- -
- 100%
- +
© Переверзев С. А., текст, 2025
© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025
© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025
Начало
Привет. Как договорились, я тебе все по порядку расскажу.
Редко ведь у машины есть такая история. И кстати, редко кто тебе такую историю расскажет. Такой вот я у тебя редкий, единственный друг. Или не единственный.
Так.
Сложно начинать, когда история длиннее, чем то, что ты хочешь рассказать. Можно ведь рассказывать и все подряд, но тогда я начну сильно раньше начала и уж точно проеду мимо конца.
Наверное, начну с того, как они познакомились.
А, нет. Надо сначала объяснить, почему он именно там оказался.
Все, я готов. Сейчас начну.
Я тебе, как ты просил, буду кусочками на почту скидывать. А ты читай. Только читай подряд. А то запутаешься.
Завтра пришлю первый. Жди.
Начать надо было бы с того, что Андрей Викторович обедает в одном московском ресторане, сидя за столиком у туалетов, и ему года, наверное, сорок четыре. Так начать надо потому, что случай, о котором я должен тебе рассказать, произошел с ним именно в этом месте и в это время.
Так вот, Андрей Викторович, человек во всех смыслах квадратный, обедал в одном из ресторанов Москвы, сидя за столиком у самых туалетов, и не знал горя. Было ему года, наверное, сорок четыре, был он очень спокоен, имел широкие плечи и широкое лицо. На такое спокойствие способно только нечто кубическое. Вот я и говорю, что был он квадратным во всех смыслах. Но так начинать самонадеянно, поэтому я все-таки объясню тебе кое-что и вернусь немного назад.
Сначала объяснение.
Всех птиц Андрей Викторович разделял на две группы. Одну он называл гагарами, а вторую – горлицами.
Он вообще умел все делить на разные категории. Вот, например, птиц разделил.
Поделил.
Классифицировал.
Так проще – не нужно рассматривать внимательно отдельную птицу. Можно просто отнести ее к категории, и все. Если тебе плевать на отдельную птицу, этого достаточно.
Конечно, все интересное сконцентрировано в группе гагар. Ведь любое уродство вызывает естественный здоровый интерес. Горлицами Андрей Викторович обычно не интересовался. Он их даже не замечал.
А теперь вернусь немножко в назад – туда, где Андрею Викторовичу на двенадцать лет меньше, то есть тридцать два года, скорее всего, и сидит он не в московском ресторане, а в питерском. Так вот, сидит как-то Андрей Викторович в кафе на Караванной улице Санкт-Петербурга, обед у него. Внутри кафе мест не хватило, поэтому уселся он на улице. Лето. А что делать? Без еды он не может.
Он на улице есть не любит, потому что не любит глотать пыль и слушать шум. И вот вдобавок ко всему этому – к пыли и шуму – какая-то горлица метнула ему в суп, что смогла. Это был суп минестроне. Метнула точно горлица, гагару Андрей Викторович заметил бы.
Было ему тогда, как я сказал, тридцать два года. И жил он тогда еще в Питере.
Именно тогда Андрей Викторович заинтересовался еще и человеческими бровями. Зачем они людям? Это ведь и вправду непросто понять.
Особенно непонятно, зачем брови женщинам. Ведь они все время свои брови насилуют: то практически от них избавляются, то, наоборот, распушают их так, что смотреть страшно. Иногда даже рисуют их, а настоящие брови куда-то девают. Сбривают, что ли. А главное, причин у женщин для всего этого нет. Брови ведь, на первый взгляд, им в жизни не особенно помогают. И брови точно не то, на что в первую очередь бросает взгляд прохожий мужчина. За редкими исключениями, конечно.
То есть, получается, брови – в чистом виде игрушка. Для женских извращений.
Появилась у Андрея Викторовича, правда, одна догадка насчет бровей.
Догадка его состояла в том, что брови человеку нужны на случай, если он врежется во что-нибудь плашмя лицом.
Мужчинам вообще удобно, у них нет-нет да и окажется еще какая-никакая борода. Врезайся во что хочешь, хоть бы хны. Слюни просто подотри и иди дальше.
Но и у женщин есть для этого свои приспособления. В частности, Андрей Викторович с определенного времени стал подмечать, что губы у многих женщин пухлее, чем у мужчин. Хотя, может быть, это просто мода. Или показалось.
Обычно я склонен соглашаться с Андреем Викторовичем почти во всем и уж тем более соглашусь в этом вопросе.
Помню я один случай. Он произошел в период, когда женщины решили, что брови надо делать очень тонкими. И потому ни я, ни Андрей Викторович тогда про брови не задумывались. Про них ведь задумываешься, лишь когда видишь на узеньком женском личике толстые мохнатые бровищи, подрисованные чем-то черным. А в то время и повода не было задумываться. Ниточки над глазами, и все.
И вот в период тонких бровей шла одна такая женщина по Васильевскому острову. А какие-то рабочие на том же острове решили начать таинственный ремонт. В чем он состоял, понять было нельзя, потому что он еще не начался. Но, начав дело, рабочие взялись за него со всей серьезностью и натянули леску от столба до столба, чтобы повесить на ней уголком бумажку, вырванную из пружинного блокнота. На ней они, конечно же, написали шариковой ручкой слово «ремонт».
Леску, естественно, они натянули невысоко. Чтобы людям не мешать. Чуть ниже колена.
И наша женщина, идя из магазина и держа в руках два тяжелых мешка (некоторые называют их пакетами, а у меня как-то язык не поворачивается назвать пакетом то, у чего есть ручки), двинулась к надписи.
А надписи-то уже и не было. Потому что на Васильевском острове ветер дует. И повешенная на леску уголком бумажка улетела.
Человек с мешками… С пакетами… Человек с кульками в руках если падает, то падает не на руки, а плашмя. В этом кто-нибудь мог бы усомниться, только не я. Видел бы ты эту женщину на следующий день на работе – тоже не усомнился бы.
Один коллега даже сказал ей, чтобы утешить: «Ух ты! Ну вы. Выглядите. Прямо как синявка подзаборная». Не знаю, что за коллега, больше я его не видел.
Тогда никто из нас не задумался над предназначением бровей. Этому мешала, получается, женская мода. Сложно было догадаться, что брови могли бы помочь. Если бы они были. А так ничто не помогло. Бровей же на лице почти не было. Линии какие-то, нарисованные над двумя лиловыми фингалами.
И вот случай в московском ресторане, произошедший годами позже и о котором я хочу тебе рассказать, расставил все на свои места.
Дело в том, что с тех пор, как горлица умудрилась прицельно повредить суп Андрея Викторовича, он чурается открытых веранд и кафешантанов. Более того, в обычный ресторан он старается углубиться настолько далеко от окна, насколько это возможно.
Ты, как опытный пользователь ресторанов, с легкостью догадаешься, что садится обычно Андрей Викторович в таком случае у туалетов. Зато потребляет свой хлеб насущный, не опасаясь никого. Ни пернатых, ни насекомых, ни даже людей.
Размещаться у туалетов в ресторане и впрямь вполне безопасно и очень даже удобно. Почти всегда.
Иногда.
И вот наконец то самое событие, с которого нужно было начинать.
Сидит сорокачетырехлетний Андрей Викторович в московском ресторане около туалетов. Сидит спокойно, смотрит в тарелку. Не отвлекается. Даже наверх украдкой не смотрит. И мы с тобой теперь не удивляемся почему.
Он и по сторонам-то не очень смотрит, потому что некуда смотреть. Садится он обычно лицом к стене. И сейчас так уселся. У стены диван, а на стуле сидеть удобнее. Вот он и уселся на стуле лицом к стене.
Налево смотреть не хочется. Потому что там не ест, а кушает очень толстый и очень лысый мужчина. А направо смотреть незачем, потому что справа от него стекло, за которым находятся двери в туалеты – мужской и женский.
Придумал же какой-то дизайнер отгородить стеклом две двери от общего зала. Большое такое стекло от пола до потолка. И дверь еще сделал где-то сбоку. Тоже стеклянную.
И уборщица тоже придумала надраить все это, как алмаз чистой воды.
Так, наверное, подумала та несчастная.
Она вышла из туалета, который принято называть женским, и, не заметив стекла, отправилась прямиком в сторону Андрея Викторовича.
Тут и укрепился Андрей Викторович в своем понимании предназначения человеческих бровей.
Девушка вошла в стекло вся. Плашмя. Но в первую очередь бровями.
Когда она сползала вниз по стеклу, буквально в шаге от обедающего Андрея Викторовича, он краем глаза следил за ней.
Основным его интересом были, конечно же, брови. Ему казалось, что, в то время как лицо ее плавно поехало вниз по стеклу, растягивая щеки с губами в подобие улыбки и приподняв нос, брови должны были бы остаться на месте.
Удар был такой силы, что брови действительно могли прилипнуть к стеклу. Тем более что в моде тогда был период женского пышнобровия, а чем обрабатывают женщины свои брови, чтобы увеличить их объем, Андрей Викторович боялся даже предположить.
Девушка скользила по стеклу. Лицо ее, по мнению Андрея Викторовича, стало напоминать пятачок удивленной свинюшки, хотя чисто по-человечески он готов был бы согласиться с тем, кто назвал бы ее красивой.
Брови скользили вместе с ней.
Андрей Викторович зачем-то приготовился, в случае прилипания бровей к поверхности, встать, обойти стекло, используя дверь, и пальцем опустить брови ниже по стеклу. Туда, куда могла без бровей ускользить девушка. Поближе к ее лицу.
Специально он это не обдумывал, просто приготовился, и все.
Мимо него проехали близорукие глаза без очков. Девушка доскользила вместе с бровями до той точки, где тело ее изогнулось – колени ушли в одну сторону, плечи в другую, – лицо потеряло тесную связь со стеклом и свесилось набок. Девушка упала.
На стекле остался лишь узкий след от помады. Не потому, что рот ее был маловат, а потому, что брови стерли края этого следа, оставив лишь ту часть, которая приходилась на переносицу.
Еще одно полезное свойство бровей, которое отметил про себя машинально Андрей Викторович.
Во время всей этой процедуры девушка успела высказаться очень коротко.
2
– Ой.
3
Девушка кроме этого действительно ничего сказать не успела.
Андрей Викторович остался доволен ситуацией, потому что не пришлось вставать. И продолжил обед. Очень вкусным был стейк, плохо было бы, если бы он остыл.
Когда за стеклом развернулась суета по спасению поврежденной девушки, все с осуждением смотрели на Андрея Викторовича, доедающего свою еду, хотя в происшествии он виноват не был.
Просто он отнесся к этому случаю без эмоций, без сочувствия, без жалости, или, как стало модно говорить в среде людей, прочитавших какую-нибудь книгу по психологии, без эмпатии.
Эту вот эмпатию, насколько я понимаю, важно проявлять в таких случаях вместо жалости. Во-первых, чтобы все видели, что ты хороший человек, а во-вторых, чтобы пострадавший не обиделся на то, что кому-то стало его жалко. Ведь некоторые считают, что, когда кого-то жалко, это для него унизительно. Вот и надо не как раньше – пожалеть человека, а как нынче – проявить эмпатию.
Разницу Андрей Викторович понимал, а вот что и как делать конкретно, чтобы сквозь эмпатию не проступила жалость, он не знал. Да и стейк мог остыть.
В общем, он не проявил ни того ни другого. То есть вроде бы проявил апатию.
Он не стал присоединяться к толпе людей, делающих вид, что они помогают. У них, если не придираться к деталям, прекрасно получалось проявлять эмпатию и без его участия.
Он только что сделал два достаточно великих открытия о функциональном назначении бровей. От этого может быть больше пользы, чем от суеты над ушибленным.
Ушибленной.
Люди, сгрудившиеся над телом, были похожи на туристов у края пропасти – они боялись наступить куда-нибудь не туда и бросали на Андрея Викторовича косые взгляды. Эти взгляды, скорее всего, требуются, когда проявляется эмпатия. Я не знаю. Должна же и вправду эмпатия чем-то отличаться от жалости. Пусть отличается косыми взглядами. Без них ведь кто-нибудь может не заметить, как сильно эмпат сочувствует своей жертве.
Но вернемся к Андрею Викторовичу.
Он стремительно доедал стейк. Оно и понятно. Андрей Викторович очень неглупый человек.
За стеклом жалостливые эмпаты столпились вокруг девушки, как ассенизаторы над сточным колодцем. Один из них даже трогал ее голову пальцем. Так трогают крышку кастрюли, чтобы проверить, не горячая ли она.
Что делать, они не знали, поскольку рядом не было военного или полицейского – людей, которые всегда знают, что делать.
Очевидно было, что сейчас они зачем-то поднимут девушку, приведут в чувство и, довольные своей добротой, усадят за ближайший стол. То есть за стол Андрея Викторовича.
Вот почему он ускорился. Понятно ведь, что после акта доброты шести толстых мужчин поесть нормально он не сможет.
Так и произошло.
Поколебавшись, добрые толстяки приподняли близорукую девушку. Лицо ее проскрипело губами и носом обратно вверх по стеклу.
Два толстяка взялись за нее с обоих боков. Один почему-то машинально попытался заломить ей руку за спину, но вовремя себя одернул.
Третий толстяк приступил к допросу, старательно задавая ей один и тот же идиотский вопрос. В порядке ли вы, говорит. С четвертого повторения вопросительная интонация ушла, и стало казаться, что он настаивает.
Остальные стояли вокруг, заполняя все пространство между стеклом и дверьми туалета, и старательно кивали в такт допрашивающему. Лица их так же старательно выражали сытое сочувствие. Или то чувство, как его… А, эмпатию.
Все шестеро лоснились от сознания собственного превосходства и добродетели.
Наконец девушка приподняла голову и огляделась.
Зрение ее, похоже, действительно было так себе, потому что она щурилась и морщила нос.
«Смекает, красавица наша», – читалось на лицах сочувствующих добряков.
И, не дождавшись, когда она достаточно смекнет или что-нибудь изречет по поводу происшедшего, они поволокли ее к стеклянной двери. Не дали даже согласиться с тем, что она в порядке.
Толстяк, державший ее за правую руку, следил, чтобы она правильно переставляла ноги. Потому что, если ее расклешенные джинсы запутаются в туфельках на длиннющих каблуках, им всем придется все это распутывать.
Толстяк, державший ее за левую руку, тот самый, который пытался эту руку заломить за спину, взял да и заломил ее таки. Видимо, отвлекшись. Девушка вынуждена была немного нагнуться вперед, благодаря чему стала правильно переставлять ноги.
Было заметно, как обрадовался этому толстяк, державший ее за правую руку. Он даже не обращал внимания на то, что вся процессия напоминает теперь задержание опасного преступника.
Подойдя к стеклянной двери, толстяки не разобрались, кто из них пойдет первым, и уронили девушку лицом вперед. Она у них выпала. «А нечего ходить нагнувшись», – появилось на лице одного из них, но он быстро убрал это выражение.
Когда она столкнулась со стеклом в первый раз, она не смогла разбить себе нос. Теперь смогла.
Девушку стали снова приводить в вертикальное положение. Правую ее руку соответствующий толстяк поднял высоко вверх над головой. «Чтобы кровь меньше шла», – пояснил он.
Вся эта, как выразилась бы бабушка Андрея Викторовича, тряхомудия продолжалась достаточно, чтобы позволить Андрею Викторовичу доесть стейк. После чего толстяки предсказуемо подвели подозреваемую к его столу и усадили напротив него.
Он сложил руки домиком и посмотрел на них.
Казалось, охрана привела какого-то жалкого просителя к трону царя. А тот был не прочь его принять.
Поняв это, толстяки смирились с окончанием своей благотворительной миссии и начали расходиться.
Трое, которые не трогали девушку руками, а лишь сочувственно кивали и создавали толчею в проходе, теперь неодобрительно покачивали головой, косясь на Андрея Викторовича. Мол, какой черствый человек, даже не помог.
Сказать ему это прямо никто не решился. Потому что было очень заметно, что ему абсолютно все равно. А это могло поставить укоряющего в неловкое положение и испортить возвышенное настроение.
Андрей Викторович знал, что все так будет. Он лишь машинально стал размышлять над двумя вопросами. Зачем они ее сюда усадили? На месте ли брови?
Так как он при этом склонил голову набок, казалось, что он ждет ответа.
И тут она начала говорить. При этом придвинула к себе чашку капучино, который Андрей Викторович брал вообще-то себе.
Хорошо, что стейк успел доесть.
– А я, знаете, без очков как без рук. Ничего не вижу.
– Как слепая. Честно-честно.
– У меня минус семь, а у вас?
– Хорошо, когда у человека зрение хорошее.
– А потому что. Если вы не знаете, какое у вас зрение, значит, оно хорошее.
– У меня вот точно плохое. А еще стекло у туалетной стены моют зачем-то так, что его и не видно вовсе. Спасибо вам большое!
– Как за что? За кофе. Так мило с вашей стороны.
– У меня нос теперь болит. Это, вы не думайте, не оттого, что я о стекло ударилась. Это меня те мужчины случайно обо что-то чуть позже…
– Спасибо им, что такие неравнодушные. Всегда приятно, когда такие неравнодушные люди вокруг.
– И хорошо, что они меня к вам усадили. Я без очков. Все равно свой стол не нашла бы. А вы ведь хорошо видите. Вы мои очки не видите?
– А можете поискать?
– Спасибо вам! Вы тоже такой неравнодушный. И кофе меня угостили, и очки мои нашли. А то я очки без очков не найду. Они такие тонюсенькие-тонюсенькие.
– Ой, а я вас помню. Я без очков вас не узнала, а теперь очень узнала. Вы меня не помните? Мы встречались, помните, на том совещании. Помните? Я же Даша.
– Как хорошо вас тут встретить. А я вас очень хорошо помню. Вас все запоминают. И я запомнила. А вы тут обедаете, да?
– Глупый вопрос, простите. Бестолковая. Не обращайте внимания. Это я оттого, что стукнулась.
– Я вообще обычно спокойная, просто ударилась, вот и болтаю невесть что.
– А вы кофе хотите? С вами поделиться? Ну, смотрите, тогда я допиваю.
– Ну надо же, как мы встретились. Вы не представляете, как я рада.
– Почему очки оставила? Не помню. Оставила и пошла. Думала, до туалета-то дойду. Вспомнила! Я зрение тренировала. До туалета дошла, а из туалета выйти не смогла. Видите, как получилось. Одно тренируешь, другое портишь.
– А вы зрение тренируете?
– Ну и что, что хорошее. Это пока. А вдруг ухудшится.
5
Над ее верхней губой появились усики от молочной пенки. Андрей Викторович склонил голову и стал смотреть на них.
Больше пока не на что было смотреть. Потому что ему пока было все равно.
Такой он человек.
Я не знаю, как это точно называется. Но раз уж написал тебе про эмпатию, буду считать, что это называется апатией. Как бы противоположность эмпатии, получается. Ну, ты понимаешь.
Обычный человек сталкивается с апатией раз от разу. Во время дождя, например. Если с девушкой, как назло, поругался. А тут еще дождь этот. И она дверью машины как хлопнет да как уйдет к подземному переходу. А ты сидишь ждешь. И хочется ей крикнуть вдогонку что-нибудь обидное. А дождь по крыше стучит. И по капоту. И от этого спать хочется. Вот и становится все равно. Апатия.
А Андрей Викторович живет с апатией всегда. Ему всегда все равно.
Живет он со своей апатией как с женой, с самого детства.
Хотя с женой так нельзя, с ней живут с допустимого возраста. Значит, еще хуже, чем с женой. Главное, настолько давно, что ему даже все равно, что ему все равно.
Может быть, в совсем раннем детстве или во сне ему было не все равно. Кстати, наверное, так и было. Хотя все-таки вряд ли.
Некоторые люди страдают от апатии. Потому что она накрывает их изредка. И они знают, как это бывает – жить без нее. А Андрей Викторович не страдает. Ему все равно.
Я поэтому всю нашу с тобой переписку назвал бы «апатитами». В честь апатии. Как бы краткие записки об апатии. Но не назвал. Кто я такой, чтобы слова выдумывать?
Это случайно еще оказалось, что город, оказывается, такой есть. По названию.
Так вот.
Нельзя сказать, что Андрей Викторович – человек неэмоциональный. Нет-нет. Он достаточно эмоционален. Очень даже. Иначе он бы ничего не запоминал.
Просто ему все равно.
Возьмем, например, первый случай из жизни Андрея Викторовича, когда его апатия проявилась достаточно четко.
Он с мамой и бабушкой возвращался с какого-то моря, куда они зачем-то ездили отдыхать. Несмотря на свой малый возраст, он запомнил достаточно много. Как раз благодаря эмоциям. А благодаря логике запомнил то, что ему было все равно.
Лететь надо было сначала на маленьком самолете до какого-то большого города, а оттуда уже на большом самолете до дома.
И вот они забрались в самолетик, поднявшись, я прошу прощения, через отверстие в корме, и расселись по местам. Кроме них так же поступило человек, наверное, шестнадцать.
И как же все удивились, что в салоне самолета, оказывается, есть боковая дверь, да еще и открытая настежь. Рядом с кабиной пилотов. Как бы приглашая желающих, к примеру, выпрыгнуть из самолета.
Рядом с дверью кольцами был сложен толстый канат.
Присутствующие не преминули продемонстрировать удивление жестами и на первых порах шутками.
Мол, заходили непонятно через что, а эта дверь тогда зачем? Не знаю зачем, отвечал сосед соседу.
Видимо, все и так-то волновались перед полетом на такой, как ее назвала бабушка, милипестрической гэгэцке, так еще и дверей в ней оказалось как дырок в голландском сыре. Всем надо было поговорить, чтобы скрыть волнение.
Большинство вспомнили запах и вкус голландского сыра. В самолете пахло чем-то похожим.
Маленький Андрей Викторович не волновался. Для этого не было причин. Представить, как падают самолеты, он пока еще не мог.
Некоторые восхищаются полетом. Говорят, это чудо – человек летит как птица. Так вот. Андрей Викторович этим восхищаться не собирался.
Потому что он четко знал, что птицы не летают, забравшись в стальную трубу с дырками. Да еще и пристегнувшись к креслам ремнями.
И сам полет этой трубы не мог его удивить. Они с сыновьями соседки по даче так уже запускали бутылку газировки в овраг. Вообще на птицу не похоже. А на самолет похоже вполне.
Вот он и не удивлялся. И не восхищался. И даже не волновался.
Самолет, как водится у самолетов, медленно поехал на взлет. А маленькую дверь сбоку от кабины пилотов никто не закрыл. В нее было хорошо видно траву рядом с аэродромом. Грубый канат очень красиво смотрелся на ее фоне. Шумновато только получалось, потому что в открытую дверь прекрасно было слышно, как работает двигатель.
Собственно, все и притихли, потому что сквозь этот шум приходилось бы орать. А это очень некомфортно. Как в ночном клубе, если сидеть там трезвым.
Так и взлетели.
Молча.
Сначала даже и летели молча.
Но потихонечку отдельные пассажиры, а потом уже и все стали наседать на стюардессу, которая, как и положено стюардессам, во время взлета уселась в кресло рядом с кабиной пилотов, то есть у самой открытой дверцы, пристегнулась, как все, и летела, смотря строго перед собой, то есть на дверь кабины пилотов и лежащий под нею канат.
Наседали на нее с чем-то непонятным. Так всегда происходит, когда действует толпа и все говорят одновременно.
Но потом бабушка изловчилась и отдельно от всех выкрикнула что-то типа: «Вы хотя бы дверь закройте, тут же дети!»
Прозвучало так, как будто за дверью был виден голый человек или еще что-нибудь понеприличнее.
Вовсе это было и не так. Там было видно поля. Где-то далеко внизу. И реку немножко.
Стюардесса наконец поняла, чего от нее хотят, и, придерживая канат ступней, чтобы он не улетел в пустоту из открытой двери, сказала:
– Эта дверь открыта для безопасности. Если самолет начнет падать, мы будем спускаться по канату.
Ошарашенные пассажиры вжались в кресла. А один потный мужчина в переднем ряду справа от стюардессы очень явственно перекрестился и начал шевелить губами.