Последнее дело Холмса

2

Следы на песке

В этом мире не важно, сколько вы сделали. Самое главное – суметь убедить людей, что вы сделали много.

Веспер Дандас, как я уже говорил, была привлекательная женщина: не красавица, но в избытке наделена той чувственностью, которой так щедро одарены многие женщины и так скудно – англичанки. По словам мадам Ауслендер, ей было тридцать девять лет, однако бронзовая кожа оставалась свежей и упругой; белокурые волосы средней длины, стального оттенка глаза, – увидев их вблизи, я убедился, что они дымчато-серые. Немного напоминала Джин Артур, с которой я в 1943 году снимался в «Установлении личности», хотя та, разумеется, была гораздо красивей.

Она была совершенно раздавлена, ошеломлена трагедией. Глаза покраснели от слез, подбородок дрожал, когда она отвечала на наши вопросы, а их то и дело приходилось повторять, потому что она плохо соображала и могла думать лишь о постигшем ее несчастье, которое пока еще не в силах была осознать в полной мере. И наши слова доходили до нее с трудом. Мы с доктором беседовали с ней в библиотеке, где вдоль стен тянулись полки с книгами и переплетенные подшивки журналов, а в центре стоял стол, за которым в современных креслах мы и сидели. Окно выходило в сад. Мадам Ауслендер вместе с Малербой и Фокса отправилась объяснять другим постояльцам, что произошло.

Медленно и терпеливо мы восстанавливали картину недавних событий. Веспер Дандас и Эдит Мендер путешествовали вот уже три месяца, совершая нечто вроде классического grand tour[15]: из Монте-Карло – в Венецию, а оттуда на Корфу, собираясь летом посетить Грецию. Они подружились в Париже, где и познакомились, оказавшись рядом на лестнице Лувра, перед статуей Ники Самофракийской. Две одинокие англичанки, странствующие по Европе, – все как в романах Генри Джеймса. И, само собой разумеется, мгновенно понравившиеся друг другу.

– У нее только что завершился неудачный роман, – объясняла Веспер Дандас. – И она была свободна. И пребывала в одиночестве и в праздности. И с довольно скудными средствами. Я же приехала в Париж, чтобы решить кое-какие дела по наследству моего мужа, скончавшегося несколько недель назад.

– Примите мои соболезнования, – сказал я. – По случаю его кончины.

Впервые ее серые глаза задержались на мне. До этой минуты она как будто не понимала, кто перед ней. А сейчас кивнула и просветлела лицом, узнавая.

– Аневризма аорты. Наш брак продлился всего полгода.

– О-о, это ужасно… – как полагается, отозвался я.

– И я осталась совсем одна… и Эдит тоже. Мы очень быстро нашли общий язык, прониклись друг к другу симпатией, и однажды вечером, за ужином в «Гран-Вефуре», я предложила ей стать моей спутницей. Замысел состоял в том, чтобы поездить по свету, как-то устроить наши жизни, а потом поселиться на севере Италии, где моему покойному супругу принадлежит дом. Она с восторгом согласилась. И так вот мы оказались здесь.

– А что вам известно о ее неудачном романе?

Я заметил, что она колеблется, то ли стесняясь, то ли не решаясь сказать правду. Но вот тряхнула головой, словно признаваясь в чем-то таком, что предпочла бы отрицать.

– Поначалу я знала очень немного. Но постепенно, мало-помалу Эдит стала доверять мне… открыла мне сердце… Ну, до известных пределов.

– Что она из себя представляла?

Веспер задумалась на миг.

– Она была хорошо образованна, с большими способностями к математике… В ранней юности попробовала свои силы на сцене, но успеха не добилась. Когда началась война, записалась в Женские вспомогательные части Королевских ВВС. Вышла замуж за летчика, который был сбит над Германией и погиб, а потом несколько лет работала машинисткой и счетоводом в отеле «Клифтонвилль» в Кромере. Пока не встретила еще одного мужчину. Иностранца.

– Так это за ним она приехала в Париж?

– Судя по ее рассказам, он был очень привлекателен, из породы тех, из-за кого женщины теряют голову, но с кем жить невозможно. Дело кончилось скверно, и она оказалась в чужом городе в одиночестве и без средств. Наша встреча была для нее подарком судьбы.

Мы с Карабином внимательно слушали, но она замолчала.

– Это все? – спросил я.

– В основном.

– И вы считаете, что это приключение оставило в ней глубокий след?

– Простите, я не…

И осеклась, смешавшись. Потом как будто поняла, о чем идет речь, так что нам не пришлось ничего разъяснять.

– Поначалу да, но потом она сумела превозмочь себя. И в последнее время даже не упоминала его.

– А как его звали, не помните?

– Она никогда не говорила. Называла его неизменно «он».

– Он иностранец, вы сказали?

– Да.

– А по национальности кто? – осведомился Карабин.

– Она не говорила, но мне почему-то кажется – испанец или итальянец. – Она окинула нас неуверенным взглядом. – Но ведь это не имеет никакого отношения к произошедшему несчастью?

– Вероятнее всего, не имеет.

– Эдит была в упоении от нашего путешествия и от предстоящей поездки в Грецию. Постоянно читала путеводители и книги про Античность, про богов и героев. А перспектива жить в Италии приводила ее просто в восторг.

Веспер замолчала, задумавшись о чем-то. Потом снова качнула головой:

– Ее гибель – это какая-то бессмыслица.

Мы с доктором многозначительно переглянулись.

– Вам не казалось в последние дни, что она как-то подавлена? – спросил Карабин.

– Нет, нисколько.

– Чем-то огорчена, опечалена?

Веспер порывисто подалась к нему, словно ее возмутили его неуместные слова:

– Если речь о том, не предвещало ли что-нибудь ее самоубийства, ответ будет – нет! Решительное нет! И потом… она ведь даже не оставила записки.

– Случается, что самоубийца не оставляет записки.

– Она бы оставила! Адресованную мне, по крайней мере.

– Можете ли вы как-то объяснить, почему ваша подруга приняла такое ужасное решение?

– Нет у меня никакого объяснения. И я непрестанно думаю об этом. – Она заломила руки, силясь побороть растерянность и объясниться откровенно. – Никакого, уверяю вас… До последней минуты она оставалась жизнерадостна… Она строила планы. Ей казалось, что черные дни ушли навсегда. У нее было прекрасное чувство юмора: мы часто хохотали над ее наблюдениями и шуточками.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Вчера вечером. После ужина она предложила мне прогуляться до пляжа, но у меня болела голова. Мы поднялись в наш номер, потом она ушла, а я приняла аспирин и заснула. Спала долго, а утром очень удивилась, увидев, что ее постель не смята. Никаких следов ее присутствия. А потом… Ну… Что было потом – вы знаете.

– И больше вы ее не видели?

– Говорю же – нет.

Я прислушивался к разговору, не вмешиваясь. Не шевелясь, сидел чуть в стороне, положив ногу на ногу, а правую руку свесив с подлокотника. И слушал очень внимательно.

– А не знаете ли – кто-нибудь сопровождал ее на этой последней прогулке?

– Не знаю. Во всяком случае, она мне ничего не сказала.

– Может быть, она скрыла это от вас?

По тому, как резко Веспер выпрямилась, я понял, что мой вопрос явно ее задел:

– Разумеется, нет! Как вы можете спрашивать такое? У нас не было тайн друг от друга.

Я достал свою жестянку с маленькими сигарами, подался вперед и предложил ей одну. Она качнула головой.

– А если я закурю, вам не будет мешать дым?

– Нисколько.

Я сунул сигарку в рот, щелкнул зажигалкой и прикурил.

– Позвольте вам задать вопрос деликатного свойства… Вы позволите?

– Позволю.

Я медленно выпустил струйку дыма, выигрывая время.

– Не состояла ли ваша подруга в особых отношениях с кем-нибудь в этом отеле?

– Простите… – Она заморгала в растерянности. – Я не понимаю.

– Я имею в виду, не было ли у нее…

И не договорил. Она поняла смысл вопроса и, как мне показалось, покраснела.

– А-а… Господи, нет, конечно.

– Вы уверены? – не отставал я. – Вы ни разу за те три дня, что провели здесь, в отеле, не видели, чтобы она с кем-нибудь разговаривала?

Она ненадолго задумалась:

– Наверно, были какие-то разговоры… Обычные. Краткие и вежливые, само собой разумеется. Не более того. Поймите, мы – англичанки за границей.

– Понимаю.

– Общительность – не самая сильная наша сторона.

– Понятно… – Я взглянул на Карабина, а потом снова на нее. – Это все?

Она снова задумалась. И вдруг вскинула брови:

– Вот разве что этот греческий мальчик… Спирос…

– Официант? – удивился я.

– Да.

– И что же вы можете нам рассказать о нем?

– Да ничего особенного, пожалуй… Он красивый паренек, и Эдит как-то раз это отметила. Он улыбался нам, а она ему в ответ. Ну, вы знаете, как это бывает.

– И далеко ли зашло?

– Ну что вы… Все было в рамках приличия. Невинное кокетство. Я думаю, он привык улыбаться всем постояльцам в возрасте от семи до семидесяти лет.

– И ваша подруга отзывалась на эти улыбки?

– Немного. Но это было совсем не всерьез. Когда он обслуживал нас, она толкала меня под столом ногой. Мы посмеивались, шутили – но не более того.

– Как вы думаете, могла ли она встречаться с ним на пляже?

Она дернулась, как от удара:

– Нет! Это решительно исключено! Она никогда не позволяла себе подобных вольностей.

Я поставил локти на поручни кресла, уперся в сплетенные пальцы подбородком, над которым вился дымок моей сигары.

– Как вы сами считаете – ваша подруга покончила с собой?

– Простите… – Она взглянула на меня с удивлением. – Вы меня запутали. Она висела на балке, не так ли? По крайней мере, мне так сказали.

Я плавно кивнул:

– Так оно и было. Я спрашиваю – уверены ли вы, что она повесилась добровольно?

Она непонимающе повела головой и поглядела на нас с тоской:

– Как же могло быть иначе?

Мы с доктором быстро переглянулись:

– Успокойтесь, прошу вас. Разумеется, ничего иного быть не могло.

В первом часу пополудни все мы, постояльцы отеля, расселись в салоне – мебель в скандинавском стиле, виды острова Корфу по стенам, – и мадам Ауслендер подробно и бестрепетно информировала нас во всех подробностях о самоубийстве Эдит Мендер. Используя кинематографический термин, это действо можно было бы считать чем-то вроде establishing shot – общим планом, определяющим время и место действия: кроме меня, присутствовали Пьетро Малерба и Нахат Фарджалла, доктор Карабин, Пако Фокса и супруги Клеммер. Хозяйка сообщила нам, что еще раз связалась по радио с полицейским управлением Корфу и ее заверили, что, как только погода позволит, нам пришлют следственную группу, которая и займется покойной Эдит Мендер. Пока процедура откладывается, а наш островок отрезан, самое разумное для нас было бы вернуться к обычной жизни или хотя бы попытаться это сделать.

Первым взял слово доктор. Он только что оставил Веспер Дандас в ее номере, вверив попечению Эвангелии и дав большую дозу веронала, от которой англичанка должна будет проспать весь остаток дня. Карабин потеребил бороду, слегка откашлялся и начал:

– До приезда полиции и судьи вы, мадам Ауслендер, как владелица этого отеля, представляете здесь власть. – Он обвел нас взглядом, чтобы убедиться в нашем согласии. – Не так ли?

– Можем считать, что так, – ответила она после краткого колебания.

Карабин показал на Фокса, Малербу и меня:

– В таком случае наше расследование можно считать завершенным?

Рахиль Ауслендер взглянула на него с подозрением:

– Было бы преувеличением давать этому столь громкое имя. – Она снова замялась на миг. – Мы посетили павильон скорее как свидетели, нежели в какой-то иной роли.

– Естественно, – сказал доктор не очень уверенно. – Тем не менее я пребываю в сомнениях… И вероятно, не я один.

Мадам Ауслендер в замешательстве потеребила кольца на правой руке:

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

Доктор, казалось, подыскивал нужные слова.

– Есть кое-какие неясности в этом ужасном происшествии в павильоне, – вымолвил он наконец.

Малерба грубо захохотал. В руках у него был стакан с виски, а глаза ехидно щурились.

– Неужто опять заведем старую песню о том, что это может быть не самоубийство?

– Я сказал лишь то, что сказал.

– В павильоне вы обнаружили то же самое, что и все мы, – огрызнулся Малерба. – Всё было на виду.

– Всё, да не всё. – Доктор с озабоченным видом показал на меня. – Меня немного беспокоят кое-какие наблюдения, сделанные этим господином.

Я бесстрастно выдержал обращенные на меня взгляды. Внезапно все мы стали выглядеть подозрительно.

– Как бы то ни было, этим должна заниматься полиция, – сказал Ганс Клеммер.

У этого дородного, полнокровного немца глаза были такого же светло-голубого оттенка, как и у его жены. Поперек левой щеки тянулся шрам – безобманное свидетельство того, что в студенческие годы он отдал дань традициям германских университетов. Любопытно, подумал я не без яду, что поделывал он во время последней войны?

– Полиция, – повторил он с неизбывной германской верой в незыблемость государственных институций.

– Полиция появится лишь через несколько дней, – возразил Карабин. – Кроме того, несмотря на все наши старания это отсрочить, тело несчастной начнет разлагаться.

– О боже мой, я об этом не подумала, – побледнев, простонала Нахат Фарджалла.

Малерба ободряюще улыбнулся ей:

– Законы природы, моя дорогая. Прах к праху через весьма неприятную промежуточную фазу.

– И что же вы предлагаете, доктор? – вопросил Фокса.

Карабин взглянул на хозяйку:

– Я не судебно-медицинский эксперт, однако способен произвести самое тщательное исследование.

– Вскрытие? – спросила мадам Ауслендер.

– Полной аутопсии не потребуется: мы лишь установим кое-какие дополнительные подробности.

– Подробности самоубийства?

– Подробности происшествия.

Повисла напряженная тишина. Пако Фокса уперся взглядом в стену, словно ждал, что на ней проступят зловещие знаки; супруги Клеммер взялись за руки; Малерба вытащил сигару и вертел ее в пальцах, не решаясь закурить; а примадонна, сидевшая рядом с ним на диване, пугливо озиралась по сторонам.

– На чем вы основываетесь, доктор? – спросил Фокса.

– Ни на чем. Просто есть кое-какие детали…

Он хотел было остановиться, не договорив, но испанец допытывался:

– Какие-нибудь особенные признаки?

– Не знаю. Просто детали. Когда одно не вяжется с другим. – Он взглянул на хозяйку, словно взывая к ее здравому смыслу. – И потом, здесь не место и не время выдвигать версии.

– Вероятно, да, – осторожно согласилась она.

Но было уже поздно. Царившая в салоне растерянность сменилась явным страхом.

– Вы что – намекаете?.. – вздрогнул Клеммер.

– Ни на что я не намекаю! – мотнул головой доктор. – Я всего лишь предлагаю более основательно исследовать тело.

– А нам зачем это? – вопросил Малерба. – Какая нам разница?

– Я рекомендую…

– Как правило, рекомендуют одни, а расплачиваются другие.

Воцарилось неловкое молчание. Нарушил его Пако Фокса:

– Разница в том, по доброй ли воле ушла из жизни Эдит Мендер, или ей кто-то помог. Вы ведь это хотели сказать, доктор?

– Не так резко и прямо.

Испанец нагловато улыбнулся. Мне показалось, что с учетом обстоятельств он настроен слишком легкомысленно. Так, словно гибель женщины в пляжном павильоне была незначащим происшествием.