- -
- 100%
- +
Раз, два, три. Девочка, беги.
– Гордей, выпусти меня, я передумала!!! Выпусти! Живо выпусти!
Он смотрит на меня столь странно, что все внутренности сводит жуткий болезненный спазм. Я знаю, что перегнула. Знаю, что больше некуда бежать. Наконец нужно сделать чёртов выбор. Но сейчас больше всего на свете я хочу оказаться у себя в комнате, а не в этом проклятом ненавистном доме. Лежать с закрытыми глазами, натянув покрывало на голову, и тихо плакать себе под нос…
Плакать, не сдерживаясь, потому что я его буквально ненавижу!
Вероятно, он бы снова обозвал меня нытиком, и возможно был бы прав, но как справляться с эмоциями, когда вся жизнь рушится на твоих глазах как грёбанный карточный домик!
– Ты помнишь, что выйдя отсюда, больше никогда меня не увидишь. Помнишь, Жарёха?! Ты это помнишь, блядь?! – остервенело кричит он, утирая с лица капельки воды и крови, а потом достаёт с верхней полки маленькую шкатулку, откуда вынимает злосчастный ключ.
Так вот, где он всё это время его прятал…
Услышав желанное бренчание в воздухе, ещё сильнее перехожу на дрожь.
Мускулистая загорелая рука протягивает его мне, а я трясусь, зависая в четырёх метрах от него. Вот она – свобода. Хватай и беги. Беги и несись со всех ног! Это самое разумное, что ты можешь сделать, Милана!
Но я не могу…
Не могу…
Стою, как вкопанная, и не могу даже шевелиться. Язык прилип к нёбу. Сердце стучит как бешенное и расходится по швам. Мороз, что пробегал по коже, становится камнем и начинает причинять физическую боль. Я костенею у него на глазах. Покрываюсь твёрдой корой. Очерствляюсь.
Пока внутренний голос упорно твердит мне обратное.
Будь мягче…Будь нежнее…Будь ему всем, как и было раньше.
Я ведь не смогу без него…
Гордей…Мой Гордей Яровой…Мой Гор-Яр…
Моё Яркое Солнце, а я его Жар-птица…
Когда мы ругаемся, он называет меня этим дурацким «Жарёха», да выплёвывает это так пренебрежительно, что я ненавижу свою фамилию!
Тринадцать лет. Мы дружим тринадцать лет. Он – мне брат, он – мне друг. Он мне – всё.
Как я могу отказаться? Как могу уйти и бросить его здесь?
Даже если сгорю рядом с ним дотла, не оторвусь. Мы физически связаны.
Как же он может?! Как может, чёрт возьми?!
– Зачем ты это придумал?! – налетаю на него с кулаками. – Зачем ты всё сломал?! Зачем ты всё это устроил!? Ты хоть понимаешь, что всему конец?! Нашей дружбе конец! Всему!
Его нервно трясёт, а на фоне этого вырывается дикий смешок, прерывающий мои крики своим осуждением.
– Да не было, блядь, никакой дружбы! Дура, какая же ты дура, Лана! Её, нахуй, никогда не было, и ты это знаешь!
По щекам бегут слёзы. Сдерживаться больше не имеет смысла.
Зачем? Почему? Зачем он так говорит?
Господи, как же больно.
В ушах звучит могильный звон. Похороны наших тринадцати лет…
Я держу в руках венок нашей с ним дружбы, умираю, задыхаюсь, скольжу в пучину пропасти и не могу остановиться.
– Я всегда тебя любил, всегда был рядом, как ретивый щенок. Но больше нет, Ланка…Я больше не вынесу. Ты сожрала мне весь мозг! Вынула, сука, сердце! Сломала меня хуже, чем тот конструктор, который мы, блядь, так и не смогли собрать. Во мне деталей не хватает, ты всё поломала! Всё, блядь! И не строй из себя невинную овечку, не строй, слышишь?! Хочешь уйти – вали! Вали к своему грёбанному Алёшеньке, и пусть он приходит, когда тебе плохо. Пусть он подтирает тебе сопли, пусть, сука, хоть раз поймет, какая ты внутри и в край ебанётся, как это сделал я!
– Заткнись! Заткнись!!! Заткнись!!! Как же я тебя ненавижу! – сношу его с ног и начинаю лупить кулаками. Не смотрю куда бью, наверное, он намеренно падает, чтобы я сильно не поранилась, как и всегда. Ведь я физически не могла бы его уронить. Я в два раза меньше его. Он придерживает меня на себе, лёжа на полу, а я всё продолжаю наносить нисходящие удары. – Ненавижу тебя, Гордей! Ты – сволочь! Будь проклят тот день, когда мы встретились!
– Взаимно, нахер, Милана! Взаимно! – его ладони срастаются на моей пояснице. Я слышу всхлипывания, но ещё не понимаю, что их издаю я. Опадаю корпусом на его литые мышцы. Уткнувшись носом в его до нитки промокшую футболку, бесцеремонно заливаю её слезами и соплями. От каждого нового свистящего вдоха, дышать становится всё сложнее, хоть пространство вокруг и заполняет мой любимый запах. Запах, от которого я успокаиваюсь. Аромат Гордея, кофе и мятной жвачки. Чудовищный коктейль, рецепт личного забвения.
Это жестокий лабиринт. Мы в нём вместе…Нам просто нужно как-то выбраться…
Плечом к плечу, бок о бок, как и раньше… Прикрывая друг друга, спасая, защищая…
Если он уйдёт от меня, если мы перестанем общаться – я умру…
Липко…Как же мне липко представлять, что он может просто бросить меня. Что он может не разговаривать, что он может игнорировать. Уйти…
От меня…
Я затихаю у него на груди, и у меня самой разрывает грудную клетку. Мириады точек внутри активизируются. Если бы можно было сейчас взорваться, я бы, пожалуй, так и сделала. А причиной тому всегда будет – он…
Сколько себя помню мы дружили…Столько же не понимали друг друга. Ругались – мирились. Обижались – прощали.
Моя больная безудержная безбашенная любовь…
Гордей Яровой. Три «Б» и все такие важные…
Сейчас нам по девятнадцать лет. За всю историю нашей дружбы мы достали друг друга настолько, что перекрыт доступ к кислороду. Он наконец сознался мне во всём, а я – нет. Для меня это удар ножом в сердце. Ведь если признаюсь и я, то дружбе раз и навсегда конец.
В один из дней он поставил мне условие.
Он увезёт меня далеко-далеко. А куда именно, никто кроме нас не будет знать. Запрёт нас в одном доме, где у меня наконец будет время понять, что я к нему чувствую, а не убегать от этого. Без права уйти или сбежать, как трусихе, как я обычно это делаю. Выйти отсюда можно только с принятым сердцем решением.
Если я сломаюсь – он отпустит, но больше никогда со мной не заговорит.
Маски сброшены, уже не о чем спорить.
Мы с ним в той самой глуши, в самой гуще леса за пятьсот километров от нашего родного дома и уже сходим с ума рядом друг с другом…
– Он, блядь, знает, что я тебя трогал? Что ты меня? Что мы, сука, видели друг друга голыми!? – Гордей закапывает глубже своими вопросами, вынуждая вспоминать каждый странный интимный момент между нами. Каждую, как казалось тогда, ошибку…
– Не полностью голыми! – поправляю я в истерике.
– Какая, нахуй, разница?! Одно и то же! Какая здесь, блядь, дружба?! Ну скажи, какая?! Когда тебе хуёво, ты звонишь мне. Когда тебе хорошо я всегда рядом! Когда проблемы – Гордей, разгребай! Да ты уже заебала меня в край, Милана, в край! Своими метаниями, своим скулежом! Если сейчас не поцелуешь, блядь, я реально за себя не ручаюсь! – рычит, свищет, агрессирует как дикий зверь перед броском. А я неумолимо отвечаю ему тем же.
– Да пошел ты, Солнышко! Пошёл на хрен! – выпаливаю, сжимая в кулаки ткань его футболки.
Не сбегаю с него. Нет. Так и сижу, как упали.
Смотрю на него сверху вниз, ощущая, как между ног разрастается огненный шар. С каждой секундой он становится всё больше и больше, и, кажется, что сейчас сожжет меня моё Яркое Солнышко дотла, и так было бы лучше. Чтобы больше ничего не чувствовать.
– Ты ведь тоже хочешь этого. Я, блядь, чувствую. Не тупой. Что творится в твоей бедовой башке, не понимаю, – хмурится он, облизывая пересохшие растрескавшиеся губы. Губы, которые всегда манили меня своей требовательностью. – Мы давно не дети. И не друзья вовсе. Нельзя, блядь, дружить, когда у одного из вас сиськи, сто раз тебе говорил!
– Замолчи лучше, а не то я прихлопну тебя как чёртову муху! – из меня извергается пламя. Думать рядом с ним всё сложнее. Всегда было сложно, но сейчас – особенно. Он же, как опиат, всех здравых мыслей лишает. Не даёт сконцентрироваться. Сильнее сжимает руки на моей талии. Тянет к себе.
– Иди сюда, блядь, Жар-птица, гореть будешь, – сокращает расстояние между нами.
Снова остаются считанные сантиметры, а за ними – будто бесконечность.
Почему мы не можем быть нормальными? Почему не можем быть как все? Два идиота, которые вечно треплют друг другу нервы.
– Не ссы ты, Лана. Целуй меня. Хули нам терять уже? Углы все сточены... От нас ни хрена не осталось.
– Не говори так... Пожалуйста, Гордей, не говори... – задушено, взывающе прошу, рвано примыкая к его губам своими. Поцелуй не первый. Но каждый новый, словно пронизывает всё тело маленькими иголочками. Разрывает контакт с землей. Подбрасывает и держит в состоянии невесомости.
Я здесь. С ним.
И мы оба разрываем привычную реальность на куски.
Растекаюсь на нём. Забываюсь. Ухожу под воду, цепляя ногами самое дно.
Он – вязкая топь. И из него не выбраться.
Едва отрываюсь от его губ, чтобы хоть немного сбавить скопившееся между ног напряжение, как изо рта Гордея звучит гортанный отчаянный рык, и он, не позволяя мне отпрянуть, зарывается широкой ладонью в мой затылок и давит на него, вынуждая меня продолжать.
Снова жестко и грубо вторгается в мой рот. Изводит. Проверяет границы.
Язык – его сила. И моя погибель.
Он им не только говорить болезненно может. Ранить. Но ещё и подчинять.
Дышать нечем. Как и нечем думать. Все здравые мысли растворяются в воздухе словно дымка.
А Солнце всё наступает, ломая мои выставленные баррикады.
Вот если бы в груди так не жгло. Если бы не прорывало, будто гнойник, моё сердце.
Если бы мы могли как-то примириться.
Но нет.
Я не хочу вспоминать, что было…
Как он перецеловал на моих глазах половину школы, а затем и половину университета. Как он трахал всё, что движется, пока я играла с ним в дружбу.
Как он сам же вырвал всё с корнем, когда целовал мою бывшую лучшую подругу у меня на глазах, пока играли в бутылочку. Как я вмазала ему, и мы не говорили после этого неделю. Целую неделю! А это был для нас рекорд. Потому что мы физически были неразрывны.
Если бы он всё это не сотворил, можно было бы о чём-то говорить…
Но теперь…После всего…Я даже в глаза ему смотреть не могу в таком ключе. Ненавижу!
– Ты сам то…Сам то…С ней… – вырываюсь из его хватки и смотрю диким зверем. Загрызть его хочу. Злюсь так, что искры из глаз сыплются. – Ненавижу! – вытираю губы от его слюней, вспоминая, как буквально две недели назад они с ней уходили за руку с вечеринки. А теперь он в любви мне клянётся. Теперь ему резко стало невмоготу! Предатель! Сволочь! Скотина!
– Что я? Ну? Что, Жарёха?! – приподнимает корпус, когда я слезаю с него, взяв в руки ключ. Сердце точно сейчас откинется. Я вся как раскаленная вулканическая масса. Меня сейчас только тронь. Сожгу, нахрен, до пепла! До матовых угольков!
– Ты знал, что я увижу, как ты с Трушниковой уходишь! Ты специально это сделал! Знал, что тогда сломал нашу дружбу, что для меня это ужасно важно! Что я ненавижу её по сей день и всё равно тогда пошёл её трахать! Потому что ты…Ты…Солнце, ты…Подлая наглая скотина! Ты прав, ты – не друг мне! Ты мне – никто! И я знать тебя не хочу! Больше никогда ко мне не подходи!
Вижу, что смехом начинает заливаться. Но в этом смехе нет ничего настоящего. И всё же мне от него больно. Больнее, чем было. Просто ужасно. Разве можно причинять тому, кого любишь, такую нестерпимую боль?
– А ты что?! С Алёшей своим в тот день сосалась. Хорошо тебе было, блядь?! Хорошо было, когда Гордей волком на Луну выл? Когда таскался за тобой, как придурок, лишь бы до дома целую довести? Ну, что ты молчишь, Лана, поведай мне эту душещипательную историю в эпитетах! Как он тебя трогал? Где? Видимо, только тебе таскаться можно!
– Какой же ты гад!!! – рычу в ответ и просто мечтаю его придушить. – Уууууух, я бы сейчас на тебя кипяток вылила! Ненавижу!
– Так вылей, чего же ты ждёшь? Вон, сзади чайник стоит! Вперед, горячая ты наша! Или ты только парням хуи тушить умеешь?!
– Ах ты сволочь!!! – пытаюсь броситься снова, но он вдруг неожиданно обхватывает мои запястья своими руками и удерживает в воздухе.
– Жарова…Ты меня…З… – цедит сквозь зубы. Смотрит прямо в глаза своими чёрными омутами. Прожигает. – А, знаешь, что…Ты права…Да, я знал. Специально с Трушниковой пошёл. Выебал её. Несколько раз кончил. Яйца пустыми стали, хоть успокоился. Не всем же дано как тебе только мозг ебать, некоторые для удовольствия созданы.
Стоит ему только сказать это, как во мне перемыкает. Слёзы брызжут из глаз. Буквально фонтанируют.
Это…
Так унизительно. Так жестоко и подло.
Мои губы начинают дрожать, я сминаю в кулаке ключ, вырываю дрожащие руки из его захвата и направляюсь прямиком к двери.
Всё. Хватит. Ничего внутри не осталось…
Я выйду отсюда и больше никогда его не увижу…
Глава 1.
Первый раз в первый класс, блядь.
Солнышко (Яр)
Помню, как первые лучи утренней линейки нещадно лупят мне в глаза. Отчаянно стараюсь поймать хоть какую-то тень. Держу в руке огромный букет ярких цветастых отростков, пытаюсь рассмотреть трибуну, с которой доносятся, казалось бы охуеть какие важные, напутствия и наставления, но теперь в глаза лезут только два огромных розовых банта, которые заслоняют собой всё пространство перед моим лицом.
Что это? Зачем так много розового? Нахрена?!
– Привет, – здоровается со мной мальчишка справа. Первый мой добрый друг Ванька Зарецкий, который после третьего класса уйдет в другую школу, и мы станем редко видеться, но ровно до третьего будем не разлей вода. Ну, почти… – Меня Ваня зовут, а тебя?
– Гордей, – пожимаю его ладонь, небрежно толкнув букет в другую руку, чем случайно задеваю спину впереди стоящей девчонки.
– Ай! – вскрикивает так, словно я ей леща вломил, а всего лишь немного цветы об неё помял. Подумаешь, великая беда.
Но она смотрит так, будто убить меня хочет.
– Аккуратнее! – звучит писклявый голос, и девчонка показывает мне язык.
Язык, вашу мать! Это ещё что такое?
То, что мы с ней якобы будем учиться в одном классе под буквой «А» меня ничуть не смущает, я тут же, недолго думая, дёргаю её за один из дурацких каштановых хвостиков, и она вскрикивает, задушено фыркая и оборачиваясь на меня с видом ночной фурии.
– Да я тебя сейчас! – только и успеваю услышать.
Девчонка вцепляется в меня маленькими ручищами и начинает колошматить так, как будто и не девчонка вовсе, а крепкий такой боевой карате-пацан в юбке. Только и успеваю уворачиваться. Не бить же её в самом деле. Ладно за хвост дёрнуть…Но остальное…
Мой букет беспощадно направляется на землю и топчется её лаковыми белоснежными туфельками. Тут и я иду в бой, срывая лямку её рюкзака прямо с хрупкого плеча со свистом.
Она же наваливается на меня следом, дети вокруг кричат. Родители растаскивают нас. Учителя в шоке. Так мы в первый раз срываем школьную линейку.
Сидим у входа в кабинет директора, пока наши родители выясняют отношения внутри, и оба задумчиво глядим в пол, вздыхая.
Я весь грязный. Она тоже, да вдобавок в рваной одежде. Неожиданно одновременно поворачиваем друг к другу головы. Смотрю на неё, а она на меня. Поджимает пухлые губки и не моргает. Я же, кажется, слепну…
– Тебя как зовут, Наруто? – интересуюсь, пытаясь выдохнуть. Не знаю, что со мной вообще такое. Я обычно с девчонками не дружу. Но эта…
– Почему Наруто? – спрашивает и хлопает карими глазками.
– Ниндзя потому что, – смеюсь себе под нос, глядя на неё, и на её лице наконец улыбка появляется.
– Милана…Жарова… – представляется девчонка, на что я мысленно киваю. Галочку ставлю напротив имени. Мне всегда были побоку девчачьи имена. Светы там, Кати, Оли. Пофиг было. А вот это её Милана Жарова в подкорку врезалось. С этого самого момента.
– Гордей Яровой, – отвечаю в ответ и протягиваю ей руку, на что она отворачивается и обиженно фыркает.
– А я и не спрашивала! Плевать мне! Ты – грубый и злой! Я с тобой дружить не буду!
– Ну и ладно. Можешь не дружить. Я всё равно твой рюкзак до дома донесу, – цежу себе под нос, на что она пучит свои глаза, и неожиданно дверь открывается.
Родители выходят оттуда и разочарованно вздыхают. Вроде как и не ругались сильно, но всё равно неприятно. Первая линейка, всё такое.
– Вы извините нас. Больше не повторится, – говорит моя мама, придерживая меня за плечи, а я уже тянусь за порванным рюкзаком Миланки, отлетая в сторону.
Все четверо вдруг смотрят на меня в изумлении, когда я выхватываю из рук девчонки изнахраченную вещь.
– Ты чего…Гордей? – спрашивает мама, а отец приобнимает её за талию и улыбается.
– Ничего, Ленусь. Пусть понесёт. Раз осознал, что сделал. Пусть отвечает, – добавляет он, и её родители вроде как соглашаются, но она снова начинает истерить.
– Нет! Я не хочу, не хочу, чтобы он его нёс! Отдай! – пытается выдернуть у меня из рук, и мы с ней разрываем его по швам окончательно. Твою мать…
У Миланки сразу слёзы ручьём льются. Я же стою как оцепеневший Иванушка-дурачок. И понять не могу.
Так со всеми девчонками тяжело?
Или вот только с этой конкретной…
С розовыми, мать его, бантами???
– Милан, ну ты чего, дочка, – успокаивает её мама. – Дала бы мальчику понести. Вы ведь вроде как перестали уже драться…
– Он – грубый дурак! Я никогда не дам ему нести свой рюкзак, никогда! – выплёвывает обиженно, и пока родители её успокаивают, мои хмурятся, глядя на меня.
А я понять не могу…Что сделал не так?
– Извините ещё раз, – добавляет мама и тащит меня за руку от Миланы и её семьи. Я же кидаю напоследок взгляд и встречаюсь с её. Наглым, беспринципным и вовсе, блядь, не расстроенным.
Манипуляторша. Стоит и зыркает на меня своими карими глазами, стреляя в самое сердце. Вот ведь хитрожопая Жарёха! Точно…Теперь так её и буду называть. Дома мне не хило так попадает из-за её слёз и выходок, но я всё равно хочу подружиться, как упёртый баран…
На следующий день начинаются занятия. Ей вроде как купили новый рюкзак. С какими-то бабочками, сердечками, блядь. Я в прошлый особо не вглядывался, но и тот был каким-то пёстрым, размалеванным.
Я понять до сих пор не могу, как может такая припевочка драться не на жизнь, а на смерть. Это что-то из ряда вон. Оксюмороны, мать их.
Сажусь за третью парту вместе со своим новым товарищем Ваней. А звезда аниме садится на первую. Я в этом конечно ничуть не сомневался. Любительница привлекать внимание.
Не успеваем мы разложить вещи, как к ней вдруг подходит какой-то пухлый противный пацан и буквально выталкивает её с занятого места.
– Я здесь буду сидеть, – твердит свиное рыло, скидывая с парты её тетрадь и пенал прямо на пол, и я не знаю, как это работает. Как неземное притяжение между нами. Я уже с ней одной нитью связан, поэтому недолго думая, прорываюсь вперед и отпихиваю пацана в сторону, заставив плюхнуться на задницу прямо к выкинутой им тетради.
– Тут уже занято, – выплёвываю ему в лицо.
Миланка стоит в оцепенении. Одноклассники скачут как обезьяны. Пацан встает с пола и хватает меня за грудки. Я хватаю его в ответ. Оба стоим лбами друг в друга упираемся. Элементарно бодаемся. И мне не страшно, даже если мы в разных весовых категориях. Если надо, вообще домой весь рваный приду. Пофиг как-то.
Не успеваем начать драться, как раздается звонок и в класс входит учительница. Его от меня тут же метра на два отбрасывает, как кипятком облили.
– Ой, ребята всё хорошо? – спрашивает она, поочередно на нас глядя.
– Да, – отвечаю за нас обоих и поднимаю с пола Миланкины школьные принадлежности.
Она же смотрит на меня так, словно я какой-то ключ к ней подобрал.
Может и так. Щеки все розовые. Глаза горят огнём. Щебечет не своим противным голосом, а приятным:
– Спасибо.
Я молча ухожу за свою парту. Начинается урок…
И с тех самых пор я хожу за ней как приклеенный. Ношу её рюкзак. Дерусь за неё. Защищаю. И просто живу, блядь, только ради того, чтобы Милане Жаровой…моей Жар-птице…Любимой, сука, Жарёхе было хорошо…
В груди огромная дыра размером с Космос, блядь!
Но разве ж, она поверит? Разве послушает? Разве могу я рассчитывать на что-то кроме вот этой сраной дружбы, которую она придумала…
Ебучая френдзона, в рот мне ноги.
Нет…Девочки-ниндзя, они не такие. С ними жёстко надо. Только я так не могу.
Естественно мы с ней срёмся. Да ещё как. Но это всё равно не тот уровень трэша, способный загнать Миланку в угол. Тут ультиматум нужен, а я пока не могу придумать, какой…
В конце девятого класса собираемся после всех экзаменов у Юрчика дома. Я естественно иду туда со своей лучшей подружкой, с которой порознь нас почти никто не видит и пытаюсь сломать выстроенные ею границы. Особенно учитывая то, насколько, блядь, мы оба изменились. Тела уже не детские, в мозгах далеко не ванильная херобора. Мы оба прекрасно понимаем, что реальность прекраснее и отчётливее фильмов. Но пока даже не касаемся друг друга…Всё-таки нам по шестнадцать лет. Ну, ей почти. Через неделю будет, если точнее…А я уже сейчас понимаю, что она мне все жилы выкрутит, нахрен, с мясом до нашего совершеннолетия.
– Жарова, не беси, а. Двигай уже задницей быстрее!
– Я и так иду, что ты меня подгоняешь?! Не терпится пиво своё дурацкое выпить?! – выплёвывает так, будто не сама неделю назад наклюкалась и блевала, пока я держал ей волосы во дворе.
– Пиздец, – выдаю задушено. – Щас на руки тебя закину и донесу. Заебала ковылять. Нахуй такие каблуки надевать, если ходить на них не умеешь!
– Это я-то не умею?! Я тебя щас, Солнышко, по яйцам пробью!
– Ебанись, Жар-птица, знаешь хоть, где они находятся? – быстрее пули подхватываю её на руки, пока она визжит, кричит и дерётся.
– Вымахал, скотина! Яр! Поставь, Солнце! Гордееееей!!! – последнее уже диким хохотом выдаёт, а я кладу ладонь на её задницу. Платье слегка приподнимается. Голый контакт кожей выходит. Кромку трусов её задеваю. Охуеваю от того, как приятно, но виду не подаю. Она тут же от возмущения замолкает и вздрагивает. – Ты…ты…Поставь меня! А ну, поставь!
– Обойдешься. Дотащу, поставлю, – отвечаю и с довольным лицом, придерживая прекрасную окружность моей Жарёхи, пру её до дома Витьки Юрчика.
Только там ставлю на ноги. И она тут же повисает на мне, обвив руками плечи прямо перед входом в дом.
– Порядок? Эй? – держу за подбородок.
– Голова кружится, – твердит она, пока я поправляю её задравшееся платье. – Ты – дурак!
– Всё…Стой нормально, Лана. Не дёргайся.
– Говоришь, как маньяк!
– Не без этого, – опускаюсь на колено и поправляю ремешки на её туфлях. – Тут перекрутились, вот ты и шла как хромая кобыла. – снова касаюсь её голой кожи, и это в вены горючее подливает…Я бы всю жизнь так касался…И не только так… Ноги у неё от ушей. Красивые, стройные, идеальные. Я вообще в принципе никого красивее своей Жаровой не знаю. Просто не встречал ещё никого никогда…Настолько мозги вышибающего. Будто насмерть.
– Я не хромая кобыла, – хнычет она, когда я вновь поднимаюсь к её лицу. Стою и смотрю на неё, как завороженный.
– Ладно… Не хромая…Уговорила, – улыбаюсь, когда она даёт мне ладонью в грудь. Убираю прядку волос ей за ухо. – Красивая ты. – шепчу, и при этом каждая мышца на теле напрягается. Я давно уже не маленький парень. С девяти лет ходил на секции по тхэквондо, в бассейн и играл в футбол. Параллельно занимаясь в тренажёрке, но её взгляд заставляет меня быть перед ней полным лошарой и неудачником…Как это работает?
– А ты как всегда наглый и заносчивый засранец, – гундит она мне под нос. Так и рассматриваем друг друга в темноте улицы. Не хотим даже заходить. Будто не для этого сюда пришли, а просто постоять и посмотреть друг на друга. Да я и не против. Лучшее моё времяпрепровождение.
Не знаю, что меня так подгоняет. Невидимая какая-то сила. Чуть подаюсь вперёд и припадаю к Миланкиным губам своими. И ведь уже целовался. Долбился даже сказал бы. И не раз. Правда ей не рассказывал, но, блядь, с ней получается так робко и неумело, что будто в первый раз, и она вся цепенеет как будто я её ужалил. Замирает передо мной, глаза свои пучит и не моргает, пока голоса сзади не слышатся, и она отлетает от меня в панике, наверное, метра на два точно.