Собрание сочинений в четырех томах. Том 4

Глава 1. Очередные нападки на Сталина и наше социалистическое прошлое

Критика деяний Сталина, особенно «большого сталинского террора» в последние десятилетия не только не ослабла, но стала чем-то вроде непременной составной части в работе буржуазных ученых-гуманитариев и пропагандистской антисталинской возне либеральных СМИ. Помимо этого, не прекращаются нападки на наше якобы тоталитарное, совсем уж никуда не годное, советское социалистическое прошлое.

Когда такие известные антисоветчики, как Э. Радзинский и Н. Сванидзе в очередной раз начинают по «ящику» поливать грязью и ругательски ругать Сталина и сталинский «казарменный социализм», я выключаю телевизор. Слушать вранье невыносимо. Но когда то же самое делают титулованные и остепененные ученые, это вызывает удивление и недоумение.

Вот очередная, одна из многих, монография уважаемого профессора, кандидата философских наук, доктора истории В. Д. Кузнечевского под многозначительным названием «Сталин. Феномен вождя: война с собственным народом, или Стремление осчастливить его любой ценой» (М.: Центрполиграф, 2017). Приводя в качестве примера исторические факты, ученый твердо и последовательно трактует их почему-то только в пользу обвинения. Так, Кузнечевский утверждает, что «Сталин задуманное Лениным и им самим так называемое социалистическое общество строил преступными методами … Преступными методами можно построить только преступную систему управления государством. Именно это и было сделано. Мы именно такое общество и построили». Сталин «завел Россию и ее народ в исторический тупик», «во многих случаях противоречивое его поведение было вызвано … параноидальными чертами его характера»[2]. Аналогичные идеи профессор Кузнечевский излагал и ранее в своих работах: «Сталин: как это было. Феномен XX века» (М.: Вече, 2014); «Сталин и «русский вопрос» в политической истории Советского Союза. 1931–1953 гг.» (М.: Центрполиграф, 2016).

В чем же оно было преступно – наше социалистическое общество, являвшее собой первый экспериментальный образец нарождающихся в новейшее время советских форм народовластия? Даже наши ярые недруги отмечали в советском обществе за 74 года его существования, наряду с отрицательными чертами, немало положительных, а бывший антисталинист и диссидент, но, тем не менее, выдающийся мыслитель Александр Зиновьев сравнительно недавно утверждал, что та система власти и тот социалистический строй, что существовал до 1985 года, был вершиной русской истории. Вершиной!

А вечный недруг нашей страны, знаменитый политик Уинстон Черчилль после смерти Сталина о нем, своем бывшем союзнике, говорил: «Большим счастьем для России было то, что в годы тяжелых испытаний ее возглавил такой гений и непоколебимый полководец, как Иосиф Сталин. Он был выдающейся личностью, вполне соответствующей жестокому времени, в котором протекала его жизнь. Сталин был человеком необыкновенной энергии, эрудиции и несгибаемой воли, резким, жестким, беспощадным как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в британском парламенте, не мог ничего противопоставить …Сталин был величайшим, не имевшим себе равных в мире, диктатором. Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием»[3].

Наш С. П. Королев, великий генеральный конструктор советских ракет (который по ложному доносу в 39 году был приговорен к 10 годам «сталинских» лагерей и попал на Колыму) 6 марта 53 года сделал такую скорбную запись в своем дневнике: «Умер наш товарищ Сталин … Так нестерпимо больно на сердце, в горле комок, и нет ни мыслей, ни слов, чтобы передать горе, которое всех нас постигло … Его великим вниманием была согрета любая область нашей жизни и работы … Сталин – это свет нашей жизни, и вот теперь его нет с нами …»[4].

Читая работы В. Д. Кузнечевского, я имел возможность убедиться, что автор тщательно изучил множество источников по истории СССР, правдиво излагает исторические факты, нередко добытые с большим трудом, однако выводы часто делает диаметрально противоположные тому, о чем свидетельствуют факты. Такой способ мышления мне кажется странным и необъяснимым.

Вроде бы мы с Кузнечевским выросли на одной земле, под одним солнцем, на общих теоретических дрожжах.

Мы ровесники: Владимир Дмитриевич родился в 39, я в 40 году. И он, и я провинциалы, родились далеко от Москвы: он – в Тюменской области, я – в Бессарабии (западной части Молдавии). Оба мы выходцы из крестьян: правда, он из кулацкого сословия, я – из бедняцкого. Оба учились в Московском университете имени Ломоносова: я в 57–63 годах учился заочно на истфаке, он – немного позднее на философском факультете, очно. Та закваска, которую мы получили в университете, во многом тоже была схожей. Нас обучали прекрасные профессора. Поскольку в те годы в университете среди наших «преподов» было немало людей дохрущевской закваски, они в хвост и в гриву гоняли нас «студиозов», требуя знания трудов классиков марксизма, в том числе работ Сталина. И мы штудировали.

Разница между нами в те молодые годы была в том, что Кузнечевский в 65 году, будучи студентом 3-го курса, был уже членом КПСС, а я, работая в это же время директором школы, всякими способами избегал вступления в партию. Не вступал – и всё. Не видел в этом нужды. Правда, несколько лет спустя, после выбытия из комсомола, когда мне стукнуло 30, меня таки принудили вступить. В последующие после университета годы Кузнечевский успешно занимался дипломатической и научной работой, защитился, я же полвека оттрубил учителем и директором школ, техникума, профтехучилища, занимаясь наукой лишь урывками и только совсем недавно, в 2006 году, защитил диссертацию на соискание степени кандидата педагогических наук.

Разница, возможно, еще в том, какими мы вышли из нашего детства и юности. Ведь мать Володи Кузнечевского сказала ему в день смерти Сталина: «Не плачь сынок. Сталин был плохим человеком». Наверное, у его матери были свои резоны так говорить о вожде.

А моя совсем неграмотная мать про «отца народов» знала только то, что он правит нашей страной и сидит в Москве. Когда он умер, она сказала: «Мы, все верующие, молились в церкви за упокой души нашего Царя». Царем она считала Сталина.

Владимир Дмитриевич с горечью рассказывает: «Стоило мне начать выдвигаться куда-то вверх по карьерной лестнице, как тут же находился «майор-особист», который занудно рассказывал мне о моем «законном» месте в моем Отечестве и объяснял, почему я не имею право занять ту или иную должность» как потомок раскулаченных деда и отца[5]. Отсюда, вероятно, и не проходящая обида на «особистов», как наследников духа Сталина. Однако обиженному почему-то в голову не приходило, что ни один «особист» не помешал ему поступить в самый престижный вуз страны, МГУ, да и – это было не так уж просто – в партию вступить, которая считалась «умом, честью, совестью» и прочее.

У меня же с «особистами» никаких обидных контактов не было, может быть, потому что в нашем крестьянском роду никто не был репрессирован. И я в 60 году поехал на родину Кузнечевского, в Сибирь, просто в поисках работы. Но когда оказался среди первостроителей Братска, молодых, сильных, энергичных, красивых парней и девчат, которые не просто строили Братскую ГЭС, ЛЭП-500, новый город, а вместе с тем строили и новую жизнь, – я навсегда влюбился в этот край, в этих людей и остался здесь навсегда. Вот почему я благодарен своей Родине, Советскому Союзу, и за Университет, и за Братск, и за Дело, которому я имел честь служить. А каково отношение к Родине Кузнечевского, я, прочитав с карандашом в руках три его книги, так и не понял.

Сегодня моя Родина, подвергнутая капиталистическому разорению в результате контрреволюционного перехвата государственной власти компрадорской буржуазией в 91 году, ослаблена и пока не может восстановить утраченную научную, экономическую, политическую и военную мощь. Это факт, достойный горького сожаления, так я считаю. А Кузнечевский и многие иже с ним считают этот факт очень даже благоприятным, прогрессивным и события 91 года именуют не иначе, как революционные, как начало «выползания из этого наследия, из этого сталинского панциря, семь десятков лет сковывающего российское общество»[6].

В своей небольшой работе я пытаюсь не только проанализировать ход подобных рассуждений, но и показать, какую опасность они несут.

Вначале – о некоторых психологических особенностях личности Сталина. Кузнечевский посчитал почему-то нужным посвятить целую главу якобы параноидальным отклонениям психики вождя, хотя этот вопрос в сталиниане давно закрыт.

Был ли Сталин параноиком?

Сначала уточним, что такое паранойя? Новая Российская энциклопедия дает такое толкование: «Паранойя (греч. paranoia – умопомешательство) – хронический психоз с интерактивным систематизированным бредом, не поддающимся опровержению, при отсутствии галлюцинаций, выраженных изменений личности и снижения интеллекта … В отличие от раннего слабоумия, страдающим П. не грозил исход в слабость ума, а умственно одаренным из них оставались доступны вершинные достижения человеческой мысли. … Дальнейшие исследования показали, что П. относится к патологическим процессам и как синдром может наблюдаться при разных психических заболеваниях, чаще всего при шизофрении. В зависимости от принятых в обществе политических, идеологических, юридических, традиционных морально-этических норм оно может носить позитивную, нейтральную, асоциальную или антисоциальную направленность и, тем самым, по-разному влиять на процессы социальной адаптации или дезадаптации личности»[7].

Внимательное изучение по воспоминаниям родных, близких, видных военных и государственных деятелей, как соратников, так и недругов, проявлений характера, поведения и деятельности Сталина приводит нас к выводу о том, что он был психически вполне вменяем и никакими хроническими психозами, характерными для паранойи, никогда не страдал.

Однако оппозиционерами и врагами генсека неоднократно предпринимались попытки опорочить его как «выдающуюся посредственность», «недоучившегося семинариста», ненормального параноика.

Одна из таких попыток была предпринята в конце 27 года.

В ночь с 24 на 25 декабря 27 года в результате отравления умер один из самых выдающихся русских ученых В. М. Бехтерев, и тут же группа оппозиционно настроенных к Сталину лиц распространила миф, что якобы Бехтерев был отравлен по указанию Сталина, так как ученый после медицинского освидетельствования генсека будто бы сказал, что-де он «смотрел одного сухорукого параноика» (то есть Сталина). Миф стал обрастать подробностями и широко тиражироваться в оппозиционных кругах, он был запущен троцкистами с явной целью опорочить Сталина, а затем как параноика, то есть человека с «загибонами», спихнуть с поста генсека. Миф блуждал долгое время, пока не был опровергнут. Было установлено, что Бехтерев, являясь специалистом и основоположником психоневрологии, не был практикующим врачом-психиатром, поэтому такие дисциплины, как психиатрия паранойи или шизофрении, были вне сферы его деятельности. Никаких встреч Бехтерева со Сталиным и знакомства с его медицинской картой не было и быть не могло. В конце концов, в интервью еженедельнику «Аргументы и факты» (№ 39/1995) внучка выдающего ученого академик Н. П. Бехтерева заявила: «Это была тенденция – объявить Сталина сумасшедшим, в том числе с использованием якобы высказывания моего дедушки, но никакого высказывания не было, иначе бы мы знали. Дедушку действительно отравили, но из-за другого. А кому-то понадобилась эта версия. На меня начали давить, и я должна была подтвердить, что это так и было. Мне говорили, что они напечатают, какой Бехтерев был хороший человек и как погиб, смело выполняя свой врачебный долг. Какой врачебный долг? Он был прекрасный врач, как он мог выйти от любого больного и сказать, что тот – параноик? Он не мог этого сделать». «У нас в семье было известно, что отравила Владимира Михайловича его вторая жена – Берта Яковлевна!»[8]. А оппозиционеры использовали факт убийства выдающего русского ученого в своих интересах, создав в результате целый ряд мифов о причастности Сталина к смертям, кроме Бехтерева, еще Фрунзе, Дзержинского, Горького и других.

Казалось бы, расставлены все точки над i. Однако антисталинисты не унимаются.

Кузнечевский неоднократно на страницах своей книги называет, точнее, обзывает Сталина параноиком и для доказательства приводит такие рассуждения: «… Параноиками были почти все выдающиеся политические лидеры XX века, но это не мешало им выступать в качестве успешных руководителей своих народов (курсив мой – Н.П.)»[9]. Утверждение подобного рода выглядит, по меньшей мере, нелогично: если руководитель успешен, то кому какое дело до психических особенностей его личности? И уж тем более нет оснований для публичного осуждения деяний такого руководителя.

Но, видимо, Кузнеческий не замечает своей нелогичности и, чтобы выглядеть посолиднее, он, не будучи ни врачом, ни психологом, обращается к авторитету специалистов. Вот британский ученый Алан Булок (тоже историк, но не врач) пишет о Сталине: «… Его параноидальный комплекс заключался в том … что он видел себя великим человеком перед лицом враждебного мира, населенного завистливыми и коварными врагами, плетущего нити тайного заговора, чтобы его сбросить, если он не нанесет удар первым и не уничтожит их». Британский ученый, как, впрочем, многие историки западного мира давно и с большим энтузиазмом эксплуатируют тезис о психической ненормальности Сталина, не утруждая себя доказательствами.

Для вящей убедительности Кузнечевский обращается еще к одному авторитету – известному британскому психиатру Дэвиду Оуэну. В своей книге «Диагноз вождя» Оуэн пишет: «Вообще говоря, Сталин не жаловался на здоровье. Он мог пировать с друзьями далеко за полночь, но и работал по многу часов в день. Его организм оставался крепким на протяжении всей Второй мировой войны …

Впрочем, когда анализируешь склад характера Сталина, бросается в глаза, прежде всего, его паранойя. О ней рассказано столько всякого, что обычный человек мог бы посчитать Сталина неуравновешенным…

Но параноидальное состояние само по себе болезнью не является. Паранойя становится клиническим заболеванием только если сопровождается психическим расстройством в виде шизофрении или маниакального синдрома …

Паранойя Сталина не стала главным фактором, определяющим образ его мышления, умственную активность или способ принятия решений … (Ага, все-таки – «не стала»! – Н.П.)

В том или ином виде симптомы паранойи проявляют большинство политиков. Это политическая паранойя, в противовес клинической … Но «политическая паранойя» – не более чем ярлык; это не клинический диагноз …»[10].

Мне показалось, что знаменитый британец Д. Оуэн изъясняется несколько запутанно. Правда, давая интервью радиостанции «Эхо Москвы» 1 января 2012 года, он все же вынужден был признать достаточно определенно: «Да, Сталин был очень интересной фигурой. В конечном итоге я пришел к выводу, что у него не было известных психических заболеваний. Депрессия – возможно. Или, к примеру, легкое расстройство личности. Однако заболеваний психиатрических, по моему мнению, у него не было»[11].

Если этот вывод однозначен, то зачем именитому ученому Кузнечевскому наводить тень на плетень и невнятно повторять что-то не очень наукообразное о «политической паранойе»? Мало ли: у кого-то что-то, где-то когда-то … Авторитетный специалист Д. Оуэн ясно сказал, что у вождя «не было психиатрических заболеваний» – о чем еще тут можно толковать?

Глава 2. Советское «экономическое чудо» – сталинская экономика 1930–1950-х годов

Индустриализация и коллективизация

Не раз в течение 1918–1920 годов власть большевиков висела на волоске. Но снова и снова мобилизационная внутренняя политика «военного коммунизма», многоходовые манёвры Ленинского Совнаркома во внешней политике позволили большевикам сберечь свои «командные высоты». Потом с 1921 года вроде бы «всерьёз и надолго» началось развитие нэповской свободной торговли с элементами частной собственности и допущением в промышленность, в первую очередь, добывающую, иностранных концессий. В связи с таким ходом событий некоторые западные капиталисты начали вновь инвестировать свои капиталы в развитие советских шахт, рудников, заводов. Позднее с 1929 года на Западе началась «великая депрессия», им стало не до нас и, казалось, внешняя угроза молодому Союзу советских республик крестового похода «14-ти держав» на время притихла. (Не следует однако забывать о том, англосаксонский Запад, начиная с XV–XVI веков, никогда не отказывался от планов завоевания России и её расчленения.) На время затаились и внутренние враги, ожившие во время нэпа.

Но страна по-прежнему лежала в развалинах, люди, особенно горожане, жили впроголодь, не хватало не только «ситчика для комсомолок», но и простых топоров, кос, мыла, соли. Новая экономическая политика частично способствовала решению продовольственной проблемы, небольшому оживлению кустарной промышленности и торговли, но уже в середине 1920-х годов стало понятно, что она малоэффективна и может оказаться ловушкой. Нэп годилась для выживания страны, однако в новых условиях требовалось совсем другое – дальнейшее развитие и обретение такой экономической и оборонной мощи, которая позволила бы выстоять против агрессии врагов. И тогда, поскольку становилось ясно, что ожидания мировой социалистической революции несбыточны, в середине 1920-х начала формироваться (сначала осторожно, потом всё более решительно и настойчиво) доктрина построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Сталиным и его сторонниками были выдвинуты конкретные планы индустриализации народного хозяйства. Это был уникальный проект системного подхода властей к управлению комплексным, всесторонним развитием государства.

Надо отметить, что советские высшие руководители даже в самые трудные годы мыслили масштабно, как государственники, стремясь охватить преобразованиями как можно больший круг дел. Чего стоят принятие ещё в 1919-м декрета о всеобщей (и обязательной!) ликвидации безграмотности, ещё в 1920-м – фантастического по своей дерзости плана ГОЭЛРО, создание ещё в 1921-м Госплана! В стране страшная разруха, сыпняк косит сотни тысяч голодных людей, ещё не добиты белогвардейцы, а миллионы людей уже садятся за парты и мечтают об электрическом рае. Нет, большевики не обманывали! Они предлагали конкретные дела по созданию конкретного рая в конкретных местах, но предупреждали, что сначала надо наше государство сделать сильным и неодолимым. Для общего блага надо выдержать неизбежные лишения и мобилизовать все силы. И большая часть нашего многострадального терпеливого народа, несмотря на трудности, репрессии, лагеря, страшные войны, верила своим вождям и понимала, что иначе – нельзя!