Еврейка из Шато-Тромпетт

VI

Шевалье де Ториньи не просто мастерски владел шпагой, но и в некотором роде слыл профессиональным дуэлянтом. Дрался с радостью и удовольствием, да еще и проявлял великодушие, по тем временам весьма редкое. Единственным уроком, который он обычно преподавал противникам, был незначительный удар в руку или чуть ниже плеча.

Однако на этот раз шевалье взъярился не на шутку. Рауль де Блоссак бросил ему вызов дерзко, хладнокровно и без видимой на то причины. Однако де Ториньи уже догадался, что в лице этого молодого человека, совершенно ему не знакомого, встретил серьезного врага.

Почему?

На этот вопрос он ответить пока бы не смог, хотя ему было отчетливо ясно, что от юнца надо избавиться любой ценой, позабыв о всякой пощаде.

Вступив в схватку, шевалье сразу понял, что противник вполне достоин его самого.

Сей мелкий провинциальный дворянчик, впервые приехавший в столицу Гаскони, демонстрировал не только храбрость, но и изумительную ловкость в искусстве владения клинком.

Умелая защита, грамотные выпады, стремительные контратаки, гибкая и легкая кисть, – всего этого у него было в достатке.

Шевалье, у которого, по всей видимости, имелось множество других дел, хотел поскорее закончить, а не развлекаться элегантными пассами и бряцаньем стали, пытаясь прощупать противника.

Он с ходу бросился в атаку. Его первые удары Рауль отбил, не переходя в наступление. Все больше теряя хладнокровие, шевалье то и дело прибегал к своим секретным приемам, но Рауль их с завидным постоянством парировал.

– Черт бы тебя побрал! – в конечном счете гневно воскликнул шевалье. – Да что же я никак не могу прикончить этого сопляка?

И нанес сокрушительный удар.

Но его клинок провалился в пустоту. Рауль увернулся, отскочив в сторону. С уст шевалье сорвалось новое проклятие. Губы молодого человека расплылись в улыбке.

Этот смех окончательно поверг де Ториньи в отчаяние.

Он ринулся на врага со злобой, все больше и больше заполонявшей его душу.

– Сударь, – с прежней улыбкой сказал ему Рауль, – хотя я и не имею чести вас знать, убивать вас мне будет весьма досадно.

– Мы еще посмотрим кто кого! – заорал вне себя шевалье.

– Да погодите вы! – продолжал Рауль. – Не исключено, что нам удастся договориться…

– Каким это образом?

– Если вы соблаговолите дать мне слово вернуться к себе и двое суток не высовывать из дома носу, я с удовольствием откажусь от намерения пустить вам кровь.

Красавица-еврейка Сара

– Презренный хвастун! – возопил шевалье, вкладывая в выпады все свое искусство, но все равно не в состоянии дотянуться до Рауля.

– Более того, чтобы пощадить ваше самолюбие, я даже позволю вам проткнуть мне плечо.

– И по какой надобности мне, по-вашему, запираться в собственном доме?

– Это я сохраню в тайне.

– Ага! – воскликнул шевалье, никак не в состоянии справиться с гневом. – Я, кажется, догадываюсь…

– В самом деле?

– Вы знаете испанский?

– Немного.

– И на постоялом дворе подслушали мой разговор?

– Вполне возможно.

– Надо полагать, вы друг графа Жоржа де Блоссака, к которому я не питаю ничего кроме ненависти?

– Это мой кузен.

– Что вы говорите! – ухмыльнулся шевалье де Ториньи. – Теперь мне все ясно.

И в неописуемой злобе бросился на Рауля, который отбил и этот выпад, все больше успокаиваясь по мере того, как в груди противника нарастала ярость.

– Сударь, – сказал молодой человек, – вы дворянин и офицер короля…

– Вам-то что за дело?

– Тем не менее, вы встали на прескверную стезю и выбрали для себя ремесло шпиона…

– Да вы меня оскорбляете! – проревел шевалье.

– Раз уж у нас в руках оружие, я имею на это полное право.

Шевалье вновь сделал стремительный выпад, но его клинок, как и в прошлый раз, снова ушел в пустоту.

Одновременно с этим он оступился, потерял равновесие и не успел даже подняться, как ему в грудь уперся кончик шпаги Рауля.

– Сударь, – произнес молодой человек, – вы, полагаю, мертвец, ну или почти. Самое время дать мне клятву, на которой я настаиваю.

– Никогда! – в бешенстве отрезал шевалье.

Рауль отпрыгнул назад.

– Ну что ж! – ответил он. – Потом не говорите, что я не проявил к вам великодушия!

Затем встал в защитную позицию и добавил:

– Продолжим, сударь!

Схватка возобновилась еще ожесточеннее прежнего, с той лишь разницей, что Рауль теперь не просто защищался, но и энергично нападал.

– Сами напросились! – повторял он. – Сами!

Через две минуты его шпага на всю длину вошла в грудь месье де Ториньи.

Шевалье рухнул бесформенной кучей.

– Браво! – прошептал граф де Коарасс.

Секундант со стороны шевалье бросился вперед и склонился над раненым. Тот открыл глаза, уже подернутые поволокой смерти, посмотрел на него и сказал:

– Ты ведь отомстишь за меня, правда?

И испустил дух.

– Мой юный друг, – молвил граф де Коарасс, вместе с Раулем отходя от ручья, – вы вели себя как настоящий храбрец, но при этом впутались в весьма грязное дело.

– Полноте! – ответил Рауль. – Да и потом, как знать…

С этими словами он зашагал обратно по улице Аржантье.

– Как! – сказал ему Коарасс. – Вы посмеете возвратиться на постоялый двор «Единорог»?

– А почему бы и нет?

– Но через каких-то десять минут туда толпой сбегутся друзья шевалье, которого вы только что убили…

– Ну так что ж! Я окажу им достойный прием!

– Интендант вполне может вас арестовать.

– А разве его племянник нам не друг? – с тонкой улыбкой на губах спросил Рауль.

Граф де Коарасс оглушительно захохотал и ответил:

– Как же вы молоды и наивны!

– Почему? Что вы хотите этим сказать?

– Что интенданту наш приятель, скорее всего, седьмая вода на киселе и он его знать не знает. Хотя ручаться я ни в чем не стану.

– А история с китом?

– Чистой воды вымысел, мой юный друг!

– А случай с подсвечником?

Так как героем необыкновенного сражения, в котором массивный серебряный канделябр совершил целый ряд доблестных подвигов, был сам де Коарасс, удар пришелся не в бровь, а в глаз. Однако графа это совсем не рассердило.

– Мой замечательный друг, – молвил он, – вижу, вы совершенно не в курсе наших обычаев и нравов.

– О чем это вы?

– У нас в Бордо, в порту рядом с Бакаланом, чуть в сторонке от Шартрона, есть одно местечко под названием «Краснобайские колкости».

– И что оно собой представляет?

– Погожими зимними деньками мы греемся там на солнышке, глядя как одни суда заходят в порт, а другие его покидают. В этих «Краснобайских колкостях» мы собираемся с двенадцати дня до четырех пополудни. Говорят все по очереди, каждый рассказывает свою историю, но никто не смеется – и это очень даже умно.

– Правда ваша. – согласился Рауль. – Поэтому чтобы выпутаться из скверной истории, в которую я влип, вместо нашего друга, племянника интенданта, мне придется искать другого покровителя.

– У вас в Бордо есть знакомые?

– Да, я знаю одного человека.

– Скажите на милость!

– Который, как мне говорили, пользуется некоторым влиянием.

– Как его зовут?

– Это мой двоюродный брат Жорж де Блоссак.

Услышав это имя, граф де Коарасс поклонился.

– Однако! – сказал он. – Да ваш кузен почти что наместник провинции.

– Благодаря дамам! – ответил Рауль.

– Смею надеяться, – продолжал граф де Коарасс, переходя на вкрадчивый тон и не скупясь на комплименты, – что вы, как малый самый славный, не откажете мне в незначительной услуге.

– С превеликим удовольствием, если это, конечно, в моих силах.

– Представьте меня господину Жоржу де Блоссаку.

Рауль улыбнулся.

– Я хочу попросить его о небольшом одолжении, – продолжал граф де Коарасс.

Вот так, за разговором, они вышли на угол улицы Аржантье и в то же мгновение увидели галантного господина в плаще, накинутом на плечо с поистине кастильской грацией, который величественно шествовал, никому не уступая дорогу и демонстрируя уверенность птицы высокого полета.

– Полагаю, это ваш кузен. – молвил граф и обнажил голову, когда их разделяло еще целых десять шагов.

Завидев Рауля, господин ринулся вперед, подбежал к молодому человеку, обнял его и сказал:

– Я видел тебя еще совсем ребенком, но твое лицо совсем не изменилось. Здравствуй, мой маленький Рауль, здравствуй, дитя мое!

И снова заключил его в объятия. Наружности господин Жорж де Блоссак был самой что ни на есть значительной. Отвечая взаимностью на его горячие излияния чувств, Рауль без труда узнал в нем того портового грузчика, который прошлой ночью пробрался в комнату красавицы-еврейки.

– Но откуда ты? – продолжал тот. – Получив письмо с указанием искать тебя на постоялом дворе «Единорог», я являюсь туда, но мне сообщают, что ты ушел в компании трех человек.

– Совершенно верно, мой дорогой кузен, – ответил Рауль, взял приятеля за руку и добавил: – С вашего милостивого соизволенья, разрешите представить вам моего доброго друга графа де Коарасса.

Жорж де Блоссак окинул гасконца взглядом, не лишенным толики презрения.

Тот без конца кланялся, каждый раз все ниже и ниже.

– Господин граф, – наконец молвил он, – смиреннейше прошу принять мои поздравления.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Вашего кузена!

– Вот как! – воскликнул Жорж де Блоссак, снова переводя взгляд на Рауля.

– Он только что дрался на дуэли как лев, – добавил граф.

– Дрался! – закричал Жорж.

– Да, сударь.

– Но с кем?

– С шевалье де Ториньи.

Жорж де Блоссак нахмурил лоб.

– Но Рауль, друг мой… – произнес он, усиленно напуская на себя суровость, но на деле излучая одну только теплоту. – Вы ведь только-только приехали.

– Полно вам! – сказал де Коарасс. – Чувствительность к обидам у нас у всех в крови…

– Надеюсь, – продолжал Жорж де Блоссак, – все обошлось хорошо?

– Ха! – опять молвил де Коарасс. – Лучше и мечтать нечего!

– Беды никакой не приключилось?

– Э-э-э… – протянул Рауль.

– Рауль, дитя мое! – воскликнул Жорж, покрываясь бледностью. – Вы что, ранили шевалье?

– Нет, мой дорогой кузен, я его убил.

Из груди графа Жоржа вырвался крик.

– Боже мой! Несчастный, что вы наделали?

– А я говорил вам, что это дело скверное, – произнес де Коарасс.

– Мой дорогой кузен, – продолжал Рауль, никоим образом не теряя хладнокровия, – мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз. Вы позволите, граф?

– Конечно, конечно. – ответил тот и без затей отошел в сторонку.

– Я убил шевалье де Ториньи, – сказал Рауль Жоржу де Блоссаку, – и признаю, что это большое зло, но сделал это, дабы предотвратить зло еще большее.

– Вот как? – спросил Жорж, глядя на него.

– Шевалье, как и я, жил в «Единороге».

– В самом деле? – спросил Жорж. – И что из этого?

– На его беду, но на счастье одного близкого мне человека, шевалье изъяснялся на испанском языке, который я хорошо понимаю.

– И что же он говорил?

– Что некая дама, какая-то маркиза…

Жорж де Блоссак вздрогнул.

– Продолжайте, – молвил он.

– Что некая маркиза поручила ему следить за одним домом на улице Аржантье…

У Жоржа де Блоссака побледнело лицо.

– И к тому же велела навести справки о некоей барке, которую каждый день кто-то тихонько отвязывает у подножия крепостной стены Шато-Тромпетт.

Жоржа де Блоссака пробила нервная дрожь.

– Это правда? – спросил он. – Он что, так и сказал, этот шевалье?

– Ну да.

– И что было дальше?

– А так как персона, за которой он намеревался следить…

– Он ее назвал?

– Вне всяких сомнений.

– Продолжай, продолжай! – сдавленным голосом прошептал Жорж.

– Э-э-э… Я из-за пустяка затеял с ним ссору и убил на дуэли.

Жорж де Блоссак обнял молодого человека и сказал:

– Милое мое дитя! Теперь ты мне не просто кузен, но кровный брат на всю жизнь до самой смерти!

Затем знаком велел графу де Коарассу подойти.

– Это вы, сударь, выступили секундантом у моего кузена? – спросил он.

– Совершенно верно, господин граф.

– Позвольте мне вас за это поблагодарить.

И протянул ему руку. Потом обратился к Раулю и добавил:

– Сейчас пойдем на постоялый двор и заберем твои пожитки. Поселишься в Шато-Тромпетт.

– Однако… – подумал граф де Коарасс. – Вот она, моя прекрасная возможность пробить себе дорогу в свет. О чем бы таком его попросить?

И почесал ухо.

VII

Наступила ночь, одновременно темная и светлая, когда луна прячется за горизонт и синее, отливающее чернотой южное небо усеивают мириады золотистых звезд.

Свои спокойные, глубокие воды несла Гаронна, лишь тихо плескаясь у форштевней бесчисленных судов, стоявших на якоре в порту.

Бордо искрился огнями.

Если река хранила молчание, то в городе, напротив, царило шумное оживление.

По уличным мостовым с грохотом катили экипажи, увозя в Шато-Тромпетт дам и господ.

Там давал бал сановный и могущественный мессир Камю де Милвиль, интендант провинции и назначенный в город королем наместник.

На этот светский раут был приглашен весь цвет Гиени и ее блистательной столицы Бордо.

По такому случаю Шато-Тромпетт, обычно промозглый и унылый, превратился в один большой праздничный салон.

Танцевали где только можно – в залах и парках, на освещенных венецианскими фонариками террасах и в огромных оранжереях, обращенных в зимние сады.

Бал объявили костюмированным, вменив дамам в обязанность явиться в черных полумасках.

Барка, которую каждый день кто-то тихонько отвязывал у подножия крепостной стены…

До ужина, когда всем было позволено предстать в своем истинном обличьи, щеголять с открытыми лицами разрешалось только мужчинам.

Среди дам, которых кавалеры силились угадать под маскарадными костюмами, выделялась одна особа, порхавшая из зала в зал и переходившая от одной кучки собравшихся к другой, время от времени шепча знатным вельможам на ушко несколько слов.

– Но кто эта очаровательная пастушка? – спросил, наконец, маркиз де Босежур, первый магистрат города Бордо, а по совместительству муж той обольстительной и могущественной маркизы, благосклонность которой была тайным символом поистине королевской власти.

Персонаж, к которому обратился маркиз, – не кто иной, как королевский интендант мессир Камю де Невиль, – в ответ захохотал.

– Как! – воскликнул он. – Вы ее даже не узнали?

– Конечно нет.

– Бедный! Это же ваша жена!

– Вы с ума сошли! – возразил маркиз.

– Клянусь чем угодно, что это она и есть.

– Я бы с вами, пожалуй, даже согласился, потому как осанка у нее почти точь-в-точь как у нее.

– Еще бы!

– Но у меня, увы, имеется доказательство обратного.

– Помилуйте!

– Имею с прискорбием сообщить вам, мой дорогой королевский интендант, что маркиза не соблаговолила почтить ваши салоны своим присутствием!

– Не может быть!

– Это, мой друг, чистая правда.

– Ваша супруга здесь. – заявил интендант, пожимая плечами. – Это та самая очаровательная пастушка с напудренными волосами и кружевной маской на лице, которая горячит всем кровь своими несравненными плечиками.

– Друг мой, повторяю вам, моя жена осталась дома! Мне, черт возьми, это доподлинно известно!

– Каким образом, позвольте полюбопытствовать?

– Она слегла.

– Полно вам!

– Да-да, ее одолела страшная мигрень.

– С вашего позволения, я вам не верю.

– Да клянусь вам, она осталась дома, обложив голову компрессами.

– Ну так что же? Вы за порог и она тотчас о них забыла.

– Ваши слова, друг мой, полный вздор.

– Вздор-то вздор, но сущая правда. После вашего отъезда она позвонила горничной и велела ее одеть.

А так как маркиз с самым недоверчивым видом качал головой, интендант тут же добавил:

– Друг мой! Бьюсь об заклад на сотню луидоров, что эта очаровательная пастушка и ваша жена одно и то же лицо.

– Хм! – нерешительно протянул маркиз.

Потом отошел от де Невиля и отправился на поиски пастушки, только что покинувшей зал, где они меж собой беседовали.

Таинственная дама не танцевала, лишь по-прежнему переходила от одной группки к другой, будто кого-то искала.

Пока, наконец, не увидела знатного молодого вельможу, который стоял, прислонившись спиной к украшенному цветами и мхом каминному переплету, по виду совершенно чуждый этому праздничному буйству, в конечном итоге приобретшему всеобщий характер.

– Здравствуйте, граф, – сказала она, подходя прямо к нему.

Дворянин вздрогнул.

– Вижу, Филипп, вы меня узнали, – добавила пастушка.

Граф Филипп де Блоссак, потому как это был он, склонился перед ней в поклоне.

– Я сейчас возьму вас под руку и мы отсюда уйдем, – молвила повелительным тоном пастушка, – здесь просто невыносимо.

С новым поклоном граф подставил ей локоток.

Из зала, в котором произошла эта встреча, вела в парк высокая, застекленная дверь.

Переступив ее порог, Филипп де Блоссак и пастушка оказались на свежем воздухе.

– Куда направимся, мадам?

– Как куда? – ответила она. – Да хотя бы вон туда!

И показала на уголок парка, погруженный во мрак, в то время как остальную его часть заливал свет.

Не высказав никаких возражений, Филипп повел ее под сень нескольких высоких деревьев к утопавшей в зелени скамье.

Пока они шли, пастушка не произнесла ни слова, Филипп де Блоссак к ее молчанию отнесся с совершеннейшим почтением.

Но стоило им оказаться в этом уголке одним, как дама сорвала маску и сказала:

– Филипп, выслушайте меня…

Ее голос звучал взволнованно, на лице отражалось огромное возбуждение.

– Говорите, сударыня, – ответил он.

– Я заболела, слегла в постель и мучилась ужасными болями… – продолжала она. – Но все равно пересилила себя и приехала.

– Сударыня!

– Приехала единственно ради вас! Только ради вас и больше никого!

– Вы с ума сошли, Элен! – ответил Филипп де Броссак, стараясь говорить ласково, хотя в голосе его не чувствовалось ничего, кроме нетерпения.

– Да, вы совершенно правы, я действительно сошла с ума.

Вновь стало тихо. Через несколько мгновений она повела разговор далее:

– Да, я сошла с ума, потому что люблю вас… А еще потому что вы меня больше не любите!

– Элен!

– Да-да! – продолжала она. – Я все знаю. Вы меня обожали, но потом вас это утомило…

– Но… Ангел мой…

– Только не смеете этого признать! – не без иронии добавила она.

– Я люблю вас так же, как раньше!

Она не ответила.

Опять повисло молчание, на этот раз продлившееся немного дольше.

Судя по виду, Филипп де Блоссак терзался мукой.

– Вы меня больше не любите… – решилась, наконец, вновь заговорить пастушка. – только делаете вид… что ж, грамотная позиция…

– Но мадам!

– И верная с точки зрения политики.

– Элен!

– Во-первых, вам известно, что маркиза де Босежур пользуется определенным влиянием, причем не только в Бордо.

– Как вам не стыдно, мадам! – воскликнул Филипп, явно задетый за живое. – Как вам в голову могло придти, что моя любовь столь корыстна?

– К тому же, – довела она до конца свою мысль, – вы наверняка любите другую и при этом боитесь моей мести.

– Довольно! – закричал он. – Это уже чересчур!

И гневно топнул ногой.

– Совершенно с вами согласна! – иронично ответила она.

– В своей необузданной ревности, которой даже названия нет, вы дошли до того, что посчитали меня негодяем!

– Нет.

– И трусом!

Эти слова граф произнес глухим, преисполненным ненависти голосом, но ничуть ее этим не обескуражил.

– Филипп, друг мой, – ответила она, – я ведь уже сказала, что приехала сюда только ради вас, никто другой мне не нужен.

– Пусть так, – сказал он, – но почему вы не пожелали меня принимать, когда я явился с визитом в ваш дом на аллеях Любви.

– Мне нездоровилось.

– В самом деле? Думаю, не настолько, чтобы меня не принять, раз уж…

– Раз уж несколько часов спустя приехала сюда? Вы это хотите сказать?

– Да, именно так?

– Несколько часов назад я ненавидела вас лютой ненавистью.

– Ничуть в этом не сомневаюсь!

– Но теперь чувствую, что все еще люблю вас…

– И между ненавистью и любовью вы выкроили часок для ревности? – с язвительным смехом спросил Филипп де Блоссак.

Она ответила новым вздохом, полнившимся яростью, и добавила:

– Филипп, я решила в последний раз с вами поговорить.

– Слушаю вас, сударыня.

Как видим, против фразы «в последний раз» Филипп де Блоссак протестовать не стал.

– Я любила вас, – продолжала она, – и люблю до сих пор. Любила страстно, до безумия, сделала вас королем Бордо, разделила с вами свою тайную, безграничную власть, и даже совершила ради вас преступление.

– Преступление! – воскликнул Филипп.

– Чтобы обрести свободу и стать вашей рабыней.

– Вы с ума сошли! – повторил граф.

– Я все еще люблю вас, – продолжала она, – только теперь к этому чувству примешивается и ненависть.

– Для любви довольно необычно! – засмеялся он.

– Я догадываюсь, даже чувствую, что у меня появилась соперница!

Граф пожал плечами.

– Это не выдумка, она существует на самом деле! – молвила она.

– И где же именно? – спросил граф.

– Это вы знаете не хуже меня.

– Вот что я действительно знаю, так это то, что вы теряете голову, только и всего.

– Филипп!

– Ну вот что! – воскликнул Филипп в новом приступе гнева. – Раз уж вы хотите от меня объяснений, я к вашим услугам. По-вашему, у вас появилась соперница?

– Да.

– Я понимаю, кого вы имеете в виду.

– Неужели!

– Одну несчастную дочь еврейского народа, которую вы подвергли гонениям только за то, что на одном из праздников я выступил в роли ее кавалера.

– Потому что полюбили ее!

– Вам-то откуда об этом знать? Этой несчастной пришлось уехать из Бордо, спасаясь от вашего гнева, дабы вы не погубили ее дядюшку, старого Самуэля.

– Вы полагаете?