Оранжевая комната

– Вон! Вон!

И я отвернулась с презрением.

– Тебе в четвертую палату, – показывает медсестра на дверь. – Иди, знакомься с соседками.

Тамара – как аварийная машина спецслужб: громоздкая и шумная. Молчать она не умела – говорила громко и непрерывно, как включенное на всю катушку радио. А голос – как у охрипшего оперного певца: с переливами и подъемами. Поводов для разговора она не искала. Встала с кровати – сообщила, почистила зубы – поделилась, сходила на уколы – рассказала. На каждое действие – поток слов, и вместо «доброго утра» – шумное словоизвержение.

– Так, уже 6.15, пора вставать. Сейчас возьму зубную щетку, так… а где же моя щетка, а, забыла, я же ее обратно в футляр положила. Вот она, теперь – полотенце, мыло, тапочки надо надеть, халат, лучше другой принесу из дома, этот уже маловат, но, ничего, Вовке скажу, принесет сам, зачем я из-за халата домой поеду. Сегодня у меня много процедур. Ладно, пойду мыться. Потом проверю по списку, чтобы ничего не пропустить, а то прошлый раз ЭКГ не сделала, назначают все в одно время, поневоле забудешь. Ой, какое солнце сегодня яркое, наверное, тепло будет, надо окно открыть, а то с сердцем плохо будет. А вы все спите, спать сюда пришли, что – ли? Вставать надо, а я пошла, когда вернусь, постель заправлю.

Дверь за Тамарой закрывалась громко – хлопком.

После этой процедуры оповещения заснуть было невозможно. И мы все, как по команде спускали ноги с кровати в поисках тапочек. Пятиминутная тишина без Тамары – настоящее блаженство – как пауза в семейном скандале. Только одной было комфортно рядом с Тамарой – Елизавете.

Они были одного возраста – за 60, но выглядели по-разному, как Дон Кихот и Санчо Пансо – только наоборот: массивное тело Тамары против сухопарой Елизаветы. Это «против» чувствовалось во всем.

– Лизка, ты опять… – Иначе Тамара ее не называла: небрежно и снисходительно, как нерасторопного слугу.

– Совсем, старая, рехнулась, ну-ка, давай мне хлеб!

– Лизка, принеси мне воды и не толкай мою кровать!

– Ты чо, дура? Молчи, лучше!

Елизавета на «Лизку» откликалась безо всякого чувства обиды: скоро и послушно. Тамаре ни в чем не перечила, слушалась, как подданная царствующую особу и с готовностью выполняла все поручения. Только иногда робко шептала:

– Ну, что тебе все не так?

Готовность подчиняться она выражала всеми средствами: тихим голосом, опущенными вниз глазами и закрытой – подбородок на грудь, руки – на коленях – позой. Когда Тамара была не в духе, Елизавета садилась на кровать, опиралась руками о ее края и болтала ногами – как провинившаяся школьница в ожидании наказания.

Внешне она действительно напоминала школьницу. Ростом маленькая, на голове – хвост из обесцвеченных волос, собранный заколкой со стразами. Такая прическа, в сочетании с высохшей, как печеный картофель, кожей, не скрывала ее возраст, а подчеркивала. Но Елизавета об этом, похоже, не думала: без смущения и скидки на обстоятельства без меры пользовалась косметикой – красила черным брови, густо пудрилась и покрывала толстым слоем красной помады губы. В украшениях она себе тоже не отказывала: золотые кольца – через палец, две цепочки на шее, цепляющиеся за неровности гусиной кожи, и три браслета на запястьях. От этого изобилия благородного метала она выглядела нелепо – как стареющая королева, примеряющая драгоценности своих фрейлин.

Молчание и покорность Елизаветы – как занавес, скрывающий в глубине сцены главное действие. В ней так остро чувствовалась злость – по всегда суженным зрачкам и сомкнутым губам, что рядом с ней всегда появлялось предчувствие беды. Ощущение – вот-вот грянет гром. И не случайно: Елизавета была полна агрессией. Она просыпалась в ней внезапно, была нелепой и беспричинной, возникала по пустякам, но выплескивалась быстро, как остатки горячего чая.

Как и на этот раз. За обедом, во время разговора о близких, женщина с грустными глазами говорит:

– Мне все равно, родная она мне внучка или нет. Я ее воспитала с двух лет и очень люблю. Елизавета вдруг резко отпрянула, соскочила со стула и взмахнула руками, как испуганная курица – крыльями.

– Что ты несешь? У меня тоже такая есть, у невестки от первого брака: ни мне, ни сыну не родная. Да какая она мне внучка! Хренучка! Не успеешь обернуться, как квартиру оттяпает. Того и гляди, на улице останусь.

Елизавета дернула стул с железными ножками за спинку и заелозила его по полу. На звук скрежета лицо женщины сморщилось, а в глазах появилась тревога.

– А ты чо, из своей квартиры кладбище хочешь сделать? – Осекала ее Тамара.

– Кладбище – не кладбище, а все мое. И никому не отдам!

Елизавета вернулась на место, съежилась, навалилась грудью на стол, будто обороняясь, и опустила голову. Подрагивающие пальцы и суженные глаза выдавали: гнев не угас и рвался наружу. Не хватало только какого-нибудь повода. Подала его, как главное блюдо к столу, я: нахмурилась, разглядывая мутную жидкость в стакане – кисель, как следовало из меню.

– Что, компот не нравится? Пей, давай, не выделывайся! – Расправила плечи Елизавета.

– Компот? – Переспросила я.

– А дома что для себя лучше делаешь? – Она сузила глаза и нахмурила лоб, от чего стала походить на разозленную комнатную собачку. – Не нравится, не ешь. Что тебе тут деликатесы должны подавать? Ишь, нос воротит.

Я замерла со стаканом в руках. Мне показалось: реакция не соответствовала обстоятельствам.

– Ты чего, Лизка? Она что, дома себе эту муть будет варить? Ты чего разошлась-то? – Взяла на себя роль судьи Тамара.

Елизавета заерзала на стуле, потом посмотрела по сторонам и сникла:

– Да я ничего, так. Чо она… И сказать ничего нельзя.

Потом медленно встала, разжала ладони с горстью таблеток и выбросила их в бак с пищевыми отходами.

Говорили они с Тамарой без умолку и на разные темы. Где лучше покупать бананы, на каком виде транспорта доехать до клиники, как лучше стирать белые носки, что приготовить для непрошенных гостей, какие таблетки пить, а какие – выбрасывать. Их интересовало многое: с кем спит соседка по коммунальной квартире, почему повышают цены на продукты, как изменится климат, чем закончился сериал, какие будут проценты по вкладам, где начались распродажи, куда поехать отдыхать с мужем и без него… Словесный поток накрывал, как оползень, укрыться от него не было никакой возможности, а просьба сделать паузу воспринималась как сигнал к наступлению.

– А что вы мне рот закрываете? – Возмущалась в этом случае Тамара. – Это, не курорт, поняли? Это общественное заведение, лечебное, и нужно со всеми считаться.

Она имела в виду – с ней.

Свобода слова для Тамары было законом непреложным, как высеченным на камне, и на других это право не распространялось. Стоило одной из нас занять внимание окружающих, как Тамара выдвигалась в центр палаты, подбоченивалась с видом рассерженной купчихи и по очереди дергала за руку каждую:

– Ты, что, не хочешь меня слушать?

Если не получала ответа, принимала позу командира на военном смотре: голова откинута, подбородок вверх, грудь – вперед. Казалось, сейчас заведет танк и перейдет в наступление. Поэтому никто не решался сказать «нет»: «Себе дороже», – говорила Людмила, обрывала на полуслове собеседницу и поворачивались в сторону Тамары.

Первое впечатление от Валентины – неприятное: круглое, колобком, тело – как букет воздушных шариков, выступающий живот и короткая шея. Казалось, у такой женщины должен быть зычный голос и злобный характер. Но внешность оказалась обманчивой: Валентина была добродушна и приветлива. Но дружить мне с ней не хотелось, наверное потому, что положительные герои не так интересны, как отрицательные, и человек с недостатками привлекает больше, чем с достоинствами. К тому же Валентина говорила мало, в дискуссиях местного масштаба не участвовала. Подолгу сидела на кровати, скрестив ноги и вышивала крестиком образ Христа. Ее лицо при этом было светлым – с выражением благодати – как у абсолютно счастливого человека.

После обеда Валентина в палату не приходила, возвращалась только вечером, после встречи с близкими, несла тяжелые пакеты с гостинцами и всегда – цветы.

– Ой, чего опять подарил? – Бурчала Тамара, бросая недоверчивый взгляд на букет роз.

– Да я уже говорила Саше, не надо – вся тумбочка в цветах утопает, – оправдывалась Валентина. – Но он считает, что так надо.

Пока Валентина выходила наполнить вазу водой, Тамара совершала множество резких движений, заметно нервничала и тормошила Елизавету. Та послушно откликалась, принимала угодливую позу: спина колесом, голова – вниз.

– Вот те крест! – Божилась Тамара. – Не родной ей муж. Явно любовник.

– Конечно, – соглашалась Елизавета. – Не будет муж каждый день цветы дарить. Полюбовник, точно.

– Да видела я его, – делилась Тамара. – Худой. Черный, как сморчок. Ничего хорошего.

– Да какой из такого мужик? – Пожимала плечами Елизавета.

– Да никакой! Вот увидишь, еще пару раз придет и исчезнет. Кому нужна больная любовница? – Делала прогнозы Тамара.

– Чо – 30 лет прожили и каждый день цветы? Ни за что не поверю. – Елизавета заглядывала в лицо Тамары, будто проверяя: правильно ли она сказала.

Тамара согласно кивала головой и продолжала:

– Да это же не нормально! Вот бы мой Вовка каждый день приносил мне цветы… Я б ему сказала: ты, чо, дурак, что ли, зачем деньги такие тратить? Не поверю, ни за что не поверю, что цветы от мужа.

Кусты сирени уже раскрасились в белый и бледно-фиолетовый, терпкий запах горького миндаля плыл по больничному саду. Трава была яркой, цвета салата, а ветки маленьких елочек – с узкой полоской свежей зелени. Все признаки для начала лета, но воздух был еще сырой и прохладный, особенно ночью. По распоряжению Тамары окно на ночь надо было оставлять открытым, но я от такого проветривания замерзала, и когда она засыпала, украдкой прикрывала створки. Так было и на этот раз. Но в ту ночь проснулась не только я: Елизавета решила навести порядок в своем гардеробе.

Это было ее любимым занятием. Вещей у нее было много, они едва умещались в две полукруглые сумки, пластиковый чемодан и гору пакетов. Все это покоилось на нижней полке в шкафу, и несколько раз в день перекочевывало на стул рядом с кроватью. Это означало, что Елизавета хочет сменить гардероб. Переодевалась она по 3–4 раза в день. Все ее наряды были однообразно безвкусны, от чего она еще больше походила на угловатого подростка. Но Елизавета от процесса преображения получала особое удовольствие. Примеряла шелковый халат с этикеткой, выходила в коридор, где стояло старое трюмо, возвращалась, натягивала короткие штаны с футболкой, потом меняла на блузку с рюшами, опять разглядывала свое отражение, наконец, выбирала из нескольких пар одни джинсы, рубашку, меняла в волосах заколку – желтую на розовую, садилась на кровать и болтала ногами, будто осваивалась в новом обличьи. Потом резко вскакивала, опрокидывала все содержимое пакетов и сумок на кровать и проводила инвентаризацию. Вынимала каждую вещь из полиэтиленового пакета, встряхивала, опять складывала, заворачивала в другой пакет и укладывала в сумку или чемодан. Выглядела при этом как прилежная первоклассница: прикусывала губу и вытирала руки влажным полотенцем.

О том, что Елизавета занялась своим гардеробом, можно было узнать еще в коридоре, не доходя до палаты. Упаковочные пакеты, а тонких, прозрачных среди них не было, – в основном – плотные, с нанесенным рисунком, издавали звук разрывающегося скотча. В тишине этот треск усиливался, сливался в какофонию шороха и хлопков – создавалось ощущение, будто над самым над ухом режут листовое железо. Так получилось и на этот раз.

– Лизка, ты всех уже замотала своими тряпками, – подняла голову Тамара и при лунном свете глянула на часы.

– А где мне их еще носить, как не в больнице? – Слабо сопротивлялась Елизавета.

– Ты совсем свихнулась? Время 4 утра, ну-ка, вставайте все! Надо раз и навсегда решить эту проблему. Девки, вы посмотрите, чего она делает!

Тамара была уже в центре палаты, сдергивала с каждой кровати одеяла и тормошила спящих. Потом дернулась рывком к Елизавете, выхватила из ее рук пакет, второй, третий, вытрясла из чемодана все содержимое на пол, выпнула всю эту гору тряпок в коридор.

Над изголовьями кроватей появились заспанные лица.

– Елизавета, вы не подумали: люди спят ночью. – Спокойно начала Валентина. – Здесь же есть и другие, кроме вас и Тамары!

– А мне-то что: люди или не люди, я – тоже человек. Мене завтра на выходные отпускают, надо вещи подготовить. Чего я буду до утра ждать, если мне не спится? – Голос у нее был отрывистым, злобным, больше похожим на лай.

– Ах, ты – человек! – Пошла на нее Тамара. – Я покажу тебе, какой ты человек! А ну, давай отсюда!

Тамара напирала на Елизавету, подбоченившись, наклонив голову вперед, как рассвирепевшийся бык. Было слышно, как хрипело в ее горле, голос стал сухим и сиплым.

Елизавета попятилась, протиснулась в открытую дверь, закрыла ее с той стороны спиной. Тамара рвалась наружу, но выйти не могла – дверь даже от толчков приоткрылась только на узкую щель.

– А, ну, отойди от двери! – Кричала она. – Я тебе счас все твои тряпки сожгу!

Дверь распахнулась, но в проеме появилась другая фигура – плотная, с веером взлохмаченных волос на голове.

– Девчонки, вы что шумите? – Приглаживала растрепавшуюся прическу дежурная медсестра. – Зачем вы ее в коридор вытолкнули?

– Как она меня замотала! – Устало сказала Тамара и опустилась на кровать.

Медсестра обернулась, взяла за руку Елизавету и ввела ее в палату. Получилось, как в пионерском лагере, когда воспитательница пытается примирить поссорившихся подружек. Елизавета вошла, прижимая к себе второпях набитые тряпками пакеты, и, стараясь, не шуметь, аккуратно сложила их рядом с кроватью.

– Черти что! – Бурчала Тамара. – На бал собралась, что ли? Золушка, язви ее.

Утром Тамара говорила мало, на завтрак пошла без Елизаветы, села за другой стол и не проронила ни слова. Елизавета к ней не приближалась, а после обеда вообще исчезла из палаты.

– Перевели в другое отделение, – ответила на мой вопросительный взгляд Тамара. – Без нее спокойнее будет.

И она тщательно разгладила складки на заправленной кровати Елизаветы.

Место Елизаветы долго не пустовало – его заняла новая пациентка – Надежда. Она пришла на следующий день: вошла в палату, как в спортзал: решительно и энергично. По ее уверенным движениям считывалась: она здесь не новичок. Традиционные вопросы новеньких, типа, где здесь туалет и пр., она не задавала, выглядела бодрой и подтянутой.

На вид ей было лет 45, но по уставшим глазкам чувствовалось – больше. Разницу скрывали заметные признаки ухоженности: сбитая, плотная фигура (явно благодаря фитнесу), гладкая на лице кожа (наверное, за счет хорошего косметического салона) и дорогое стильное платье (может, из гардероба дочери). Все в ней – от уверенного взгляда до сумочки от Guchi – говорило о достатке, поэтому в наш убогий интерьер она не вписывалась и смотрелась также нелепо, как жемчужное ожерелье в холщовой сумке.

– Ну, начинай, девонька, свою историю жизни, – распорядилась Тамара. – Не нарушай наших традиций.

На самом деле никаких традиций в нашей палате не было, рассказывать о себе или нет – каждая из нас решала сама, но любопытству Тамары противостоять было трудно.

Надежда мельком глянула на себя в зеркало и пригладила рассыпанные по лбу мелкие кудряшки. Потом лениво обернулась и вяло сказала:

– У меня есть дочь, 31 год, сын – 25 лет, муж и любовник.

– Как по ГОСТу, – вмешалась я.

– А не стыдно в таком возрасте от мужа бегать? – Возмутилась Тамара.

– Да я с мужем не живу, – голос Надежды дрогнул смятением. – Мы с ним, как близкие родственники. Он живет на даче, а я – в московской квартире. Ничего плохого про него сказать не могу.

– А почему же тогда живете порознь?

Надежда нахмурилась, было видно, что разговоры о муже ее не радовали, но в женском коллективе без этого не обойтись, и она откликнулась на призыв соседки. Говорила тихо и равнодушно, задумывалась над каждой фразой, будто писала домашнее сочинение на скучную тему.

– Да разве это муж? Даже лампочку ввернуть не может. Да что там лампочка? Я сама сверлить научилась. Хотите, вас научу. Сначала дырку делаешь, потом дюбель вставляешь, а в него шуруп вкручиваешь. Но дело не в этом, секс ему не нужен, говорит, да хватит уже, все известно, что будет. Поест, поцелует в лобик и спать. Вот и пришлось искать любовника.

Здесь Надежда оживилась, голос стал тоньше и громче, глаза заблестели, а руки нырнули в волосы и взбили прическу.

– Ишь, еще в такие годы любовника нашла, – проворчала Тамара и шумно отвернулась к стенке.

Надежда будто не обратила внимания, продолжала говорить, но уже веселее и с удовольствием.

– Перебрала все варианты, у всех семьи, разводиться никто не собирается. Решила: тоже не буду разводиться. Как подумаю, сколько имущества нажили за 30 лет, становится страшно: как это все можно поделить? Вот и нашла такого, кому мой развод не нужен – женатого, и старше на 15 лет.

– А муж знает, что у вас любовник есть? – Спрашиваю.

– Конечно. Но ничего не говорит. Я, конечно, открыто не встречаюсь, но и конспирацию особо не соблюдаю. Как то увидел меня с ним, так даже не спросил, кто это. Сказал, предупреждай, если дома ночевать не будешь.

– Значит, любит! – Прокомментировала Тамара.

– Да, – задумчиво сказала Надежда.

Потом вдруг засуетилась, зашарила руками по сумке, встряхнула подушку.

– Дай мне позвонить, – дернула она меня. – Телефон забыла, я не надолго, минуты на две.

Вернулась она не скоро, вернула трубку и с вызовом сказала:

– У тебя там деньги закончились. Но ничего ведь, да?

На счете – действительно – ничего. Мне казалось, что в этом случае хотя бы извиняются.

Потом вышла из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Будто боялась, что я потребую от нее оплаты за разговор. Я подошла к окну: оттуда было видно, как Надежда усаживается в припаркованный у ворот клиники Лексус, и резко трогает с места.

– К любовнику, видать, – проворчала Тамара. – Ишь, как вспорхнула голубка, а еще на сердце жалуется.

Режим в клинике был свободный: после обеда разрешалось выходить за территорию. Главное, чтобы к восьми вечера все были на месте – в это время приходила дежурная медсестра и всех считала по головам. Нас это ограничение свободы не пугало, потому что пользовались ею в малых дозах – выходили погулять по городу или пройтись по магазинам, да и то – не каждый день, и возвращались самое позднее – к ужину, к 19.00. Надежда уходила после обеда и возвращалась в начале девятого. Запыхавшись, вбегала в палату и, озираясь, вскрикивала:

– Ой, а кефир уже давали? – Это она про напиток, который мы получали в восемь вечера, перед сном.

Если ответ был положительный: да, давали, и она понимала, что свою порцию пропустила, Надежда расстраивалась: глаза ее становились печальными, а движения медленными. Иногда она тихо, под нос себе бурчала:

– Что ж такое? Неужели жалко кефира? На пять минут опоздала и все.

Когда она это повторила на третий безкефирный для нее вечер, я не выдержала:

– А вы не пробовали в магазине его покупать? Рублей 40 стоит, не больше, и целый литр.

Надежда сделала круглые глаза, отшатнулась от меня, как от привидения и после длинной паузы сказала:

– Так это же в магазине.

Вид у нее был, как у туриста за границей: слышу, но не понимаю – напряженное лицо и рассеянный взгляд.

По вечерам Надежда занимала внимание обитателей палаты рассказами о своих заграничных турах, подробно рассказывала, как отдохнула на Канарах и собирается на выходные в Париж. Вспоминала время, когда ей некуда было девать деньги, поэтому пришлось покупать две квартиры, загородный дом и три машины. Перечисляла цены в клиниках пластической хирургии и прикрывала рукой заметные шрамы около висков. Когда спросили, чем она занимается, раздала всем визитки, на которых значилось: генеральный директор. Правда чего именно, было не понятно, но никого это особенно и не интересовало. Все обитатели палаты, кроме меня, давно – пенсионеры, поэтому озвученные Надеждой суммы ее доходов казались бессмысленными и непонятными. Через несколько дней Тамара стала относиться к Надежде как к классовому врагу – с враждебностью и подозрением. Стоило ей только выйти из палаты, как начиналось:

– Ишь, выпендрилась. 53 года, а все еще молодится, подтяжку она сделала. Откуда такие деньги? Воровала, поди, всю жизнь, а счас катается, как сыр в масле.

– Деньги есть, а как безвкусно одевается. Что это: красная майка и желтые брюки? Светофор, да и только. Да и задница у нее огромная, не обхватишь. Что там за мужик, который глаз на нее положил?

В оценке гардероба новой пациентки Тамара была права: вкусом и чувством меры Надежды похвалиться не могла. Она пыталась соединить вместе кофточку с рюшами и спортивные штаны, трикотажное платье, обтягивающее сбитую фигуру и кроссовки или узкий топик с пляжным рисунком и классическую деловую юбку. Но к собственному телу Надежда относилась с вниманием и почтением – процедуры по уходу были регулярными и продолжительными.

Первый раз я это обнаружила случайно. Ее кровать стояла у окна, моя – у двери, и чем она занимается перед сном – было не видно, но слышно. Шумная возня и звуки, похожие на шлепки. Я приподнялась и посмотрела в ее сторону: лицо напряжено и сосредоточено, голова склоненная, а руки – в ритмичном движении.

– Что вы там делаете? – Полюбопытствовала я.

– Массаж, вот, смотри.

Я подошла ближе. Рогатый массажер, обвитый пальцами Надежды, по частоте движений больше походил на рубанок в руках столяра. Прижала к бедру, выгнувшись, надавила, толкнула, развернулась и показывает: красные полосы.

– И ради чего так мучиться? – Спрашиваю.

– Да мой любовник грозится меня бросить, говорит, растолстеешь, найду себе молодую. Он в постели ого-го какой сильный.

– А какой после постели? – Любопытствую.

– Жадный, зараза. Такой жадный. Всегда приходит с пустыми руками. Как то Новый год вместе отмечали, так он даже шампанское не купил. А однажды попросила сходить в магазин, так он принес две помидорки и вручил с таким видом, будто бриллиантовое колье подарил.

– И он вам нужен? – Спросила я с недоумением.

– Конечно, другого-то нет. – Надежда отложила в сторону массажер и мечтательно посмотрела в окно.

Прошла уже неделя, как Елизавета переместилась в другое отделение. За это время ни я, ни Валентина ее в коридорах клиники не встречали и постепенно стали забывать. По Тамаре было видно: ей Елизаветы не хватает, как охотнику жертвы. Она часто крутила головой из стороны в сторону, будто что-то потеряла, прислушивалась к посторонним звукам, застывала взглядом, когда открывалась дверь. Правда, говорить она стала меньше и тише, часто с отрешенным видом перебирала вещи, переставляла туда – обратно предметы на тумбочке, а иногда и вовсе сидела молча, отвернувшись к окну.

Как-то вечером Тамара, пошарив руками по дну пакета, вытащила на свет зубную щетку. Долго ее разглядывала, напряженно молча, и вдруг вскрикнула:

– Лизка! Язви ее! – И выскочила из палаты.

– Что это с ней? Бредит, что ли? – Спросила я у Валентины.

Она не успела ответить – Тамара вернулась быстро, бодрой походкой и с сияющим лицом.

– Вот старая дура, зубную щетку оставила, в моем пакете, и неделю не показывается. Чем она зубы чистит? – Протараторила скороговоркой Тамара.

– Да уже за это время она, наверное, новую купила, – предположила Валентина. – Магазин-то рядом.

– Да вы ее не знаете, она совсем беспомощная, как ребенок. Она и не сообразит в магазин сходить, а сюда боится идти. – Тамара говорила горячо и радостно.

Выскочила в коридор, что-то громко спросила у медсестры, вернулась, что-то записала на клочке бумаги и опять исчезла.

Мы с Валентиной заговорщески улыбнулись друг другу.

Лето оттеснило весну – будто кто перевернул страницу. Солнце растеклось по небу, как желток по сковородке: не светило, а жарило. В палате стало душно, и все пациенты разошлись по аллеям клиники. Самые смелые использовали скамейки в качестве шезлонгов. Расстилали простыни, сдернутые с кровати, и укладывались загорать. Мне солнечные ванны не разрешались, поэтому я скрывалась от летней жары в тени старых тополей. Высаженные в один ряд, они стояли ровно, как по стойке «смирно», и в их верхушках запутывался теплый ветер.

– Ты сама подумай! – Услышала я за спиной знакомый голос. – И обернулась на звук.

У выхода из другого корпуса, на свежепокрашенной скамейке – две подруги: Елизавета – с опущенной вниз головой и зажатыми меж колен ладонями, и Тамара, раскинув руки вдоль спинки. Она что-то шептала, будто про себя, не поворачивая головы к собеседнице, лицо ее было красным и потным. Елизавета сгибалась, будто ее сворачивали в свиток и исподлобья смотрела на Тамару. Потом медленно встала.