Под цикадным деревом

Глава 1

– Махало[2]. Ну же, Урания, повторяй: ма-ха-ло. Проще простого.

– Что девонька несет? – скрипучим голосом прервала урок гавайского языка тетя Талия. Сегодня четверг, а по четвергам обычно приходит Кай, учитель моей мамы, Урании. Когда тетям, одной за другой, поставили диагноз – болезнь Альцгеймера, моя подруга Джада подговорила меня предложить маме освоить иностранный язык. Не знаю, где Джада такого набралась, но, по ее словам, изучение языка, совершенно непохожего на родной, могло защитить от заболевания, особенно наследственного, как у мамы и ее сестер.

Сегодня урок выпал прямо на день рождения тети Мельпомены, так что Кай остался на обед.

Я поняла, что дело плохо, на третьей порции первого блюда. Основа наших семейных обедов – это всегда яичная паста. Тети любят замешивать дома тесто для тортеллини, тальолини и лазаньи. Женщины в нашей семье собираются вместе за большим кухонным столом, едят пасту и переговариваются – громко в силу своего возраста. Они готовят пасту и едят ее, они словно пухлые колдуньи, которые варят зелья и тайные снадобья. Я нет. Я только слежу за готовкой, и всё. Разумеется, я пристрастилась к запаху и виду пасты и, как любой верный ее почитатель, преисполняюсь радостью и печалью при виде целой простыни мягкого желтого теста, пахнущего мукой. Я пытаюсь держаться от пасты подальше, но она зовет меня, она мое естество. Именно поэтому я стараюсь не подходить к ней.

Замешивание теста, трапеза, стол, на котором радостно готовят тетушки с мамой, а раньше и с бабушкой, утварь, которой они пользуются, ингредиенты… Все это поглощает меня, напоминает о счастливых моментах, которые и сейчас случаются на нашей кухне, где нынче обитает как минимум один призрак. Временами воспоминания придают мне сил. Но чаще они меня сокрушают.

– Ну так что? О чем говорит девонька? – упорствовала тетя Талия, показывая на Кая неразгибающимся пальцем.

– Он вовсе не девонька, а мужчина! – крикнула тетя Терпсихора, сидевшая в кресле с мягкими подлокотниками. У нее вечно все болит, с тех самых пор как…

Тетя Мельпомена с трудом встала со своего места во главе стола и отрезала Каю, который, к слову, не ест сладкое, кусочек торта.

– Тебе, дорогуша. Угощайся тортом, – с теплотой сказала она, протягивая ему тарелку дрожащей рукой.

– Тетушка, ты забыла: нужно задуть свечи, прежде чем разрезать торт, – попыталась я привлечь ее внимание, хотя знала, что бесполезно пробовать вразумить человека с болезнью Альцгеймера и объяснять ему, в каком порядке что принято делать.

Мама отошла от своего любимого окна, выходящего в сад, достала из ящика шкафа несколько свечек – шесть, если быть точной, – и воткнула их в неразрезанную часть торта. Не хватало по меньшей мере еще шестидесяти свечей, но в тот момент оставалось только потакать повальному безумию, царившему в доме с тех пор, как тети заболели.

Джада запела «С днем рождения» на португальском языке. Джада – бразильянка родом из штата Санта-Катарина, помощница тетушек и обладательница самых пышных бедер, которые я когда-либо встречала. Мне она нравится.

Я присоединилась к остальным поющим. «С днем рождения» я исполняла по-своему, постукивая ладонями по столу. Я люблю вибрации. Врачи говорили, что у меня должны сильнее развиться другие органы чувств, потому что до семи лет я была глухой. Они ошиблись: я всего лишь хорошо чувствую ритм, и, может, как раз поэтому моя единственная подруга – бразильянка.

Под конец песни, сопровождаемой аплодисментами и размахиванием разноцветными флажками, Кай, одетый в безупречный костюм в тонкую полоску, взял тарелку и поставил ее перед собой, но к торту не притронулся.

– Махало, синьора.

– Мхало? Мхало? Что значит мхало? – услышала я бормотание дедушки. Я обернулась – он неподвижно стоял около двери. Дедушке под сто лет, а я никогда не видела, чтобы он сидел, ни разу. Он говорит, что если присядет, то умрет.

– Махало значит «спасибо», дедушка. – Я подошла и погладила его по все еще густым волосам. Из всей семьи я одна внимательна к нему: мама и тетушки не ладят с дедушкой Беньямино и сторонятся его. Но сегодня избежать встречи было трудно: мы не могли не позвать его на день рождения третьей из пяти его дочерей.

Мысль о пяти дочерях дедушки вихрем проносится в голове, как шутиха, пущенная под Новый год. Одной не хватает. Тетя Эвтерпа, его старшая дочь, умерла вчера утром. Сюда, в Верону, мама и остальные тети переехали из родной Брешии еще до моего рождения, и тетушка Эвтерпа время от времени навещала нас. На стуле, который мы ставили для нее, теперь сидел Кай. Я почувствовала, как в груди застыла льдинка и медленно, болезненно начала таять.

Тетя Эвтерпа – часть меня, ровно как мама и тети; так было и будет всегда. Они все, что у меня есть. Они породили меня, они моя плоть и кровь, часть меня самой. Я не могу представить себя без них, без нашего дома, без теплой кухни, где, сколько я себя помню, мы встречались по десять раз на дню.

– Сколько тебе лет, малышка? – спросила меня тетя Талия. Она самая бойкая и озорная, если можно считать озорством манеру задираться, чуть что вспыхивать и вести себя как непослушный ребенок.

– Мне двадцать два года, тетушка, но это не мой день рождения, – попыталась объяснить я.

– Ты вся замаралась, Талия, испачкалась… Я тебя умою, – вмешалась в разговор мама. Она взялась за ручки розовой инвалидной коляски, в которой сидела ее сестра (тетя и в самом деле испачкалась тортом), и покатила ее к раковине.

Тетя Мельпомена внезапно оживилась и начала кричать, что хочет помочь и умоет Талию сама. Я попыталась успокоить ее, но краем глаза заметила, как тетя Талия схватила мокрую губку из раковины и прицелилась в сестру. Тетя Мельпомена с неожиданной скоростью рванула от меня и принялась носиться вокруг стола.

– Мельпомена, дурья башка, ты что творишь?

– Мама!

Я стукнула о стол тарелкой с тортеллини, которыми пыталась отвлечь тетю. Брызги горячего бульона взлетели и упали на скатерть. Болезнь Альцгеймера – вот что царит в моем доме уже несколько лет, но мне кажется, все началось задолго до того, как стал ясен диагноз. Его, разумеется, поставили, но позже. Мама, младшая из пяти сестер, – единственная, кто пока официально не болен, но я знаю, что она уже ходит по краю. Теперь у нее появилось оправдание для таких фраз, как, например, «дурья башка, ты что творишь?», брошенных сестре.

– Мама, не выражайся при гостях.

Она сделала вид, что ничего не произошло. Она всегда так поступает: улыбается своим мыслям, не обращая на меня внимания. И это меня бесит.

Тети недоуменно переглянулись.

– А что стряслось? – спросила тетя Терпсихора на диалекте, чуть не плача.

Снова перепады настроения. Мы часто с ними сталкиваемся: я выросла в компании пяти женщин – мамы, трех ее сестер и бабушки Бьянки, – точнее, в компании семи женщин, если считать частые визиты тети Эвтерпы и Джаду, которая живет с нами вечность. На кухню по утрам я пробираюсь на цыпочках, чтобы выпить кофе и никого не разбудить.

– Ничего, Терпси, – успокоила ее Джада.

Тетя Талия снова затянула «С днем рождения».

– Да замолчи ты! Мы только что ее спели! – рявкнул дедушка.

– Тише, тише, – вмешалась я. – Не ссорьтесь, пожалуйста.

– Не трогайте девоньку! – громко скомандовала Мельпомена, усаживаясь на свое место.

Тетя Терпсихора в инвалидном кресле – она пересела в него несколько недель назад – скривилась и оглянулась в поисках девоньки, то есть меня.

– Девонька расстроилась! Нельзя ее расстраивать!

В ее мочках, вытянувшихся под весом бесчисленных побрякушек, качаются серьги, украшенные голубой эмалью. Эти мягкие белые мочки напомнили мне о детстве – о времени, которое я провела в пугающей тишине, прижимаясь к кому-нибудь из тетушек. Каждая ассоциировалась с чем-то особенным – прядью кудрявых волос, юбкой, накрашенными ногтями. Тетина мочка. Я прикасалась к ней и успокаивалась.

Талия заметила голубые сережки у сестры и закричала, что та их украла.

– Они мои! Мои, мои!

– Спросим у духов, – не к месту встряла Мельпомена.

– Нет! Нельзя проводить спиритический сеанс, только не сейчас, – рявкнула Талия, намереваясь вернуть сережки. – Здесь мужчины!

– Не волнуйтесь, синьоры, – сказал Кай, вставая, – мне пора.

Я решила воспользоваться возможностью и улизнуть.

– Подвезешь меня? – спросила я и, не дожидаясь, пока он скажет «ага», просочилась в коридор обуваться.

– Ты сегодня собираешься в университет? – спросил Кай, вытаскивая из кармана ключи от старого серого «Гольфа». Имя Кай в переводе означает «Океан», и этого достаточно, чтобы он считал себя самым крутым парнем на планете.

Я надела одну из своих восхитительных винтажных курток.

– Нет, сегодня я в магазин.

– Дорогая, ты уже месяц не ходила на занятия, – заметил мой друг с глазами цвета карамели.

– Ш-ш-ш, мама услышит. Я знаю, но, учитывая состояние тетушек и все остальное… Если я не пойду в магазин, никто не сходит. А он как-нибудь, но должен работать.

– Может, вам найти продавщицу?

– Подумаем об этом. Спасибо, что подбросишь.

– Ага, – ответил он, – но когда ты научишься пользоваться автобусом?

Я фыркнула и поправила волосы рядом с ухом, на котором у меня слуховой аппарат.

– Чтобы добраться до магазина, не нужно ехать на автобусе. Он совсем близко.

– Честное слово, не знаю, в кого девонька такая, – высказалась тетя Мельпомена, шаркая к нам. – Мы всегда ездили на общественном транспорте. Эвтерпа, можно сказать, вообще жила в этих, как их, поездах.

– Разумеется, я знаю, в чем дело: меня удочерили, – съехидничала я.

– Прекрати, – упрекнула меня мама из кухни.

Она закончила убирать со стола, и, без сомнений, вскоре она достанет из холодильника упаковки яиц. Я повернулась к двери, которая вела в маленькую комнату, где собрались старики. Комната пахла ими, пахла тальком марки Felce Azzurra и остановившимся временем.

– Будешь месить тесто?

– Да. У меня большой заказ на пасту этим вечером.

Я боюсь яиц. Самое время уносить ноги.

– Алоха![3] Скоро вернусь.

Я подошла к каждому: к дедушке, Талии, Мельпомене, Терпсихоре и маме – и по традиции чмокнула их. Затем поволокла Кая прочь, ухватив его за рукав пиджака, и заметила, насколько он возмущен таким обращением.

– Алоха, Урания. Спасибо за обед, было очень вкусно. Увидимся в следующий четверг. Учись!

Кай водит машину так же, как и одевается: аккуратно. На автобусе я бы действительно добралась быстрее, даже на двадцать третьем номере, который ходит по длинному маршруту.

Когда я пригласила Кая преподавать маме гавайский язык, я, конечно, не ожидала, что он одевается в костюмы из мериносовой шерсти и обожает все винтажное – в этом мы похожи.

– Помнишь, как мы встретились в первый раз?

Кай переключился с одной передачи на другую и невероятно плавно затормозил.

– Конечно, дорогая. Ты сразу же поняла, что на мне пальто из восьмидесятых, поэтому я согласился работать у тебя.

– Вообще-то ты раскритиковал мою парку. Ты сказал, что от нее пахнет травкой. А я упрашивала тебя помочь мне с мамой.

– Да, может, так оно и было.

Автомобиль сзади начал сигналить. Кай еще больше снизил скорость.

– Сколько прошло? Шесть месяцев?

– Да, шесть месяцев ты даешь уроки, а она так ничему и не научилась.

– Дело не в том, что она ничему не научилась, а в том, что она не хочет учиться. Она даже не записывает за мной, что довольно необычно, учитывая, что мы говорим о человеке, который боится потерять память. Что поделать. А в остальном как дела?

Мы остановились перед магазином.

– Хочешь узнать, как у меня дела?

– Вроде того. Как диссертация, пишешь? Все в порядке?

– Вроде того. Спасибо, что подбросил.

Я быстро вышла из машины, прежде чем он успел еще о чем-нибудь спросить, и открыла магазин ключами, которые раньше принадлежали бабушке Бьянке. На ключах вместо брелока висела обычная желтая лента. Кай опустил стекло, чтобы попрощаться.

– Хорошо тебе поработать. Не делай глупостей.

– Обещаю. А ты не ешь слишком много сладкого.

Мы всегда так прощаемся. Он знает, что глупость я совершу с той же вероятностью, с какой он дотронется до пирожного.

Я поступила на исторический факультет, потому что стремилась все держать под контролем, а это проще, когда работаешь с достоверными фактами. Я считаю, людьми правит хаос. Пугает не то, что уже произошло, а то, чему только предстоит случиться. Но для того чтобы подтвердить свою теорию, придется как можно дольше откладывать получение диплома. Мне кажется, это логично. Вряд ли тот, кто боится будущего, захочет ни с того ни с сего в нем оказаться.

Я отперла замки на витрине и закрыла сумку с курткой в подсобке. Взяла с собой книгу об острове Пасхи, которую нужно проанализировать для диссертации. Остров Пасхи – банальнее темы не придумаешь. Я специально выбрала ее, чтобы писать спустя рукава. Даже открывать книгу не стала, оставила ее в сумке. Шестнадцать часов одна минута: зашла синьора из дома напротив. В руках она держала список и холщовый мешок размером со сложенный парашют. Сколько ставим, что она за тортеллини?

«Здравствуй, дорогая, есть ли у вас анолини[4] со сливочным маслом и шалфеем? Мне нужно четыреста граммов. А еще дай баночку тех консервов, только маленькую, ага, а то в прошлый раз большая заплесневела в холодильнике… Понимаешь, я живу одна и не справляюсь с большой банкой…» – говорит она обычно.

– Здравствуй, дорогая, есть сегодня анолини с маслом и шалфеем? Мне четыреста граммов. А еще…

Я не вслушивалась. Самое приятное в работе здесь то, что я могу пропускать что-то мимо ушей и отвлекаться. Не нужно беспокоиться о том, что мне говорят. Клиенты всегда одни и те же. Изо дня в день.

Я отсчитала синьоре сдачу за пасту. Пока она медленно выходила из магазина, я перевернула страницу настольного календаря. Джада подарила мне ежедневный календарь, от которого каждый вечер, перед тем как лечь спать, нужно отрывать лист. Я же делаю это следующим утром. Мне и так нелегко отпустить прошлое, даже если речь всего лишь об одном дне.

28 апреля. Боже правый, почти три месяца я работаю здесь за тетушек, три месяца я не ходила в институт. С другой стороны, одногруппники меня не искали. Ни у кого нет моего номера.

Я же глухая. Люди считают глухих странными. Чтобы глухому жить счастливо, нужно родиться красивым. Я должна была вырасти другой. Мама, тети – все они были красавицами в моем возрасте. А я нет. Я не уродливая. Я никакая, а теперь даже и не глухая, больше нет. Я родилась глухой, а потом в семь лет меня прооперировали, и теперь я могу слышать. Все исправили. Так сказать.

Единственный минус работы в магазине – там нет нашего домашнего стола. В детстве я пряталась под ним с раннего утра. Мама думала, что темно в комнате из-за задернутых штор, – она отдергивала их, обычно на окне, выходящем в сад, и понимала, что на улице все еще не рассвело.

Я к тому моменту пряталась под столом уже целый час. Я не любила ночь. По вечерам мама укладывала меня в кровать, гладила по голове, вставала с постели и выключала свет. Я жила в одной комнате с тетей Терпси; нам приходилось выключать весь свет, иначе она плохо высыпалась и на следующий день ей тяжело работалось.

Как только спальня погружалась во тьму, в животе сворачивался ужас и меня накрывала полная уверенность в том, что я осталась в мире одна.

Вот что происходит с людьми, которые ничего не слышат. У них развивается зависимость от света. По крайней мере, так было со мной до операции, возможно, потому, что моя семья всегда чрезмерно окружала меня объятиями, разговорами, яркими красками. Чтобы помочь, говорили они. Чтобы скрыть свое молчание, говорю я. Старались избавить меня от чувства неловкости, когда я пыталась угадать, обращается ли ко мне кто-нибудь. Мне дурно от одной только мысли о прошлом.

Чтобы заснуть в темноте, мне приходится перечислять вещи. В четыре года я перечисляла игрушечных далматинцев. У меня было восемь собачек, и я пересчитывала их не меньше сотни раз, повторяла их клички, прежде чем провалиться в сон.

Теперь же я вспоминаю римских императоров. Или фамилии знакомых в алфавитном порядке. Хотя больше всего люблю перечислять штаты Америки. Все время забываю Мэриленд, но, когда в третий или четвертый раз дохожу до Пенсильвании, точно засыпаю. Так что привычка к перечислению осталась, а вот к объятиям и звукам после операции я стала равнодушна.

Если я просыпалась посреди ночи и даже перечисление игрушек не помогало, я начинала звать маму:

– Мама… Мама…

Я звала ее до тех пор, пока у тети Терпси не заканчивалось терпение. Тогда она вставала с постели, подходила ко мне, баюкала и приносила попить воды.

Тетя почти сразу же засыпала. Я же пользовалась возможностью побыть недолго одной: брала любимую плюшевую собачку, чтобы не так сильно бояться, и спускалась на первый этаж. Довольно необычно, сказал бы Кай, ведь речь о человеке, который не переносит темноту.