Морские волки

IV

Последнее плавание судна «Адмирал»

Дождь лил как из ведра, безжалостный летний дождь. Обгорелые засохшие листья и земля впитывали его в себя с неутолимой жадностью. Небо, с полудня покрытое свинцовыми тучами, сделалось почти таким же темным, как бывает ночью. В воздухе ощущалась расслабляющая тяжесть. Казалось, что ветер дул со всех сторон одновременно, сгибая молодые растения, как прутья, и разбрасывая душистые цветы деревьев.

Сидней Кепль стоял, задумавшись, у окна гостиницы в Дензе, когда пробило пять часов и старая служанка подала на стол чай, последний вечерний чай перед его путешествием в Россию.

Те, кто видел теперь Кепля, говорили, что он очень переменился против того, каким был на берегу Средиземного моря, когда смотрел на жизнь так легко. Его лицо побледнело, около глаз образовались красноватые круги; у него был сильный кашель; одежда лишилась всякой прежней щеголеватости. Такую перемену легко было понять тем, кто знал его внутреннюю жизнь в течение тех месяцев, когда Мессенджер крепко опутывал его своими сетями и пока совершенно не забрал его в свои руки. Это было быстрое падение. Кепль оказался мягким, как глина, в руках человека, обращавшегося с ним, как искусный авантюрист и негодяй. Эта ночь должна была решить его судьбу; ему предстояло расстаться с карьерой, с друзьями и вступить на дорогу опасности, неизвестности и сомнения. Если бы было возможно, он бы вернулся назад, даже теперь, но сеть, опутавшая его, была так плотна, что он не мог освободиться от нее.

Часы на набережной пробили четверть шестого, когда он перестал наблюдать за беспрерывным дождем и механически собрал свой багаж. Он приготовил себе все те вещи, которые брал в подобные поездки. Механически упаковывая их, он каждую минуту ожидал услышать шаги Мессенджера по лестнице и стук в дверь; и действительно, в половине шестого Мессенджер явился – с улыбкой и с необыкновенным румянцем на лице. На нем была короткая черная куртка и легкий макинтош. Поздоровавшись с юношей, вошедший заговорил с необыкновенной быстротой.

– Я вижу, вы готовы?

– Да, – холодно ответил Кепль, – хотя мне сильно хочется не ехать!

Мессенджер злобно взглянул на него, но сдержался и только коротко заметил:

– Я сам был молодым, сам знаю это чувство, хотя давно потерял его. Выпейте-ка стакан коньяку, да подумайте о завтрашнем дне!

– Как раз я об этом и думаю, – отвечал Кепль, – о завтрашнем дне и последующих годах!

Мессенджер засмеялся немного резко, но ничего не сказал, и они пошли на набережную, где их ожидал кэб. Через десять минут они уже ехали по улице королевы Виктории в банк, у дверей которого должны были расстаться. Мессенджер отправлялся в Тильбери, а Кепль – в контору своей фирмы, где должен был встретить своего сослуживца и получить слитки золота. Быстрое «прощай» вырвалось у Мессенджера, когда он соскочил с кэба на мостовую, но снова обернулся, когда Кепль закрывал двери, и проговорил:

– Кстати, когда вы войдете на яхту Кеннера, то найдете там Фишера. Он ничего не знает, конечно, о нашем деле, и мы должны сговориться, что ему сказать, прежде чем встретим его. Вы знаете, что он всему поверит, что вы расскажете!

Кепль не успел ничего ответить на это, так как кэб покатил дальше по направлению Ломбардской улицы. Отсюда Мессенджер направился поспешно в Тильбери и на Южную железную дорогу. В половине восьмого он приехал в док и через пять минут был уже на судне «Адмирал». Здесь на задней палубе не было никого, кроме дрессированной собаки, свернувшейся калачиком около штурвала. Дальше три матроса в клеенчатой одежде были заняты канатом; около них стоял и шкипер. Кесс Робинзон – маленький, с головой, как шар, рыжий, одетый в кожаную куртку и остроконечную шапку; он то и дело ругался на разных языках. Это занятие, по-видимому, так поглотило его внимание, что он не сразу заметил Мессенджера; увидев его, он обнаружил свое дурное расположение духа.

– Вы пришли на судно? – проговорил он вместо приветствия. – Давно пора!

– Что случилось! – спросил Принц. – Вы как будто не в праздничном настроении духа! Не случилось ли чего дурного?

– Случилось, – угрюмо отозвался тот. – Эта проклятая буксировка отчасти испортила дело, кроме того… но я вам после скажу!

Вскоре они сидели уже в маленькой каюте шкипера. Осторожный Робинзон тщательно запер за собою дверь каюты и затем, прихлебывая из бутылки голландский джин, начал.

– Дело в том, что с нашим помощником, Майком Бреннаном, не так легко иметь дело, как я бы хотел. Не то, что он совсем раскусил нас, но он очень хочет знать слишком много. Он на берегу, и я ищу двоих новичков, чтобы напоить его. Если он придет на судно трезвым, то это затруднит наше положение!

– А каковы остальные? – спросил Мессенджер.

– Шесть человек мне известны. Трое новичков – я вчера нанял их в доках; но они на нашей стороне. Затем – трое бывалых людей, которые готовы работать со мною все время, и помощник. Все-таки, должен сказать, это рискованное дело!

Принц закурил большую сигару и в раздумье облокотился на подушки. Он не скрывал от себя, что никогда еще в своей жизни не рисковал так, как в этот раз, и сам едва верил в успех задуманного предприятия. Но отступать было поздно, и потому, приняв беззаботный вид, он воскликнул:

– Ба! Чего беспокоиться? Лучше скажите, есть у вас револьвер?

– У меня? – удивился шкипер. – Огнестрельное оружие не по моей части, да я и не думаю, чтобы оно понадобилось нам!

– Но этот помощник, что нам с ним делать?

– Время покажет! – И шкипер больше ничего не прибавил.

В это время постучался матрос, докладывая о приходе других, и оба сообщника торопливо вышли на палубу.

Прилив был полный. Дождь перестал идти. После грозы наступила великолепная ночь. С доков Тильбери мачты многих кораблей обозначались огнями. А красный солнечный шар бросал свой свет на волны реки и крыши некрасивого города. При этом красном освещении на краю пристани видны были фигуры Сиднея Кепля и его товарища, Артура Конерза, охранявших груз из больших, хорошо упакованных бочонков и запечатанных ящиков, в которых лежало колоссальное богатство. Через десять минут слитки были убраны в кормовую часть судна, и когда клерки закричали стоявшим на берегу Г» Готово! – судно вышло из доков и быстро поплыло по реке. Кесс Робинзон стоял на мостике, у штурвала – матрос Георг Уайт; помощник же капитана, Майк Бреннан, напившись до бесчувствия, спал в своей каюте в передней части судна.

Золото, как было уже сказано, убрано в кормовую часть судна. Большая часть его была в слитках, уложенных в бочонки, меньшая часть – в соверенах,[1] запакованных в обитые железом ящики. Последние, как и бочонки, были сложены в одном и том же помещении. На одном из ящиков сидел Сидней Кепль, одетый в легкий дорожный костюм, в то время как судна проходило мимо Гревзенда и вступало в широкую часть реки. Его товарищ Артур Конерз, неизменно сопровождавший его в подобных случаях, поместился на краю деревянной скамейки капитана. Тут же был и Мессенджер, оживленно разговаривавший, облокотясь на стол под фонарем.

При виде этой группы можно было принять всех со стороны за праздных молодых людей, совершавших приятную морскую прогулку до Флессингена. Да и нигде в другом месте на судне не было видно ни малейшего признака катастрофы, которая потом случилась. До сумерек не произошло ничего важного. Судно прошло мимо маяка Чампан и направилось в открытое море. Наступила ночь, полная случайностей и смертельной опасности.

Когда «Адмирал» находился напротив Ширнеса, Мессенджер поднялся по лестнице, бросив взгляд на Кепля, и подошел к капитану на мостике.

– Ну, – сказал он, – видно ли судно Кеннера?

– Не могу сказать, – пробормотал тот.

– Кеннер никогда не торопится, – с неудовольствием заметил англичанин. – Зажгите фонарь!

Синий свет тотчас же блеснул во мраке, но ему ответили только с северного мыса.

– Он выжидает, – сказал капитан. – Еще нет беды!

Он хотел еще что-то сказать, но остановился, заметив внизу на палубе помощника капитана Майка, стоявшего там и моргавшего от сильного света фонаря. Любопытство придало ему бодрости, и он переводил взгляд от людей, стоящих на мостике, к месту отдаленного сигнала. Бреннан только наполовину протрезвел и не мог еще хорошо соображать. Он пробормотал что, то и скоро снова пошел в свою каюту.

Внимание Мессенджера и капитана снова сосредоточилось на море, где они с минуты на минуту ожидали увидеть яхту Кеннера. На «Адмирале» царила тишина, прерываемая только дежурным у штурвала или звонками в машинном отделении. На небе показалась луна и величественно осветила беловатый Кентский берег и мрачные болота острова Кенвей. На обширном серебристом небосводе не виднелось ни одной тучки. Кругом виднелись огни и неясные очертания различных барок и больших пароходов, а дальше, по направлению к берегам Франции и Бельгии, длинный ряд фонарей, мелькающих, вращающихся и неподвижных, указывал глубокую часть канала, водный путь к громадному городу.

– Он встретит нас в открытом море, – заметил капитан Принцу и велел взять курс прямо в Северное море, вместо того чтобы идти прямо, как требовалось. Эту перемену направления заметили трое матросов и вышли на палубу. Даже механики выглянули из своей двери, как будто предвидя что-то необыкновенное.

Вдруг внизу мостика снова появился Майк Бреннан, на этот раз вооруженный большой железной палкой. Позади его стоял с револьвером Артур Конерз, старший клерк, с видом человека, готового ко всему. Голос помощника, раздававшийся ясно и выразительно, заставил всех обратить внимание на положение «Адмирала».

– Шкипер! – сказал он, вставая ногой на одну ступеньку лестницы и держась за перила. – Я должен вас спросить относительно курса!

При первом звуке этого голоса Робинзон побледнел, но, пересилив свое волнение, резко закричал:

– Майк Бреннан, уже не первый раз вы вмешиваетесь в мои дела! Убирайтесь спать, пока я вас не вытолкал отсюда!

Это оскорбительное замечание взорвало вспыльчивого ирландца, и он, вскочив на лестницу, одним ударом палки сбросил его через кожух в море, куда тот грузно упал, как мешок с камнями. Охваченный жаждой крови, ирландец замахнулся было и на Мессенджера, но, промахнувшись, сам стремглав упал на нижнюю палубу, где в ту же минуту раздался выстрел из револьвера. То выстрелил Конерз, сообразив, что они попали в ловушку. Вслед затем раздались и другие выстрелы. Пули со свистом летали над головами экипажа. Многие лежали около люка, другие бегали по палубе и прятались, где могли. Все это время Кеннер не переставал сильно кричать. Полагая, что Кепль был его сторонником, он бросился к нему и к Мессенджеру на мостик:

– Кепль, ради Бога, стреляй! Здесь убийство, право/ убийство! Мы попали в ловушку, клянусь небом!

Но Кепль не ответил: испуганный, он рыдал на корме. Когда Конерз устал кричать, в него выстрелили из люка, но неудачно. Между тем ошеломленный было сначала своим падением, помощник теперь оправился и бросился со своей полосой на троих из присутствующих; одному он рассек череп, а двое других с воплем попадали в люк. В эту минуту он и Конерз были хозяевами на палубе. Мессенджера, продолжавшего стоять на мостике, они оставили в покое, не соображая, друг он или враг. Но когда Конерзу понадобилось снова зарядить револьвер, Мессенджер быстро соскочил с мостика и неожиданно появился перед ним.

– Слушайте, – сказал он тем особенным, строгим голосом, которым он умел приказывать, – мне кажется, вы довольно сделали для одной ночи. Уберите это!

Конерз повиновался ему, как всегда слабые повинуются сильным, даже в минуту опасности.

– Теперь, – продолжал тот тем же тоном, – идите на корму и не сходите вниз, пока я не позову вас, если вы только не захотите быть убитым!

Конерз, утомленный резней и начиная осознавать происшедшее, послушно спустился вниз. Мессенджер запер за ним дверь каюты и обернулся посмотреть на бледное лицо и дрожащую фигуру Кепля.

– Кепль, я думаю, вы в большом затруднении. Как случилось, что этот дьявол вырвался?

– Он сошел в каюту, когда вы ушли, – пробормотал тот, – и клялся, что застрелит меня, если я пошевелюсь. Потом он, что-то сказал Конерзу и они пошли вместе!

– Я так и думал. Ну, кто-нибудь должен покончить с ним, мешкать нельзя! Я пойду, а вы следуйте за мной!

У Кепля не было особого расположения к этому делу, но он одинаково боялся и остановиться, и идти вперед; он прятался за Мессенджером и шел за ним, как за новым начальником судна. В это время помощник, разбитый и ошеломленный, бросил свою палку и сидел на ящике с балластом. Но при первых тихих звуках шагов он очнулся и вскочил с ужасным криком:

– А, так вы и есть тот негодяй, которого я жду! Дай мне Бог сил! – зарычал он, хватая свое оружие.

Мессенджер легко бы мог покончить с ним выстрелом из револьвера, но побоялся привлечь этим внимание других судов. В это время ирландец сильно ударил его своей полосой по голове. Но удар был слишком большой силы, гладкое железо выскользнуло из его рук, пронеслось над плечом Мессенджера, опустившегося на одно колено, и, не задев его, ударило Сиднея Кепля по лицу так, что кости его черепа затрещали и он мертвым упал на палубу.

На мгновение этот трагический эпизод заставил всех замолчать; помощник дрожал, как от страшного холода, экипаж отстранился от него, как от сумасшедшего. Мессенджер один сохранил присутствие духа и, прежде чем обезоруженный ирландец пришел в себя, ударом кулака свалил его, затем приказал связать, а сам поднялся опять на мостик.

Теперь судно находилось среди многих других «удов, направлявшихся к Шельде и в, Голландию, а Мессенджер еще не был готов к передаче слитков золота на яхту, так как не обладал ловкостью покойного Кесса Робинзона.

Палуба судна была запятнана кровью, а экипаж, парализованный ужасом, попрятался, кто куда. Только штурвальный стоял у колеса, да внизу, у машины, механик-шотландец Алек Джонсон.

– Все ли в исправности внизу, когда настанет время? – сурово спросил он. – Это судно должно исчезнуть через пять минут после того, как мы оставим его!

– Можете положиться на меня, – отвечал шотландец, – оно погрузится, как мешок с камнями, а утром будет туман, который поможет нам скрываться!

Действительно, скоро наступил пасмурный день; холодный, пронизывающий белый туман спустился на суда и скрывал море. Вдруг большая полоса темно-красного цвета, пробившись сквозь туман, рассеяла его – и теперь можно было ясно видеть покрытое пенящимися волнами море. Подбадривающая утренняя свежесть, казалось, призывала к дневной работе. Воздух был чудный, живительный для тех, кто просыпался после долгого сна, но те, кто оставались на судне, были охвачены новым страхом. Когда взошло солнце, оно осветило лицо умершего, лежавшего в том же положении, так что экипаж, выйдя ободренный, отшатнулся. Все боялись дотронуться до него и опустить в море, служащее местом упокоения для умерших. Мессенджер сам понял, что подобное напряжение не может долго продолжаться, и при перемене вахты вдруг приказал направляться прямо к «Семирамиде», хотя риск такого действия был ему очевиден.

Все были в полном восторге от мысли, что освободятся от невыносимого заключения. В одну минуту все ожило. Оставались в бездействии только пятеро из экипажа; один из них был почти мальчик, которого звали Билли и считали полудурком. Помощник, который после драки лежал около люка почти без чувств и связанный, был забыт всеми. Между тем «Адмирала» сразу заметили с «Семирамиды» и начали давать сигналы, а через 10 минут судно подошло к большой яхте. Немедленно принялись за перегрузку золота. Это было сделано очень быстро; затем все поспешили покинуть «Адмирала». «Семирамида» снова дала ход и стала удаляться от покинутого судна.

Теперь все стали ждать крушения его. Но прежде чем это произошло, показалось на мостике судна видение, заставившее побледнеть лица торжествующего экипажа и вызвавшее у всех крики злобы и страха. Это был помощник шкипера, Майк Бреннан, о котором совершенно забыли. Теперь он вдруг показался у колеса и с бешеными проклятиями обрушился на отъезжающих. Там он стоял некоторое время. Вдруг раздался сильный гул как бы от сильного взрыва в машинном отделении, и маленький пароход, накренясь на бок и подняв корму над волнами, через несколько минут погрузился в воду. Вместе с судном исчез и помощник. Но когда он исчезал, раздался голос идиота Билли.

– Я его освободил! Я это сделал! Кто хочет выслушать Билли? Да будут прокляты умные…

Смерть Бреннана произвела сильное впечатление на экипаж «Семирамиды».

Но раздумывать было некогда. Скоро в Лондоне должны были узнать о разбое, и тогда не уйти от погони. Берк велел усилить пары.

V

Три дня спустя

На третий день после гибели «Адмирала» вечером «Семирамида» направилась к Северному морю, держась шотландского берега. Экипаж ее скоро забыл кровавую драму, разыгравшуюся на «Адмирале», и теперь устремил жадные взоры на ящики с драгоценным металлом, загромождавшие большую каюту. Мысли всех вращались только около золота. Соблазн был так велик, что на второй день Георга Уайта, одного из матросов, застали в каюте, старающимся открыть ящик со слитками. Берк приказал немедленно наказать его.

– Вы будете наказаны для примера другим, – проговорил шкипер, когда виновный стоял перед ним, – а если это не поможет, то я застрелю вас!

– Вы не смеете меня трогать, – крикнул тот сердито, – я не подчиняюсь вам!

Матросы, услыхав громкие голоса, собрались вокруг них; многие роптали, защищая Уайта и соглашаясь с ним.

– Вы не смеете его тронуть, – говорили они, – он не ваш, и мы все на его стороне!

Берк посмотрел на них очень спокойно, когда они говорили это, но когда один из них приблизился к нему с угрожающим видом, он вдруг вытащил большой револьвер из своего кармана и ударил подошедшего по голове с такой силой, что тот упал навзничь.

– Ну, – сказал шкипер по-прежнему спокойно, – кто еще сунется ко мне?

Но желающих не оказалось. Все поспешили скрыться, даже Уайт. Однако Берк, заметив это, так схватил его и тряхнул, что у того зубы застучали.

– Ты собираешься идти спать, не правда ли? – сказал он. – А я хочу немного разбудить тебя. Сюда! Привяжите его! Это ведь не казенное судно?! Не так ли? Вы не подписывали никакой бумаги? Ну, тогда я подпишу за вас, даже приложу печать!

Нашлись покорные исполнители его воли – и Уайт был подвергнут 20 ударам кнута. Когда кончили наказание, несчастный лишился чувств, но Берк толкнул его тело ногой, сказав:

– Так ты не подписал, дружище? Ну вот, вместо этого – моя подпись! Думаю, раньше, чем через неделю или две, она не сотрется. Бросьте его на скамью, – приказал он матросам, – а если у него еще будут какие-нибудь претензии, когда он очнется, то я готов выслушать их на тех же условиях!

Жестокость Берка запугала всех присутствующих, заставив на время забыть о всяких опасностях.

Хель Фишер, присутствовавший при наказании, ушел с мрачным лицом. Последние три дня юноша жил как бы во сне, не видя своего друга Принца. Но на четвертый день тот явился к нему и на вопрос Фишера, что тут происходит, объяснил:

– Я могу сообщить вам вкратце, что, во-первых, мы куда-то отправляемся, и это не шуточное плавание, как видите; во-вторых, у нас есть на судне что-то такое, что мы не отдадим дешево, Хель; это – денежный груз!

Он почти прошептал последние слова, и при виде удивления юноши весело засмеялся.

– Да, у Кеннера и у меня важное дело. Мы должны перевезти этот груз в Буэнос-Айрес для людей, которых я не должен называть. Это важное дело, и здешним людям нельзя доверять. Нам, может быть, предстоит борьба, нам будет нужна вся ловкость. Вы должны остаться с нами!

Фишер выслушал неловкую ложь, как школьник, слушающий рассказы моряка. Дело в том, что Мессенджер только что выдумал этот рассказ, чтобы как-нибудь удовлетворить любопытство юноши. К счастью, его ученик так мало знал жизнь, что очевидная нелепость заявления о необыкновенной опасности при перевозке денег в Аргентину не вызвала у него подозрений. Он только думал, что теперь он будет принимать участие в таком хорошем деле, и восторженно ответил.

– Стоять за вас? Конечно! За кого же другого я могу стоять, как не за вас?!

Мессенджер теперь был вполне удовлетворен, что у него есть на судне хоть один честный помощник, и если сказать правду, то он доверял только этому юноше. Кеннер был плут, который каждую минуту мог быть против него; Берк же был забияка, но во всяком случае держащий все дело в своих руках. Англичанину приходилось доверяться только своему уму и надежде благополучно выйти из этого положения.

Таково было положение дел на третий день, оно не изменилось и после полуночи, когда Фишер пришел на палубу принять дежурство. Было решено, что каждый из участников будет дежурить по очереди наверху лестницы перед входом в каюту, чтобы кто-нибудь из экипажа не соблазнился золотом. Эту обязанность юноша добросовестно разделял с другими. Никто из них не раздевался с первого часа бегства; каждый держал револьвер, Фишеру тоже дали пистолет с наказом стрелять в каждого, кто попытается войти в общую каюту без уважительной причины. А чтобы он не мог колебаться точно исполнить приказание, Мессенджер и Кеннер в его дежурство спали ближе к лестнице, чем обычно.

Юноша был настороже. Полное спокойствие царило на судне. Наступил четвертый день. На северо-западе показались буруны.

На море началось сильное волнение, вследствие чего палуба носовой части заливалась водой. Ночь была очень темная; громадные тучи покрывали небо, и в первые два часа вахты не было луны.

Холод пронизывал до костей, и Фишер дрожал, с трудом удерживаясь от желания завалиться куда-нибудь, где потеплее. Берк спал в это время, а на его месте на мостике находился его помощник, худой и очень скромный человек по имени Паркер.

Раза два, когда юноша в темноте ходил взад и вперед, ему показалось, что кто-то еще двигается на палубе около него. Но его нервы были и без того расстроены, а скрип каната и завывание бушующего моря еще более раздражали их, и он думал, что это ему только кажется.

Когда пробило на вахте два часа, мрак ночи усилился, ветер тоже, и движение яхты стало более неправильным. Юноша прислонился к перилам, ведущим в люк, и задумался.

Вдруг, случайно посмотрев вниз, на палубу, он увидел, что внизу копошится какая-то фигура. Он выхватил свой револьвер. Но человек этот встал и схватил Фишера за руку.

– Не трогайте Билли, – пробормотал он, – ведь вы не застрелите Билли? Они зарежут вас сейчас, всех вас, Билли знает, он видит их!

Удивленный юноша не знал, на что решиться, поднимать ли тревогу или нет. Но в это время 20 фигур, большею частью вооруженных ножами и железными полосами, а трое с револьверами, выбрались кошачьей походкой из середины палубы на корму.