая от счастья. Мой дядя Жоржи говорит: «Сомнения нет, цвет кожи у него достаточно черный». Отец, такой же юный, как и мать, наклоняется, чтобы лучше рассмотреть меня, своего первенца; затем слегка сжимает мои бедра и авторитетно заявляет: «Что ж, из него выйдет хороший футболист, ноги у него что надо».

Реально представляю себе эту сцену. Брошенная реплика спугивает улыбку с лица матери. Я зримо ощущаю, как она нежно заключает меня в свои объятия и резко парирует: «Все сделаю, чтобы этого не было. Ну уж нет. Одного футболиста на нашу семью вполне достаточно, а, может, даже чересчур много! Нет, нет. Он станет врачом, чтобы чего-нибудь добиться в жизни. Футболист? Да вы сами посудите, ну зачем ему желать зла?»

Даже если мать и не произносила этих слов тогда, она довольно часто повторяла их все годы, пока я подрастал. Мой отец Жоао Рамос ду Насименту был профессиональным футболистом, известным по прозвищу Дондиньо. Он считался прекрасным игроком и пользовался в тех краях широкой известностью, но не был ни самым счастливым, ни самым обеспеченным. Жить на скромный заработок, который получал в то время профессиональный футболист, особенно играя за небольшой клуб, да еще в таком захолустном городке, как Трес-Корасаес, было невозможно. Поэтому наивным было стремление прокормить семью на эти жалкие доходы. Кроме жалования, футболисты не получали почти ничего. Вознаграждения за выигрыш, которые в наше время составляют значительную долю доходов профессиональных игроков, были в то время крайне редки. Отец прекрасно разбирался в футболе и любил его больше всего на свете. Он остался верен футболу, несмотря на раздражение матери и финансовые затруднения его постоянно растущей семьи. Отец жил надеждой, что однажды он получит приглашение от известного клуба в большом городе, и тогда все уладится, и мы заживем, как короли.

Эта мечта частично сбылась. Самый реальный шанс представился отцу в 1942 году, когда один менеджер, увидев его игру, предложил Дондиньо перейти в известный клуб «Атлетико Минейро» из Белу-Оризонти. Мне было слишком мало лет, чтобы это событие запечатлелось в памяти, и все же можно представить себе всеобщее возбуждение в тот день, когда отец собрал чемодан, расцеловал на прощание всю семью и уехал. Я знаю, какие надежды он связывал с этим отъездом, и почти осязаю то розовое будущее, которое виделось ему. Отец был игроком экстра-класса и нисколько не сомневался, что ему нужен лишь шанс проявить себя.

Дебют Дондиньо оказался неудачным. В первой же игре против клуба «Сан-Кристован» из Рио-де-Жанейро он резко столкнулся с Аугусто (тем самым Аугусто, который позже выступал за клуб «Васко да Гама» и был включен в состав национальной сборной, участвовавшей в чемпионате мира по футболу 1950 года, даже был избран ее капитаном). Так вот, Аугусто поднялся, а Дондиньо продолжал лежать на земле, корчась в муках. У него был жесточайший разрыв связок правого колена. Игра закончилась вничью со счетом 1:1, но в следующем матче «Атлетико» с клубом «Америке» отец уже играть не мог.

Ему выдали обратный билет в Трес-Корасаес. Я думал, что после того, что произошло, Дондиньо не вернется домой. Но, видно, он очень любил всех нас, поэтому такая мысль не могла прийти ему в голову. Отец вернулся, правда, подавленный. Это состояние усугублялось еще и тем, что он начал прихрамывать – мучила боль в колене, да и жена, дона Селесте, беспрестанно пилила.

«Дондиньо! И раньше, когда обе ноги у тебя были здоровые, ты не мог прокормить нас своим футболом! Забудь это безумие! Найди себе нормальную работу, чтобы зарабатывать ею на жизнь! Жоржи, скажи ему!..»

Но Жоржи ничего не мог сказать, так как он любил отца и втайне завидовал ему, что он так хорошо играет, что зрители на трибунах приветствуют его, а в городе люди специально переходят на другую сторону улицы, чтобы поздороваться с ним. Дядя Жоржи – это брат моей матери. Он моложе ее и больше похож на моего старшего брата, чем на дядю. Он годится скорее в сыновья Дондиньо, чем в братья Селесте.

Дондиньо футбол не бросил, хотя колено оставалось распухшим, а боль не утихала. Он боялся делать операцию. Наверное, отец был прав, так как состояние местной больницы оставляло желать много лучшего. В промежутках между матчами Дондиньо обкладывал колено холодными компрессами, и это позволяло ему продолжать выступления за клуб «Трес-Корасаес». Ведь для него это была единственная возможность заработать на жизнь.

Все это я узнал в основном из рассказов родных. Мои собственные воспоминания связаны с городом Бауру, что в штате Сан-Паулу. Я хорошо помню, что футбольная карьера Дондиньо заносила нас на короткое время в Лорену и Сан-Лоренсо, где отец безуспешно пытался заработать на жизнь. Но Бауру суждено было стать нашим постоянным домом. Футбольный клуб этого города не только закрепил за Дондиньо место в команде, но и обещал ему помочь устроиться на государственную службу, чтобы облегчить его финансовое положение. Это было впервые. Мать приняла в штыки новость о новом переезде да еще переходе в другой футбольный клуб, но мгновенно сдалась, услышав о шансе устроиться на государственную службу. Она непрестанно молилась за это с тех пор, как стала женой Дондиньо. И вот мы опять снимаемся с места, но теперь, видимо, уже в последний раз.

Мои самые первые впечатления связаны с переездом в Бауру по железной дороге. Тогда мне было примерно четыре года. Я не помню деталей, но все же смутно припоминаю, как мы добирались до вокзала в старой повозке, запряженной осликом и выбивавшейся из последних сил лошаденкой. Повозкой правил дедушка, отец моей матери, который зарабатывал на жизнь тем, что пилил дрова, нарезал затем из них лучины и продавал их на растопку. Повозка была наполовину загружена поленьями, сзади лежали наши скромные пожитки. Там же примостились и мы с отцом. Мать с маленькой сестренкой на руках устроилась на сиденье около деда. Локтем она придерживала моего младшего брата.

Особенно хорошо мне запомнилось путешествие по железной дороге. Раньше мне ни разу не доводилось заглянуть в мир, лежавший за пределами нашего города. По крайней мере, ничего подобного не запечатлелось в моей памяти. Поэтому все, что я теперь увидел, было для меня новым и полным очарования.

Во многих поездах тогда (а кое-где и до сих пор) окна оставались распахнутыми, что являлось наиболее естественным и, в общем, наиболее экономичным способом кондиционирования. Меня невозможно было оторвать от окна. Скорость поезда была невелика. Паровоз самодовольно пыхтел, словно ему некуда было спешить, и катил себе без конкретной станции назначения. Мне казалось, что окружавший ландшафт не очень отличается от тех мест, где мы жили: мимо тянулись холмы коричневатой пыльной земли с приземистыми деревцами, устоявшими на бедных почвах в упорной борьбе за существование; попадались и более крепкие деревья, отбрасывавшие легкую тень. Кое-где к железнодорожному полотну подступали лачуги, возле которых в грязи играли полуголые ребятишки, равнодушно глядевшие на нас, торжественно проплывавших мимо со скоростью пятнадцать миль в час. У каждой лачуги была неизменная веревка, увешанная жалким бельем, болтавшимся на ветру. Изредка на глаза попадались bananeiras (так называют в Бразилии заводики по переработке бананов), увешанные банановыми стеблями, создававшими слабую тень для тех, кто был обречен здесь на вечное прозябание.

На каком-то отрезке пути состав изогнулся по дуге, и я, забыв наказы родителей, высунулся по пояс из окна, чтобы рассмотреть паровоз, тянувший поезд. Я отчетливо разглядел и паровоз, и поднимавшиеся из трубы клубы дыма, которые темными пятнами заляпывали голубизну безоблачного неба. Машинист, небрежно высунувшись из кабины, посасывал трубку, от впереди бегущих рельсов отражались лучи солнца. Вдруг меня резко подбросило, и в тот же момент я ощутил такую затрещину, что отлетел к скамейке, на которой сидели мои родители. Дондиньо пристально смотрел на меня, а дона Селесте готова было поддержать его еще одной затрещиной в случае малейшего протеста с моей стороны.

К сожалению, город Бауру не стал землей обетованной, на что так надеялась наша семья. Клуб «Лузитания», заключивший контракт с отцом, был переименован в клуб «Бауру Атлетик», и новые менеджеры, соглашаясь выполнить обязательства, касавшиеся спортивной части контракта, всячески увиливали от обещания устроить Дондиньо на государственную службу. Нам опять пришлось начинать практически с нуля. Только на этот раз в совершенно чужом городе, где не было ни одной знакомой души, но зато прибавились домочадцы: дона Амброзина – бабушка по отцовской линии и дядя Жоржи. Итак, в доме было семеро: бабушка, дядя, брат Жаир, сестра Мария Лусия, родители и я. С новой силой разгорались ожесточенные споры. Кроме того, что Дондиньо приходилось играть в футбол с травмированным коленом, он должен был постоянно доказывать доне Селесте, что ему действительно обещали место на государственной службе, а менеджерам клуба – что они обязаны или предоставить ему обещанную работу, или подыскать что-нибудь взамен. Но ни то, ни другое успеха не имело.