Протокол Лехи Два Шарфа

Глава 1. Протокол утра. Фантик.

Первый пояс. Шерстяной, темно-серый, шириной четыре с половиной сантиметра. Пряжка – тусклый металл, язычок с мелкими зазубринами. Алексей Ясный затянул его на привычное отверстие, третье от края. Давление возникло ровно там, где и должно было – не на ребрах, не на тазовых костях, а в промежутке между ними, на уровне семи сантиметров ниже пупка, где мышечный корсет был наиболее податлив для равномерного распределения нагрузки. Давление было постоянной величиной, Р, которую он узнавал с первого микросекунды. Это была первая константа утра.

Второй пояс. Стеганый, синтепон внутри, хлопковая ткань снаружи, салатового цвета, выцветшего до грязно-болотного. Застежка – широкая липучка, чья мелкая колючая часть уже начала терять агрессивность, оставляя на мягкой части меньше ворсинок, чем полгода назад. Он наложил его поверх первого, сместив ровно на ширину трех пальцев вправо, чтобы пряжки не соприкасались и не создавали локальной точки избыточного давления. Это была вторая константа.

Температура в квартире, измеренная ртутным термометром на кухне десять минут назад: +21 по Цельсию. Температура за окном, согласно прогнозу в газете «Рабочий путь», лежавшей на столе в прихожей: -8, ветер северо-восточный, 4 м/с, возможен снег. Логический анализ условий среды предполагал следующий набор одежды: термобелье, один свитер средней плотности, куртка зимняя, шапка, перчатки, шарф. Но логика была лишь одним из процессов. Протокол – был операционной системой.

Протокол «Одевание. Зимняя модификация» был инициирован 12 марта 1993 года в 07:45. С тех пор, независимо от фактической температуры, влажности и силы ветра, под верхней одеждой должны были находиться: два пояса, два шарфа. Причина не подлежала обсуждению или анализу. Она была аксиомой. Аксиома не требовала доказательств, она требовала исполнения.

Первый шарф. Темно-серый, акрил, длина 170 см, ширина 30. Без бахромы. Он обернул его вокруг шеи два полных оборота. Ткань слегка потертая, на ощупь напоминала сухую кожу ящерицы. Концы он заправил под уже надетую куртку, чтобы они не болтались и не могли за что-нибудь зацепиться.

Второй шарф. Синий с выцветшими бордовыми полосками, шерсть 80%, акрил 20%. Более грубый, колючий. На одном конце – незаметный дырявый участок, результат встречи с гвоздем на скамейке год назад. Он наложил его поверх первого. Теперь концы оказались снаружи. Он взял их в руки, сравнил длину. Левый был короче на приблизительно полтора сантиметра. Он потянул за правый, выровнял. Теперь разница не превышала двух миллиметров – допустимая погрешность. Он отпустил концы. Они легли параллельными линиями на груди.

Только тогда он поднял глаза к зеркалу в прихожей. Оно было старым, с потускневшей амальгамой по краям, отчего отражение в центре казалось неестественно ярким, выдранным из реальности. В этом ярком прямоугольнике висело его лицо. Бледная, почти фарфоровая кожа, на которой утренний свет из окна выявлял малейшие неровности – крошечный шрам над бровью, расширенные поры на крыльях носа. Волосы – темно-каштановые, прямые, подстриженные ровной челкой, которая заканчивалась ровно на линии бровей. Глаза серые. Но их цвет был не главным. Главным был фокус. Они смотрели не на отражение, не в себя. Они смотрели сквозь. Сквозь зеркало, сквозь стену за ней, сквозь слои штукатурки, кирпича и уличного воздуха. Они были сенсорами, настроенными на прием данных, а не на отдачу сигналов. Он не оценивал свой вид. Он проводил визуальную проверку системы на соответствие протоколу.

Он отвернулся от зеркала. Его взгляд скользнул по прихожей, фиксируя, но не осмысливая: коричневый линолеум с потертой дорожкой до двери, вешалку с единственным пальто, полку, где лежали ключи, кошелек и сложенный в квадрат проездной. Все на своих местах. Шум – нулевой. Можно выдвигаться.

Смоленск за дверью подъезда встретил его не картинкой, а совокупностью физических параметров. Первым был холод. Он ударил не просто по коже, а конкретно по лбу, скулам и подбородку, участкам с минимальной жировой прослойкой. Воздух имел температуру, ощутимо более низкую, чем в подъезде, и плотность, которая делала его вязким, почти осязаемым. Вторым – свет. Январьский, рассеянный тяжелым одеялом облаков, он был лишен тепла, только яркость. Он падал на снег, и снег, не белый, а грязно-серый, утрамбованный, покрытый рябью следов и полосами от шин, отражал его тускло, без бликов, как матовое стекло. Третьим – звук. Негромкий, низкочастотный гул города: далекий рокот двигателя, скрип снега под чьими-то сапогами вдали, приглушенные голоса из открытой форточки на втором этаже. И запах. Четвертым – запах. Сложная смесь: сладковатая гарь от печных труб частного сектора, резкая нота выхлопных газов, кисловатый оттенок мокрой шерсти (прошла женщина с собачкой) и под ним всем – стойкий, промороженный запах земли и камня, фундаментальный запах зимы в городе, который старше этой зимы на сотни лет.

Алексей сделал первый шаг. Его походка не была неуклюжей в смысле отсутствия координации. Она была неэкономной. Он ставил ногу прямо, с пятки на носок, с чрезмерным, ненужным подъемом колена. Длина шага – постоянная, около восьмидесяти сантиметров. Корпус не раскачивался для амортизации, оставался прямым, как столб. Руки двигались в противофазу ногам с малой амплитудой. Он не обходил лужицы талого снега, покрытые тонким ледком. Он наступал прямо в них, и хруст льда под подошвой был еще одним четким, предсказуемым тактильным и звуковым сигналом. Хорошо.

На пути к остановке «Улица Багратиона» он прошел мимо пяти человек. Женщина с тележкой-«кравчучкой», нагруженной сетками с картошкой. Ее дыхание вырывалось частым паром. Мужчина, скребущий скребком лед с лобового стекла «девятки». Звук металла по стеклу – визгливый, неприятный. Двое подростков, толкающих друг друга, их голоса – перекрывающие друг друга потоки нечленораздельных восклицаний и смеха. Старуха у подъезда, смотрящая куда-то в пространство. Он видел их всех с четкостью видеокамеры, но его мозг не ставил на них меток «сосед», «незнакомец», «угроза» или «безразлично». Они были движущимися объектами в поле зрения, частью фоновой активности среды. Их взгляды, если они на него падали, не регистрировались. Зрительный контакт – это обмен сигналами. Его система не была настроена на двусторонний обмен в случайном режиме.

Остановка. Бетонный павильон с разбитым стеклом в одной из рам. Внутри и вокруг – семь человеческих фигур. Расстояние между ними варьировалось от полуметра до двух. Алексей провел молниеносный расчет средней дистанции, добавил к ней пятнадцать процентов на личный комфорт и занял позицию в метре и двадцати сантиметрах от ближайшего человека – мужчины в синей куртке, смотрящего на часы. Он встал, поставил ноги на ширине плеч для устойчивости, опустил руки вдоль тела. Портфель из кожзама, черный, с потертостями на углах, висел в правой руке. Он не прислонился к стене павильона, не переминался с ноги на ногу, не пытался заглянуть вдаль, ожидая автобус. Он смотрел прямо перед собой на табличку с номером маршрута. Синие цифры «17» на желтом фоне. Краска слезала по краям. Его внутренний хронометр был запущен. Согласно расписанию, висевшему здесь же, но на него он уже не смотрел (расписание было загружено в память), автобус должен был прибыть через интервал от семи до двенадцати минут, зависящий от заторов на перекрестке улиц Кирова и Ленина. Среднее время в пути до пункта назначения – Институт повышения квалификации – составляло двадцать две минуты. Плюс-минус три минуты на погрешность.

Он ждал. Его сознание не блуждало. Оно находилось в состоянии низкоуровневого мониторинга: отслеживание времени, периферийное наблюдение за движением в поле зрения, анализ фонового шума на предмет сигнала – шума двигателя нужного типа. Мыслей в человеческом понимании – цепочек образов, воспоминаний, планов – не возникало. Был четкий, освещенный белым светом пульт управления с готовыми показаниями. Ожидание. Ожидание. Ожидание.

В это время, в пустой аудитории №14 на третьем этаже здания бывшего НИИ электронных приборов, пахло не электроникой, а пылью, старой краской и тлением бумаги. Воздух был спертым, несмотря на сквозняк из щели в раме. За длинным преподавательским столом, на котором лежала стопка папок, сидели двое мужчин. Они курили «Яву», не торопясь, растягивая время до начала формальности.

Первый – Игорь Васильевич Морозов, организатор курсов. Мужчина пятидесяти с небольшим, в добротном, но сильно потертом на локтях и воротнике пальсе серого цвета. Под пальсе – свитер с высоким воротником. Лицо интеллигентное, усталое, с глубокими складками от носа ко рту и тяжелыми веками. Глаза смотрели с привычной, врачебной отстраненностью, в которой, однако, проглядывало разочарование, прошедшее стадию горечи и превратившееся в нечто плоское, бытовое. Он держал сигарету небрежно, мизинец чуть оттопырен.

Второй – его приятель, зашедший случайно, от нечего делать в слякотное утро. Помоложе, лет сорока пяти, в дубленке из рыжеватого овчинного меха, уже лоснящейся на сгибах рук. На голове – кепка-«восьмиклинка». Лицо широкое, обветренное, с постоянной полуулыбкой человека, который давно решил, что мир – дурное место, но в котором можно устроиться с относительным комфортом. Он поставил на пол кейс из черного дерматина с поцарапанными уголками.

– Ну как, контора твоя? – спросил Дубленка, выпуская колечко дыма, которое поплыло к потолку и растеклось по трещине в штукатурке.

– Держимся, – отозвался Морозов, не отрывая взгляда от окна, за которым копошился серый, низкий город. Голос у него был глуховатый, с легкой хрипотцой – от курения, от усталости, от всего сразу. – Предпринимательство, блин. Букварь для взрослых. С одной стороны – халтура, с другой – надо как-то жить. А тут вот последний поток дожевываю. Через полчаса придут, вручу им бумажки – и конец цирку.

– Что это за курсы такие на частного детектива, на девять месяцев? – Дубленка фыркнул, стряхивая пепел на бетонный пол. – Разве ж тут научишь? Это ж, я слышал, или ментовский стаж нужен, или лицензия МВД. Твоя бумажка что, лицензию дает?

Морозов медленно повернул к нему голову. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой радости.

– Дает. Дает право повесить ее в рамку над диваном и говорить гостям: «Вот, когда-то учился». Можно. Я же не дурак, я программу составлял. Напихал туда документы законодательства РФ, Уголовный кодекс, всякие подзаконные акты. Несколько методик – наружное наблюдение, опрос, как фотографировать незаметно. Статей из журналов «Милиция» и «Человек и закон» надергал. Книг по теме – от классической «Криминалистики» до мемуаров каких-то сыщиков. Даже Шерлока Холмса с ними читал, для антуража. Чтобы пахло нафталином и романтикой.

– И у кого спросом пользуется? – Дубленка протянул слово «спросом», скептически растягивая губы.

Морозов взял еще одну затяжку, долго выдыхал, глядя на сизый, медленно тающий дым.

– Контингент… специфический. Подростки, которые «Крепкого орешка» насмотрелись и думают, что частный детектив – это когда ты в кожанке, с «вальтером» и разговариваешь сквозь зубы. Люди в возрасте, которым не сидится на пенсии, хотят почувствовать себя нужными, «в теме». Домохозяйки, что сериалов на REN TV наглотались про маньяков и следователей-ясновидящих. Мечтатели. Каждому – по фантику. Блестящему. Красивому.

Он замолчал, прищурясь. Потом, словно решившись, повернулся к приятелю полностью.

– Но есть один такой… Алексей Ясный. Двадцать лет. С ним – отдельная история. Я, между прочим, дипломированный психиатр, понимаешь? Первая специальность. И могу сказать тебе профессионально: у него классический синдром Аспергера. И, по всей видимости, так называемый савантизм.

– Это как «Человек дождя»? – в голосе Дубленки прозвучал неподдельный, почти детский интерес.

– В какой-то степени. Только у Дастина Хофмана там математический гений был. А у этого – в области памяти и аналитического раскладывания по полочкам. Информацию ест большими ложками. За эти девять месяцев он проглотил всю программу – все эти кодексы, методики, статьи – и может тебе сейчас процитировать любой абзац дословно. С номером страницы. Память феноминальная. Абсолютная. Он как… звукозаписывающее устройство в плоти. Включаешь – и он тебе выдает лекцию, которую слышал полгода назад, без единой ошибки.

– И что, гений получается?

– Почти гениальность, да. Но с чудовищной ограниченностью. Он ни в какую не может в контекст. Понимаешь? Слова для него – это просто слова. Значения, зафиксированные в словаре. Он не слышит, что имеется в виду. Сказать ему «да я тебя в трех соснах запутаю» – он искренне начнет искать хвойную посадку и пытаться понять, как в ней можно запутать человека. Шутки, сарказм, ирония – для него это как статический шум в эфире. Белый шум, который надо отфильтровать, чтобы добраться до «полезного сигнала». А обмануть… его обмануть проще, чем ребенка. Ребенок хоть чувствует подвох на каком-то животном уровне, интуиция срабатывает. А у него – чистая, стерильная логическая схема. Подсунешь ему ложную посылку – он выведет из нее безупречный, с точки зрения формальной логики, и абсолютно неверный в реальности вывод. Мир для него – это огромная, сложная, но неполная инструкция. И кто-то злой вырвал оттуда половину страниц, где как раз объяснялось, что такое «имеется в виду», «подразумевается» и «понимается без слов».

– И зачем ему твой сертификат? С такими-то данными…

– Мечтает. Искренне, до дрожи в пальцах. Уверен, что станет частным детективом и будет бороться со злом. В юридический институт его, понятное дело, не взяли – медкомиссия сразу все увидела. Он так и сказал: «Приняли за душевно больного». А он себя таковым не считает. Он нашел меня. И верит. Верит, что этот кусок бумаги с печатью, которую я за сто рублей в киоске за углом сделал, – это ключ. Код доступа.

– Жалко пацана, – пробормотал Дубленка, глядя в пол.

– Не говори, – Морозов потушил окурок в стеклянной пепельнице, сделанной из банки от горчицы. – Мир сломает его за неделю. Или он, не дай бог, попытается сделать что-то по инструкциям из тех книг… Но мой сертификат… – Он махнул рукой, широким, усталым жестом. – Да, фантик. Блестящая обертка от конфеты, которую никто никогда не делал. Конфеты внутри нет. Не было и не будет. Но иногда, понимаешь, только фантик и остается. От всей конфеты. Пусть хоть порадуется блеску.

В коридоре послышались шаги, приглушенные голоса. Дверь в аудиторию скрипнула. Вошли первые слушатели – пожилая женщина в синем берете и с авоськой, и двое щегловатых парней в куртках, стилизованных под косухи, с неприязненно оглядывающие обшарпанные стены. Мужчины за столом моментально замолчали. Морозов откашлялся, стряхнул пепел с пальто, его лицо застыло в маске делового, слегка отчужденного внимания. Приятель отодвинулся чуть в сторону, сделав вид, что изучает огнетушитель в углу.

Через пять минут, ровно в десять ноль-ноль, пришел и Алексей. Он вошел не как другие – не заглядывая, не смущаясь. Дверь открылась полностью, и он переступил порог своим характерным, размашистым, будто преодолевающим невидимые препятствия шагом. Он был упакован в свою многослойную экипировку: объемная куртка синего цвета, два шарфа – серый и синий с полосками – лежали на груди параллельными линиями. В правой руке – черный потертый портфель. Он не оглядел помещение. Его взгляд, прямой и не мигающий, сразу нашел Морозова за столом и зафиксировался на нем, как луч целеуказателя. Он прошел к первому ряду кресел, отодвинул одно с тихим скрипом, сел. Портфель поставил на колени, положил на него ладони сверху. Сидел неподвижно, спина прямая, взгляд прикован к источнику сертификатов. Он не смотрел на соседей, не перешептывался, не ерзал. Он ожидал. Система находилась в режиме готовности к приему артефакта.

Когда все собрались – человек двенадцать разного возраста и вида – Морозов встал. Он произнес несколько коротких, заученных, как мантра, фраз о завершении плодотворного курса, о приобретенных знаниях, которые, несомненно, пригодятся в жизни, пожелал всем успехов и удачи. Его голос звучал ровно, профессионально-нейтрально, без следов недавнего разговора о фантиках. Затем он взял первую папку с края стопки, открыл список.

Началось вручение. Он вызывал по фамилиям. «Семенова Мария Ивановна». Женщина в берете подошла, получила папку, пожала протянутую руку, что-то прошептала, улыбнулась натянутой улыбкой. «Кузнецов Артем». Один из парней в косухе забрал свой документ, уже листая его, с полупрезрительным интересом. Процедура шла быстро, ритуально.

– Ясный Алексей.

Алексей поднялся. Его движение было не резким, а точным, как движение механизма. Он подошел к столу, остановился на расстоянии вытянутой руки. Морозов протянул ему папку – такую же, как всем, из серого картона, с тисненой надписью «Сертификат».

– Поздравляю, Алексей, – сказал Морозов. И в этот момент, на долю секунды, его врачебная маска дрогнула. В глазах, обычно отстраненных, вспыхнула сложная, мгновенная смесь: что-то вроде профессионального любопытства к феномену, тень сожаления, тяжелая капля цинизма и, может быть, самая крошечная искорка чего-то, что почти походило на вину. Все это пронеслось и погасло.

– Спасибо, – произнес Алексей. Его голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо модуляций, которые могли бы передать радость, волнение или благодарность. Это был голосовой сигнал подтверждения приема.

Он взял папку. Не открыл ее, не заглянул внутрь. Он развернулся и тем же четким шагом вернулся на свое место. Сесть. Положить портфель на соседнее кресло. Открыть папку. Внутри лежал лист бумаги формата А4, довольно плотный, с водяными знаками. Вверху – герб России (неточный, с размытыми деталями). Посередине – красивым, но стандартным шрифтом набранный текст о прохождении курса. Внизу – подпись Морозова и круглая печать с текстом «Частное образовательное учреждение «Феникс». Печать была сочной, фиолетовой, немного смазанной на одном краю. Он посмотрел на нее несколько секунд, затем на подпись. Потом аккуратно, не сгибая, вернул лист в папку, закрыл ее. Положил папку в портфель. Застегнул молнию на портфеле. Положил портфель обратно на колени. Сложил руки сверху. И снова уставился в пространство перед собой, ожидая, когда Морозов объявит окончание мероприятия. Он не улыбался. Не обменивался взглядами с соседом. Не вздыхал с облегчением. Его лицо было маской абсолютной концентрации на текущем процессе. Процесс «Получение сертификата» был завершен успешно. Артефакт помещен в хранилище. Система готова к переходу к следующему пункту распорядка дня.

Для человека в потертом пальсе за столом это был фантик. Блестящая пустышка. Для системы «Алексей Ясный», сидящей на стуле с прямым позвоночником и руками, сложенными на черном портфеле, это был материальный токен, подтверждающий смену статуса в внутренней базе данных. Из студента в детектива. Логика не требовала эмоций. Она требовала перехода к следующему действию. Следующее действие было запланировано на 14:00. Объект: майор милиции Игнатьев. Местоположение: РУВД Заднепровского района. Алексей ждал сигнала к окончанию текущего сеанса, чтобы начать движение по заданным координатам.

Глава 2. Майор и протокол диалога

Следующий пункт расписания. Координаты: РУВД Заднепровского района, кабинет 214. Объект контакта: майор милиции Игнатьев Алексей Петрович. Основание для контакта: отчет о завершении подготовительного этапа и согласование плана основного этапа операции. Алексей выдвинулся из здания института ровно в 10:35. Предполагаемое время в пути пешком – 28 минут с учетом средней скорости 5 км/ч и трех регулируемых переходов. Он двигался по улице Бакунина, переходящей в улицу Кирова.

Смоленск в районе полудня представлял собой среду с повышенной плотностью сигналов. Движение транспорта – более интенсивное, хаотичное. Грузовики с грохотом перекатывались по трамвайным рельсам, утопленным в асфальт. «Газели» с затемненными стеклами резко перестраивались, не включая поворотников. Пешеходный поток стал гуще, люди двигались встречными курсами, создавая турбулентные потоки. Алексей корректировал свой маршрут, не замедляясь, обходя объекты по предсказуемым траекториям: женщина с коляской свернет к магазину, двое мужчин остановятся поговорить у подъезда. Он не смотрел им в лица, его взгляд был направлен на три-четыре метра перед собой, анализируя пространство как навигатор.

На углу улицы Кирова и переулка Паркового находился сквер. Вернее, то, что от него осталось: пять голых, корявых лип, скамейки с облупившейся краской и засыпанная снегом, утоптанная до состояния асфальта клумба. Здесь плотность пешеходов снижалась. Алексей, проходя мимо последней скамейки, зафиксировал периферийным зрением аномалию.

У фонарного столба стоял мужчина. Пожилой, лет семидесяти, в длинном, до пят, драном ватнике темно-зеленого цвета, перевязанном по талии веревкой. На голове – шапка-ушанка с оторванным одним ухом. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, усы и борода седые, спутанные. Он стоял, покачиваясь на месте, и что-то бормотал себе под нос, глядя в пространство. Это был Игорь.

На тротуаре, в десяти метрах от него, мальчик лет семи лепил из грязного снега бесформенную крепость. Игорь перестал качаться. Его взгляд, мутный и расфокусированный, медленно пополз в сторону ребенка. Он сделал шаг от столба. Еще шаг. Его рука в обтрепанной варежке поднялась, палец вытянулся, указывая на мальчика. Бормотание стало громче, превратилось в неразборчивые, но настойчивые звуки, приглашающие к контакту.

Из подъезда ближайшего дома выскочила женщина, мать. Лицо ее, обычное, усталое, исказилось мгновенной гримасой чистого, животного страха. Она не закричала. Она метнулась к сыну с такой скоростью, что подбила ком снега. Схватила ребенка за капюшон куртки, дернула на себя так, что он чуть не упал.

– Ты что?! – ее шепот был громче крика, сдавленный, сиплый. – Никогда! Никогда не приближайся к этому мужчине! Слышишь? Никогда!

Мальчик, испуганный больше ее тоном, чем непонятной угрозой, кивнул, широко раскрыв глаза. Женщина бросила быстрый, полный ненависти и отвращения взгляд на Игоря, который замер в своем движении, и, крепко сжимая руку сына, почти побежала прочь, увлекая его за собой.

Игорь опустил руку. Он постоял секунду, потом медленно повернулся и, бормоча, направился обратно к своему фонарному столбу, пошатываясь.

Алексей наблюдал эту сцену. Его мозг зафиксировал последовательность событий: Объект А (старый мужчина) предпринял попытку вербального контакта с Объектом Б (ребенок). Объект В (взрослая женщина, предположительно мать Объекта Б) прервала контакт, удалила Объект Б из зоны взаимодействия, сопроводив действие вербальной инструкцией запретительного характера и выраженной негативной эмоциональной окраской. Основание для ее действий осталось неясным. Объект А не проявил признаков агрессии, только намерение к коммуникации.

Обычный человек, вероятно, продолжил бы путь. Для Алексея возник информационный пробел. Запрет без объяснения причины нарушал логическую последовательность. Он свернул с основной траектории и направился к фонарному столбу, сократив шаг за два метра до объекта.

– Здравствуйте, – произнес он ровным голосом, останавливаясь на дистанции полутора метров. – Вы хотели о чем-то сообщить тому ребенку?

Игорь медленно поднял голову. Его глаза, водянисто-голубые, с желтоватыми белками, сфокусировались на Алексее с трудом. В них не было ни злобы, ни безумия в классическом понимании. Была глубокая, выжженная пустота, в которой плавали осколки мыслей.

– С Новым годом! – вдруг выпалил Игорь громко, неожиданно звонко. Его голос был хриплым, но сильным.

Алексей моргнул. Календарная дата была 6 января. Новогодние праздники, согласно общепринятому календарю, длились до 7 января. Констатация факта была корректна, хотя и не несла новой информации.

– Да, – подтвердил Алексей. – С Новым годом.

Игорь фыркнул, и из его горла вырвался звук, похожий на сухой кашель или смех.

– Новее видали.

– Новее, чем этот, еще не был, – констатировал Алексей, следуя формальной логике. Следующий календарный год наступит через 359 дней.

– Был, был! – оживился Игорь, тыча пальцем в воздух перед носом Алексея. – Тебя тогда просто еще не было. Ну, и меня тоже. Много-много лет назад был самый-самый новый год. Остальные все… подражатели просто. Пальчики оближешь.