26 суток с тобой

Глава 2.

Знала ли я что такое боль раньше?

Милана (Жар-птица).

Смотрю на то, как Гордей заталкивает язык в рот Трушниковой и выворачиваюсь наизнанку. Меня всю колошматит. Так сильно, что я встать не могу. Не могу убежать, чтобы прекратить это ужаснейшее видение, хотя очень этого хочу. Я будто физически ощущаю этот гадкий поцелуй. Он из меня верёвки вьёт. Уничтожает.

Ещё полчаса назад он просто мазнул по мне своими губами, сказал, что я красивая, а теперь без зазрения совести яростно пихает свои слюни в рот моей подруги... Которая даже не сопротивляется. Все при этом смотрят то на них, то на меня. Видимо, у меня всё на лице написано.

Не в силах скрыть своего унижения всё же встаю и кидаюсь прочь, пока они не закончили.

Выбегаю на прохладную улицу, дверь громко хлопает позади, и я уверенно топаю к воротам, чтобы уйти оттуда прочь.

По щекам текут жгучие слёзы. Не знаю, что при этом чувствую. Кроме, естественно, жуткой боли. Её легко идентифицировать. Ведь она повсюду. Ощущение, что ко мне подключили высоковольтный ток или же, что привязали за ногу и волокут по улице мордой о землю, стирая кожу до мяса. Но…Эту боль я бы выдержала…Я бы кричала и задыхалась, возможно, отключилась от болевого шока. Но выдержала бы… А вот это…

То, что происходит сейчас даже ничем не отключить…Я просто ощущаю себя ничтожеством.

За что он так со мной? За что?

Сзади слышу стремительные чужие шаги. А потом тёплые наглые руки Гордея дёргают меня за плечо, но когда я не останавливаюсь, он и вовсе преграждает мне путь. Сильно хмурится, когда видит, во что превратилось моё лицо.

– Милан... Ты куда? – спрашивает со вздохом.

Я же... Стискиваю челюсть в тиски и издалека вижу, как из дома начинают выходить другие люди, чтобы посмотреть на это представление. Надо же…Имя моё вспомнил… Меня всю трясёт. Дрожь такая сильная, что пробирает до костей. Смотреть на него не могу. Тошно и обидно. Хочется ударить в ответ, да побольнее.

– Знаешь что, Гордей? Пошёл ты! Пошёл ты на хрен! – кидаю ему в лицо, но он не унимается, дёргая меня снова.

– Что я сделал? Это просто игра, да? Просто игра... – в отчаянии говорит он, и я вижу, что мечется. Сам понимает, что ни хрена такие игры ненормальные. Я вдруг нервно посмеиваюсь, хотя внутри зарождается ураган. Смертельная воронка, затягивающая меня внутрь. Меня уже не остановить.

– Игра...? Игра? Сосаться с моей подругой! Это игра?! – у меня всё лицо обдает жаром. Как же я его ненавижу. Боль достигает каких-то катастрофических масштабов.

– Почему я должен оправдываться? Что в этом такого?!

– Может потому что полчаса назад прижимался ко мне своими губами?! Ты вообще уже охуел, Яровой! – выпаливаю и меня элементарно душит. Будто чьи-то руки на горле сомкнулись.

– Тебе один хуй не понравилось, а ей очень даже. Да и мне вкатило! – выплевывает он, а я...

Я со всего размаху бью его по щеке. Оставляю мощную отрезвляющую пощёчину. Впервые в жизни. Моя ладонь резко покрывается огнём, болью исходит, ноет, будто это не я его ударила, а он меня. А он лишь слегка наклоняет голову, но вижу, что находится в таком же ужасе, как и я.

– Ты мне больше не друг! Никогда больше с тобой не заговорю! – кидаю на прощание и убегаю прочь.

Вся в слезах. В отчаянии. Умираю от боли.

Она меня уже знает, как главную свою фанатку. Видимо, вот так мазохизм и проявляется. Ведь даже несмотря на жжение в груди, я мечтаю, чтобы он кинулся вслед за мной.

Однако на протяжении всего пути за собой я никого не наблюдаю, хоть и всё время оборачиваюсь на какие-то шорохи.

Снимаю каблуки по пути, несу туфли в руках.

Вспоминаю, как Гордей касался моих ног, и волком выть готова от этого раздирающего на куски чувства. Голова болит, в висках пульсирует. Я не просто его ненавижу за этот поступок... Я его презираю.

Не успеваю дойти до дома как мне поступает звонок. Я уже думаю, что это он звонит, моё Солнце, мой Яр, но нет. На экране имя Алëнки. А я так на них обоих злюсь, что просто...

Просто...

– Чего тебе?! – выпаливаю со злостью.

– Милан... Ну чего ты обиделась? Это же игра... Да и...

– Что да и?!

– Мне Яр нравится, а ты просто собственничаешь. Всё равно ведь тебе до него! Дела нет как до парня! Чего тогда разводить балаган?!

– Знаешь, что, Алёнушка! Я тебе завтра все волосы выдеру, если увижу, поняла меня?! Гадина такая, лучше никогда ко мне не подходи! Придушу и без глаз оставлю! – сбрасываю трубку, и просто киплю от адской зависимости написать Гордею сообщение.

Но нет. Нет!

Он всё сломал. Он!

Не я!

И никто не имеет права говорить, что я какая там собственница!

Мы с ним десять лет дружим... Дружили!

И так по тупому поступить. Таких гадостей наделать. Сволочь всё-таки Яр! Ненавижу!

Солнце: «Кончай врубать драма квин, Жарëха! Сделаем вид, что ничё не было. Обнулим. Я на изломе. Не руби, а».

Читаю и просто хочу телефон об асфальт размазать. Отвечать и не планирую.

Как бы больно не было…Как бы не хотелось…

Неделю он звонит мне, пишет и приходит вечерами, забрасывая мне в окно мелкие камушки, а я просто игнорирую. Ломает ужасно. Выкручивает. Нереальной силы стоит прекратить общение. Но легче из-за того, что уроков уже нет. Каникулы.

Мы впервые так долго не общаемся за эти десять лет.

Раньше наш максимум был – один день.

И только потому что после ссоры Яр сломал свой телефон. Не специально, но связаться со мной не мог.

А теперь... Я делаю это намеренно.

Хотелось бы мне проникнуть в его душу и все гайки там раскрутить, как он мне сделал. Разбередить раны. Растревожить. Лишить сна и желания радоваться. Каждую ночь мне снится. Каждый раз думаю о них с Алёнкой и пеной исхожусь. Ненавижу!

Только в седьмую ночь,получив от него новое сообщение, решаюсь ответить.

Солнце: «Жар-птица, я не должен был её целовать. Косяк за мной есть. Но семь дней – это слишком. Ты так не считаешь? Не заставляй брать измором. Выйди. Поговорим. Ты мне кино обещала».

Жар-птица: «Я выйду только при одном условии».

Солнце: «Каком?»

Жар-птица: «Ты обещаешь, что больше никогда не будешь ни её, ни меня целовать».

Солнце: «Хорошо».

Жар-птица: «Пообещай».

Солнце: «Обещаю».

Быстро собираюсь, хотя время уже перевалило за полночь. Родители сильно переживали всё это время, потому что всегда говорят, что Гордей слишком сильно на меня влияет. Они убеждены, что нам нужно меньше общаться. Но я не могу. Хотя сама понимаю, что это…Ненормально…

Едва ступаю за порог видящего уже десятый сон дома, как несусь сломя голову к тёмной фигуре, что ждёт меня под окнами моей комнаты. Буквально с разбегу прыгаю на него, повиснув на его плечах, а он ловит, удерживая над землей и прижимая к себе.

– Прости.

– Прости.

Выдыхаем почти одновременно. Чувствую, что он сильнее жмёт к себе. Ладонями проходится по всей спине. И сама безумно к нему тянусь, словно нет ничего важнее в этой жизни. Но так похоже и есть…Иногда мне кажется, что Гордей – моя вторая половина. Вторая часть сердца…Возможно, что в другой жизни, мы были друг другу кем-то сродни матери и ребёнка. Неразрывная связь.

– Я не хотел даже. Хрен знает, что нашло... Мне этот поцелуй даже не понравился... А потом ещё и ляпнул… – он начинает оправдываться, но я резко отсекаю.

– Мне тоже.

И тут между нами возникает горькая тишина. Я только потом понимаю, что он не обо мне говорил, а об Алёнке. Не наш с ним поцелуй имел в виду. Но слово – не воробей... Вылетит – не поймаешь...

Поэтому пространство между нами резко сгущается, и мы с ним снова ищем пути отступления.

– В кино идём? Я бронь уже взял, – он опускает меня на ноги, и я чуть отхожу назад.

– Ммм... А если бы я не вышла? – спрашиваю обиженно.

– Знал, что выйдешь... Чувствовал... Сегодня ретроградный Меркурий, Жарёха в Козероге, – ржёт он, протянув мне руку, а я растягиваю губы.

– Если ещё раз обидишь... Пеняй на себя! – показываю ему кулак. А он лишь улыбается и капитулирует руками.

– Я понял, Жарёха. Ты реально опасная. Без тебя хреново было... Никто не съедал за меня чипсы. Не пачкал помадой одежду. Не воровал мои футболки. Не кусался и не давил прыщи, – в голосе – грусть, в глазах – неумолимая тоска. Но всё это спектакль Солнца. Я знаю, что сейчас он шутит…А я именно это и испытывала без него…

– У тебя давно их нет, не ври! – пихаю его в плечо.

– Один выскочил на днях... Но, возможно, это опухоль... Может, я умираю... – продолжает он наигранно стонать.

– Прекрати. На какой фильм идём?

– На боевичок тебя затащу... Можешь не смотреть. Разрешаю поспать на моём плече...

– Или... – улыбаюсь ему, подмигивая и играя бровями, а он закатывает глаза.

– Ладно... На задний ряд тогда...

– Дааа...

У нас с Солнцем совсем другие общие развлечения и шуточки. Как-то очень давно, когда мы впервые были в кино, я подвернула ногу, и Гордей делал мне массаж весь последующий сеанс, сидя на заднем ряду. У нас это не места для поцелуев... А места для массажа... Я уже привыкла, что он разминает мне икры, лодыжки и так далее. Поэтому и сейчас сижу, наслаждаясь его сильными пальцами на своей икре и чуть выше.

– А когда ты будешь мять мне ноги? – спрашивает лукаво.

– Никогда.

– Нечестно. Тоже хочу массаж...

– Обойдёшься.

– Капец ты наглая, Жарёха... Я скучал эти семь дней. Сильно.

– Не напоминай… Ах, Гордей! – издаю какой-то пошлый ужасный неконтролируемый стон, когда он нажимает на что-то, и все на нас пялятся. Блин...

– Тшшш... Расслабься... – шепчет в ухо. Я тот час же вся покрываюсь мурашками. Не понимаю реакций своего тела на Гордея. Не понимаю и не хочу понимать…Зато он ехидно ухмыляется, глядя на меня весь фильм. Вообще не смотрит на экран, хотя сам же выбрал свой сраный боевик…Но мне всё равно.

Пока сидим, я наслаждаюсь его обществом, потому что мне его не хватало...Сильно-сильно не хватало, будто бы мне часть тела ампутировали. И я знаю, что мы наговорили друг другу очень неприятные вещи, но я не могу его не простить. Потому что он... Мой лучший друг... Он – моё всё...

После мы шумно идём по улице, болтаем и шутим, как раньше, без намека на ссору, пока на мой телефон не приходит сообщение.

Алёнка: «Лана, нравится тебе или нет, но Гордей сказал, что ему понравилось со мной, и он хочет начать встречаться. Как пара».

Открываю, читаю и застываю. Внутри как бритвой полоснули. Сотни тысяч раз по сердцу. Как же это больно... Он замирает прямо во время разговора и смотрит на меня слегка нахмурено. Но будто что-то чувствует. Буквально сразу, как выражение моего лица сменяет тревога и ярость.

– Что случилось? Всё в порядке?

Но я не могу снова накинуться на него. Нет.

Будь нежнее…Будь добрее…Будь…Ему…Всем.

– Да... Гордей, я скучала, – убираю телефон и тут же вновь повисаю на его плечах, уткнувшись носом в грудную клетку. Его запах – мой личный кайф... Мой наркотик. Моя зависимость...

И если они начнут встречаться, я умру...

Она будет так же утыкаться? Нюхать его…

Он будет трогать её...делать ей массаж...

Постоянно целовать... Нет...

Я не знаю, как делить его...

Он же тогда... Он бросит меня... Перестанет общаться...

Будем редко видеться и всё забудем. А я реально не смогу. Я эту неделю кое-как вытерпела.

– Милан, я тоже скучал... Ты только не плачь, ладно? Нытик мой ненаглядный...

– Ты можешь... Можешь... Сегодня со мной переночевать? – наглею я, не выпуская его толстовку из своих рук. Он немного отстраняется. Перехватывает одну из моих рук и, не моргая, кивает. Я вижу, что он вроде как и рад моему предложению, но и что-то не так...

Одновременно...

Не знаю, что это значит...

– Могу... – произносит на одном дыхании.

– Хорошо... Фууууф... Хорошо... Пойдём…

– Пойдём…Но завтра у меня на тебя планы…Тебе ведь шестнадцать исполняется…

– Господи…Я и забыла, представляешь? – спрашиваю, хихикая. С нашей ссорой я выпала из календаря.

– Представляю. Но утром мне нужно уйти за подарком…

Дом. День первый.

– Располагайся. Сразу говорю, что здесь не работают твои правила. Ключ будет в надёжном месте. Если выйдешь, сама знаешь, что будет, – Гордей запускает меня в двухэтажный дом, расположенный в самой гуще леса. Вокруг лишь природа и ни одной живой души.

– Как ты узнал об этом месте? Чей это дом?

– По документам – ничей…Но тут когда-то давно жил дед Ваньки Зарецкого…Знаю я о нём давно. Мы сбегали сюда порой…На попутках добирались… – сообщает Гордей, проходя вглубь.

– Но тут прибрано…Ты бываешь здесь?

– Обычно нет. Ты знаешь все места, где я бываю. А про этот дом я вспомнил недавно…Разгрёб здесь всё. Убрал. Нужно ведь было мне где-то держать свою Рапунцель, чтобы не выделывалась… – говорит так, будто это всё игра какая-то, а не наши с ним жизни. – Если серьёзно... Ты сама требовала этого. Ты сама меня вынудила.

– Не правда!

– Правда! Ты не оставила мне выбора, Милана. Но если хочешь свалить. Если хочешь уйти. Можешь сказать. Я отвезу обратно…Только, Лан. Честно…Мы больше не увидимся. Никогда.

В его голосе столько стали и боли. Не могу его слушать…

Настолько это жестоко по отношению к нам обоим. Настолько неправильно.

– Я поняла, – цежу озлобленно и следую за ним. – Что подумают родители?

– Что мы свалили в закат. Вернёмся – расскажем вместе. Вернёшься одна – соответственно. Я возьму все последствия на себя.

– Ты изменился... С той последней ссоры... Ты злишься сильнее... – давлю ком в горле. Он ведь действительно выглядит злым на меня. Будто ни одна вещь на свете больше не способна исправить этого…Но я ведь не хотела, чтобы так вышло…Не хотела!

– Интересно почему, – выплевывает он, взяв мою спортивную сумку с вещами и тащит её наверх, видимо, в мою спальню.

Я же тупо молча иду за ним. Прекрасно понимаю, о чём он. Ведь вспоминая ту крайнюю точку, из-за которой Гордей привёз нас сюда, меня снова обдаёт жаром...

Две недели назад, ещё до приезда в дом между нами случилось последнее недопонимание.

– Давай так, малыш, я не буду сердиться только если ты прямо ему скажешь, что между вами всё. Только так, Милана, – Гордей сидит возле меня и держит в руках мою ладонь. Его взгляд теплеет, но в голосе всё равно сквозят нотки обиды и злости.

Сколько всего между нами было? Сколько…Бессчётное количество. В порывах забвения порой обнимались так, что крышу срывало. Целовались…Да, было… Спали практически голые друг с другом. Постоянно. И он прав конечно…Друзья так не спят…Нет…Они ничего из этого не делают. Я сама дала волю всему этому. Позволила хаосу поглотить наши отношения. А теперь…

– Гордей, с какой стати?! Только потому что тебе так захотелось? А ничего, что я тоже имею право на личную жизнь! Ты ведь постоянно таскаешься! – вырываю у него из рук свою и повышаю голос. Да. Да! Я кричу на него, потому что его эти манипуляции уже перешли все границы.

– Да, таскаюсь. Именно таскаюсь! Ничего серьёзного у меня ни с кем нет. Я ночую только с тобой! Жру только с тобой! Говорю по душам. Всё делаю с тобой. А ты?! Где ты, блядь, была вчера, пока я тебе весь день звонил?! С ним! С ним! Не со мной! Жарёха, блядь. Шлялась с ним весь, сука, день! Я убить тебя готов голыми руками. Задушить! – он снова хватает меня за руку и дёргает меня на себя таким образом, чтобы я оказалась прижата спиной к его груди. Наши тела соприкасаются. Снова. Его подбородок давит на мой затылок.

– Прекрати, Гордей! Прекрати! – вырываюсь и пытаюсь убежать. – Ты обещал! Обещал соблюдать правила! – задыхаюсь, чувствуя его горячее невыносимое обжигающее тепло.

С тех пор как всё вышло из-под контроля, я запретила ему касаться меня.

Это было правило номер один.

Не касаться друг друга что бы ни произошло...

Но сейчас...

– Жарёха, – обреченно и надрывисто тянет Солнце. – Это всё... Если ты сегодня же его не бросишь... Сейчас. На вечеринке Левакова. Я всё. Между нами всё. Я больше не стану с тобой общаться.

– Не смей ставить мне такие условия! Ты – скотина! – Гордей вдруг вдыхает запах моих волос и отшвыривает меня от себя на метр вперед. – После того, скольких ты перетрогал и перетрахал на моих глазах ты не имеешь никакого права! – кидаюсь обратно к нему и начинаю его колотить. Он обхватывает мои руки, смотрит на меня озлобленным взглядом, шумно дышит. Так, будто сейчас задохнется.

– Я всё сказал, Жарёха! Пиздуй!

– Ненавижу тебя!!! – кидаю ему вслед, но для себя прекрасно понимаю, что Гордей всегда будет оставаться номером один для меня. И если он так говорит, значит, я должна бросить Лёшу, как того требует его сердце.

Но в тот же вечер на вечеринке происходит непоправимое...

Гордей напивается, пока я пытаюсь поговорить с Лёшей о расставании, а он вместо того, чтобы выслушать, нагло и грубо целует меня у лучшего друга на глазах. Я толком и сделать ничего не могу, ведь я намного меньше и слабее. Тогда Яр в остервенении разбивает ему половину лица и уходит с вечеринки с Трушниковой за руку, бросая меня там стоять и плакать, наблюдая за ними.

Так я остаюсь виноватой по всем фронтам, хоть и пыталась сделать именно так, как моё Солнце сказал... Я выполнила его условия, но из-за этого насильственного Лешиного поцелуя он подумал иначе.

А теперь я стою у него за спиной в этом странном доме и покрываюсь иголками от его ультиматумов. От того, что он для нас заготовил, полностью уверенный в том, что между нами с ним однозначно не может быть дружбы.

То, что стрельнуло в его голову настолько глупо и неразумно, что я не берусь это комментировать.

– Твоя комната. Моя за стеной. Когда решишь поговорить на чистоту и наконец сознаться мне, что тоже меня любишь и что мы не можем дружить, знаешь, где меня найти…

– Не дождёшься! – выпаливаю агрессивно. – Мы – друзья! Мы – семья! Кто угодно! Только не пара!

– Это мы ещё посмотрим, Жарëха. Неделя только в моём обществе, и ты сама будешь умолять меня.

– Ага, мечтай! Придурок!

– А ты идиотка.

– Сам идиот!

– Как же, блядь, бесишь. С самого первого дня. Надо было тебе не только рюкзак порвать, но и в унитаз макнуть для профилактики!

– Ах ты говнюк! – снова больно бью его в плечо, он слегка отшатывается от неожиданности. – Сволочь! Яр! Солнце, ты такая сволочь! Я… Я… Даже названия тебе ещё не придумала!

– Нервишки подлечи, ебанько!

– С тобой никакие лечения не помогут! Ты просто мудачелло!

– Кароч. Если набор сомнительных оскорблений кончился, я пошёл на кухню. Захочешь жрать – приходи.

– Я уже хочу... Давай... Давай я нам картошку пожарю, как любим...М? И... Мясо...

Он молчит и смотрит на меня своим фирменным одичалым взглядом. Наконец, полярности сменяются. Он тает.

Боже…Точно тает от моего предложения. Прямо на глазах.

– Идём... Я помогу тебе... Вместе будем готовить, – он тянет мне руку, и я тут же хватаю её, заключая в свою. Наши пальцы переплетаются.

Первый час в этом доме... Первый. А мы уже успели разругаться и помириться.

Что же будет дальше?

Глава 3.

Готовься снимать трусы, девочка-ниндзя

Солнышко (Яр)

Дом. День первый

Кадык судорожно дрожит, когда вспоминаю последнюю нашу готовку вместе. И сейчас, когда мы такие целомудренные и правильные, аж тошно…Ведь в последний раз у неё дома, когда родителей не было, мы устроили такое, о чём нельзя без стояка и думать…

Два месяца назад, как специально решили уединиться…Побыть вдвоём. Поговорить у неё дома и приготовить ужин.

Тогда мне ещё было разрешено её касаться… Тогда она была милосердна к моим яйцам. Или же наоборот. Хрен знает…

Она чистит картошку, я режу мясо. Дело идёт быстро, пока ей не звонит тот самый Алёша. Он-то и становится отправной точкой нашего крайнего эмоционального перепада. Пунктом «А» в нелёгком пути, который нам предстоит пройти.

– Бля, – бросаю нож и психованно иду к двери, едва увидев его имя на экране, а она тут же следует за мной.

– Яр…Ну, Гордей! Я не буду брать, Солнце! – кидает она мне в спину.

– Сука, как он меня бесит, а… Почему мне никто не звонит? – разворачиваюсь и смотрю на неё волком.

– Звонят! Ещё как звонят! У тебя просто всегда беззвучный режим! Ты смотришь в телефон, когда уходишь от меня! Я сто раз это видела!

Блядь…Спалился…Так обычно и делаю. Сотни сообщений потом вижу. Часть вообще не читаю. Девки всё время ими заваливают. Приглашают куда-то, предлагают себя. И на звонки не отвечаю, потому что с ней всё время… Но выпускать пар мне тоже надо. Вот так всю жизнь на холостых не прогоняешь.

А её трогать… Я трогаю конечно, да… Но это не те касания, которых бы мне хотелось. Разумеется, и от них меня мажет. Слишком охуенно её касаться…

Но…

Недостаточно…Чтобы я мог вот так просто отказаться от всего секса в моей жизни, ведь я не железный, а Миланка не моя. Она моей быть не хочет. Прямым текстом отказывается.

Только вот ревнует дичайше. И я понимаю. Сам же ревную бешено. Хотя бы сейчас. Ревную, да. Убить готов, задушить, как Отелло, блядь.

– Это всё равно не то. Ты с ним чё-то мутишь. Я просто трахаюсь. Это, сука, разные вещи! – кидаю ей в лицо, на что она презренно хохочет.

– Фу! Яровой! Значит тебе было бы легче, если бы я с Лёшей просто трахалась!? Ну, ок, учту на будущее, – как только она говорит это, колпак срывает. Абзац.

Меня уже не остановить.

Не знаю, что творится. Вспышка. Хаос. Лютый гнев.

Хватаю её за талию, одним рывком вжимая в себя, и грубо утрамбовываю её жопу на кухонный стол, оказавшись так близко к её лицу, что наши носы соприкасаются. Миланка дрожит. Знает ведь, что провоцирует. Словно специально это делает, зараза.

Что, блядь, за игры? Гордей уже на измене весь. Трясёт меня не хило.

– Я пошутила, – выдавливает она писклявым тоном. – Яр…Я…Правда пошутила…

Мне кажется, у меня глаза красным огнём горят. Я просто чувствую адское жжение в них и потребность в прохладной воде. Ощущение, что мне перцем их натёрли. Как же ненавижу её острый язык…Просто, блядь, свирепо ненавижу.

– Ещё раз такое ляпнешь, я сам тебя выебу. Поняла? – спрашиваю, раздувая ноздри от гнева. Она молчит, как язык проглотила, а я всасываю её нижнюю губу, придавливая податливое тело так близко к себе, что не осознаю, где заканчиваюсь я, а где начинается она. Поэтому мну всё и сразу, без разбора. Не просто трогаю…Нет.

А насыщаюсь.

Милана задушено скулит. Едва может имя моё произнести, пока целую. Пока поглощаю её и лапаю. Да, немного грязно…