Пираты неба (Операция «Снегопад»)

Глава первая

«На самом высоком уровне»

Имитация воздушного боя – это тонкая, выверенная до мелочей и тщательно отрепетированная игра. Здесь, в Европе, в густонаселённом районе да ещё на авиационном шоу, когда внизу тысячи туристов и местных жителей, среди которых немало офицеров и дипломатов со всего света, нельзя допустить ни единой ошибки. Не до мальчишеских выходок, которые мог себе позволить коллега Карабасов на авиабазе Лэнгли, что в штате Вирджиния.[1] И Громов не собирался выпендриваться. Собственно, его и выбрали для участия в этом шоу потому, что он в отличие от большинства «витязей» не любил выпендриваться, на любой вопрос по технике высшего пилотажа отвечая просто: «Это я могу сделать» или: «Этого я не могу сделать».

За неделю до авиашоу они засели в гостиничном номере с Жаком Арто, которому предстояло пилотировать истребитель условного противника – французский «Мираж-2000»[2] – и, наливаясь до бровей апельсиновым соком, расчертили схему предстоящего показательного боя. Обговорили каждый манёвр. Для разминки – преследование. Сначала «Мираж» преследует «Сухого», затем «Сухой» делает кобру Пугачёва,[3] «Мираж» проскакивает под ним, и роли меняются. После выполнения ещё целого ряда фигур и манёвров – «горка», «хук», «колокол» и так далее – был запланирован встречный бой, когда истребители должны были идти друг на друга, нос в нос, и в последний момент, когда у зрителей захватит дух от, кажется, неизбежного столкновения, разойтись и под ожидаемые аплодисменты совершить посадку на аэродром.

Капитан Арто оказался свойским парнем. Не из тех тупоумных патриотов, что кичатся собственной «легендарной» техникой и слышать не хотят о сотрудничестве с «отсталыми» русскими. Оказалось, что дед его воевал в составе знаменитого полка «Нормандия – Неман», летал на «Як-3», а после войны заделался ярым сталинистом. Умер он совсем недавно от внезапного инсульта, хотя всю жизнь держался молодцом и на здоровье не жаловался. Сам Жак Арто сталинистом не сделался (да и с чего бы молодому человеку, родившемуся в «Столице мира», в свободном и процветающем Париже, становиться сталинистом?), но доброжелательное отношение к русским он у деда перенял, и был рад сотрудничеству с блестящим русским офицером из группы, прославленной своими необычными трюками на самых современных машинах.

Обговорив детали, Громов и Арто взялись за отработку каждой фигуры индивидуально и в спарке. Шоу должно было получиться на славу.

День показательных выступлений пилотажных групп на международном авиационной салоне в Ле-Бурже выдался ясный и солнечный – «видимость девять баллов», как принято говорить среди специалистов. В десять утра все участвующие в показательных выступлениях пилоты заняли свои места в кабинах самолётов. «Мираж» Жака стоял на площадке крыло к крылу к «Сухому», и Громов с Арто довольно весело проводили время, обмениваясь двусмысленными жестами.

Наконец поступило разрешение начинать. Первым взлетел Арто. Красавец «Мираж» с изображением трёхцветного (напоминающего современный российский) флага на фюзеляже легко разбежался на полосе и ушёл свечой в небо. Громов хмыкнул скептически и тоже направил машину на взлёт. Его «Су-27», принадлежащий пилотажной группе «Русские витязи», не имел камуфляжной раскраски, он был предназначен для достижения других – чисто рекламных – целей, а потому выглядел, как конфетка в пёстрой упаковке. При этом преобладали три цвета: белый, красный, голубой. По фюзеляжу под кабиной пилота тянулась надпись красным по белому: «РУССКИЕ ВИТЯЗИ». На широких крыльях словно бы расстелен российский флаг. Маленькие красные звёздочки с белой каймой нанесены ближе к закрылкам. На хвостовом оперении – роскошная эмблема, знаменитые «крылышки» на фоне солнца. Чудо, а не самолёт.

Громов поднял машину в воздух без каких-либо проблем, сделал круг над лётным полем, чтобы зрители могли полюбоваться совершенством форм одного из лучших российских перехватчиков. Потом с земли распорядились: «Вступайте в игру», и круговерть воздушного боя началась.

Первоначально всё шло по плану. «Сухой» и «Мираж» выделывали трюки: гонялись друг за другом, расчерчивая воздух замысловатыми виражами. Лишь раз Громову показалось, что Арто перегнул, крутанув незапланированную «бочку» на предельно малой высоте.

«Выпендрёжник, – подумал Громов неодобрительно. – Циркач».

Двадцать минут пилоты развлекали собравшуюся внизу публику, заставляя её то вздрагивать от ужаса, то облегчённо переводить дух – полный набор острых ощущений. Пора было закругляться, о чём Константин и сказал Жаку на волне прямой связи между самолётами. Арто чуть запыхавшимся голосом, словно пробежал перед тем стометровку на зачёт, подтвердил, что понял сообщение и готов выполнить последний из запланированных манёвров.

Истребители разошлись на удаление в пять километров, уравняли высоту и, врубив форсаж, рванулись навстречу друг другу, как два спущенных с цепи боевых пса. Неладное Громов почувствовал на четвёртой секунде после начала «встречного боя». «Мираж» Арто клюнул носом, на такой скорости сразу потеряв высоту. Арто попытался вернуться на исходную. Оказалось, что сделать это не так-то просто, истребитель стало уводить вверх, Арто ещё раз отработал рулями и «поймал» флаттер.

(Флаттер – одно из самых опасных явлений, известных аэродинамикам. Так называются самовозбуждающиеся колебания, которые могут возникнуть в конструкции летательного аппарата под действием больших нагрузок. Флаттер добавляет к уже существующим упругим деформациям конструкции дополнительные инерционные и аэродинамические силы, приводя к быстрому её разрушению. Особенно опасен флаттер для крыльев. Изгибно-крутильный момент, возникающий на крыле, ведёт к его всё ускоряющемуся раскачиванию и отрыву от фюзеляжа).

Видимость в чистом французском небе была великолепной, и Громов по рыскающим движениям «Миража» понял, что произошло. Но помочь чем-то Жаку Арто он не мог. Даже не успевал дать совета. Истребители стремительно сближались. Между ними оставалось чуть больше километра, когда «Мираж» начал рассыпаться в воздухе. От него полетели куски. Зрители внизу оцепенели от ужаса.

– Жак, катапультируйся! – в унисон закричали Громов и диспетчер авиасалона.

Арто и сам понял, что машину спасти не удастся. Это было выше скромных человеческих сил. Но, к сожалению, ни одна катапульта не срабатывает мгновенно. Задержка срабатывания у катапульты «Миража» составила две секунды. За это время у него успело отвалиться правое крыло, и истребитель свалился в штопор. Удаление между перехватчиками составляло всего триста метров. Громов так и не сумел заставить себя уйти в сторону. В конечном итоге это стоило жизни французскому пилоту.

От «Миража» отделился отброшенный системой катапультирования фонарь. Вспышка озарила кабину, и катапультное кресло с огромным ускорением вылетело, покидая гибнущий самолёт. Угол между линией горизонта и траекторией катапультирования составлял шестьдесят пять градусов. На скорости сто тридцать метров в секунду катапультное кресло вместе с пилотом – капитаном французских ВВС Жаком Арто – врезалось в фюзеляж летящего навстречу «Су-27».

Арто погиб мгновенно. Его просто расплющило при ударе. Катапультное кресло – словно выпущенное из пушки ядро – разворотило фюзеляж российского истребителя, перебив проводку управления и разрушив левый двигатель, который сразу же загорелся. Самолёт мгновенно перестал слушаться пилота; завыла система аварийного оповещения. «Су-27» свалился в неуправляемый штопор точно так же, как французский «Мираж» за несколько секунд до этого.

Громов не колебался. Он не знал, что именно врезалось в его самолёт (то, что это может быть катапультное кресло с Жаком Арто, он и представить себе не мог), но действовал быстро. Это было не первое его катапультирование, и работал Громов на чистом «автомате». Он прижался затылком к заголовнику кресла и резко потянул за держки катапульты.

«Су-27» падал вниз, за ним тянулся шлейф чёрного жирного дыма, а Громов ждал, когда сработает система катапультирования. Восприятие времени изменилось. Секунды растягивались, воздух стал плотным и текучим, как вода. И только земля приближалась с устрашающей скоростью. Широко открытыми глазами Громов смотрел на зелёное поле аэродрома, которое надвигалось на него, заслоняя от Константина весь остальной мир.

«Ну всё, – мелькнула у Громова мысль. – Отлетался».

Но тут его сильно тряхнуло, шестнадцатикратная перегрузка вдавила Константина в кресло, и через пять секунд он уже болтался между небом и землёй под белым куполом парашюта.

Впоследствии эксперты установили, что, если бы временной разброс срабатывания данной конкретной катапульты К-36ДМ превысил норматив хотя бы на долю секунды (а такое вполне возможно – ни один достаточно сложный механизм не застрахован от подобного), авиасалон в Ле-Бурже был бы омрачён смертью не одного, а двух пилотов.

Громов проснулся в поту и с тяжестью на сердце. Встал, подошёл к раковине-умывальнику (в «бочке-диогене» всегда тесно и всё находится под рукой) – отдёрнул занавеску, повернул кран (при этом заработал насос), дождался, когда струя холодной, как лёд, вода наберёт напор и можно будет всласть поплескаться, отгоняя тяжёлые предчувствия.

В эту ночь ему снова приснились Жак Арто, разваливающийся «Мираж» и неумолимо надвигающее зелёное поле аэродрома. Громов до сих пор чувствовал вину за случившееся в тот ясный день над Бурже. Нет, его увлечение эзотерикой и мистицизмом не заходило так далеко, чтобы считать, будто именно он стал причиной флаттера. Магнетический взгляд русского пилота сбивает самолёты потенциального противника – о! какая сенсация для бульварной прессы! Свою вину Громов видел в другом. В его силах было отвернуть, уйти в сторону с заданной траектории, но он не сделал этого, тупо наблюдая за катастрофой. И вот результат – Арто погиб, «Сухой» разбился, да и самого Громова так тряхнуло, что потом месяц в парижской больнице отлёживался за государственный счёт.

Комиссия по расследованию «лётного происшествия» пришла к выводу, что вины Громова нет. Случайность, стечение обстоятельств. Вероятность столкновения катапультного кресла с истребителем Громова ничтожно мала, Жаку просто не повезло. А успеть принять правильное решение и уйти в сторону Громов теоретически мог, но вот практически… Никто не решился осудить русского пилота. Кроме него самого.

Нельзя сказать, чтобы Константин всё время терзался, заламывал руки и проклинал себя по ночам. В конце концов, он был зрелый здоровый мужик с отличными нервами и выдержкой удава – других в пилотажную группу не брали. Но иногда боль потери и застарелый комплекс вины возвращались вдруг и жить становилось невыносимо, на душе – муторно и хотелось выть.

А теперь к скорби по Арто прибавилась ещё одна – по Жене Яровенко. И снова Громов был признан невиновным. И снова никто не решился его осудить. И снова он судил сам себя.

Господи! Да ведь понятно же, что не будь той поездки в Мурманск, не будь встречи и последующей беседы с советником Маканиным, и не согласись он, Громов, на авантюру с перехватом норвежских транспортов, ничего этого не было бы, Женя был бы жив, ездил бы сейчас на тягаче по полосе, травил бы байки, мечтал бы о том, как поступит в лётное училище и станет кадровым офицером. Но, к сожалению, прошлое не имеет сослагательного наклонения. И Женя, запаянный в цинковый гроб, отправился в Мурманск, в свой последний путь, который закончился на военной кладбище. Он был сирота и детдомовец, и писать о его смерти было некуда, но от этого никому не стало легче.

И ещё одно беспокоило Громова. Ему почему-то казалось, что история с норвежскими транспортами на смерти Жени не закончилась. Она только начинается, а значит, ещё будут потери, будут – этого не избежать, и каждая новая жертва тяжким камнем ляжет на совести майора Громова, который когда-то сказал «да» вместо того, чтобы сказать «нет».

Константин включил свет. На скромном интерьере командирской «бочки – диогена» лежал характерный отпечаток холостяцкого быта. Взять, например, утюг – Наташа никогда не оставила бы его не столе, между электрочайником и тостером. Да что говорить, разве стала бы она гладить форму мужа там же, где он ест?

Громов вспомнил письмо от жены, полученное им три дня назад. Наташа скучает, Кирюша места себе не находит: подай ему папу, и всё тут. Майор тоже скучал по жене и сыну, но привезти их снова сюда не казалось ему хорошей идеей. Хотя и мог уже себе это позволить. Жизнь в части нормализовалась, все долги были выплачены, офицеры получили и «северную» надбавку, и премиальные за «отражение атаки группы неизвестных лиц». Сам себе Громов объяснял своё нежелание выписывать сюда семью тем, что приближается зима и полярная ночь, что сыну скоро в школу и нужно дать ему возможность пройти подготовительный этап в нормальном ритме – ещё тысячью причин объяснял. Но одна – самая убедительная, в чём было страшно признаться самому себе – заключалась всё в том же – Громов не мог поверить, что история с транспортами закончилась. И хотя Маканин при последней встрече авторитетно утверждал, что, по данным разведки, мы победили, противник поджал хвост и теперь раз пять подумает прежде, чем начинать военные действия против таких отличных бойцов, Громов продолжал сомневаться. Войну легко развязать, думал Громов, но ой как непросто закончить.

Константин посмотрел на своё отражение в старом мутноватом зеркале, подвешенном над раковиной. Отметил ряд признаков, отнюдь не свидетельствующих о крепком физическом и духовном здоровье: запавшие глаза, бледная кожа, резко очерченные скулы – краше в гроб кладут.

«Если бы меня сейчас видел Фёдор Семёнович, – подумал Громов, – тут и конец моим полётам».

Он провёл рукой по щеке и решил побриться. Бриться в три часа ночи – ещё один нехороший признак, но и появляться в КДП с щетиной на подбородке командир воинской части не имел морального права. А на КДП сходить стоило. Хотя бы для того, чтобы не оставаться наедине со своими мрачными мыслями.

Громов достал из тумбочки станок безопасной бритвы и баллончик с пенкой для бритья. Через полчаса гладко выбритый, подтянутый и пахнущий одеколоном командир воинской части 461-13"бис" входил в помещение КДП, где сидел в ожидании возможной тревоги офицер, занимавший в стартовом наряде должность помощника руководителя полётов. Сегодня этим офицером был Лукашевич.

– Костя? – удивился он, завидев командира. – Не спится, что ли?

– Распустил я вас, – проворчал Громов, подходя и осматриваясь; он снял плащ и фуражку, пригладил волосы. – Совсем страх потеряли!

– В смысле? – не понял намёка Лукашевич.

– Устав когда в последний раз перечитывал? – поинтересовался майор, присаживаясь.

– А, ты про это, – Лукашевич ухмыльнулся. – Не с той ноги встал, Костя?

Громов вздохнул.

– Что читаешь? – спросил он, кивая на томик в твёрдом переплёте, который Лукашевич держал в руках.

– Да так, ерунда всякая. Ребята из техобслуживания дали.

Громов наклонился и отобрал у него книгу:

– Том Клэнси. «Красный шторм». О чём?

– Роман. О третьей мировой войне. СССР против НАТО. Бред редкостный.

– Примеры?

– Пожалуйста, – Лукашевич взял томик, полистал страницы и с выражением зачитал: – «Четвёрка американских „Фантомов“[4] ожидала истребители в засаде. Секунду спустя восемь ракет «Спарроу» уже пикировали на «Фалькрэмы».[5] Теперь Советы обратились в бегство, «МиГ-29» развернулись и на форсаже пошли в Исландию. Один был сбит ракетой, другой повреждён. Весь бой продолжался пять минут». Он хоть раз в справочники заглядывал? – добавил Лукашевич от себя. – «Фантом» против «Двадцать девятого»! Да у «Фантомов» даже скорость предельная ниже на две сотни. Не говоря уже о манёвренности и вооружённости. Завалили бы американцев в минуту.

– Это точно, – согласился Громов.

Они помолчали.

– У тебя ко мне какое-то дело? – полюбопытствовал Лукашевич. – Или просто зашёл посидеть?

– Дело? – Громов потёр переносицу. – Можно сказать и так. Ты фильм «Пираты XX века» помнишь?

– Ещё бы… Восемь раз ходили смотреть, – свою юность Лукашевич всегда вспоминал с удовольствием. – А помнишь, мы ещё поспорили из-за этого финального ляпа.

– Ну ты, допустим, не шибко-то и спорил, – возразил Громов. – А вот Стуколин – да, завёлся с пол-оборота. Но я сейчас не об этом хотел бы поговорить.

– Говори, – Лукашевич изобразил готовность выслушать лучшего друга и командира.

– Помнишь, на чём прокололись пираты в том фильме?

– Они много раз прокалывались…

– Но главный их прокол в том, что они оставили часть команды «Нежина» в живых.

Лукашевич тихо рассмеялся.

– А ты подумай, Костя, – сказал он, – если бы пираты убили всех «нежинцев», о чём тогда был бы этот фильм?

– Это понятно, – кивнул Громов. – Сюжетообразующий эпизод. Но вот в реальности – в нашей суровой бескомпромиссной реальности – что должны были сделать пираты?

– Расстрелять всех, – не задумываясь, сказал Лукашевич. – До последней поварихи. В нашей суровой реальности, – съехидничал он, пародируя майора, – пираты не склонны проявлять гуманизм. А в смерти врага можно быть уверенным, только если видел его труп.

Громов откинулся на спинку стула.

– В самую точку, – произнёс он со странной интонацией.

– К чему ты клонишь, Костя? – спросил Лукашевич встревожено.

– Я жду ответного хода, – объяснил Громов, глядя почему-то в сторону. – Ответного хода наших противников.

– Погоди, – встрепенулся Лукашевич. – Уж не хочешь ли ты сказать, что те в «джипе» уцелели? Но это же ерунда, Костя. Прямое попадание «икса» – не шутка. И судебные эксперты подтвердили: трупов в машине было столько, сколько надо – восемь штук – ни трупом больше, ни трупом меньше.

– Нет, – Громов поморщился, – не хочу я этого сказать. И не о группе Мурата речь.

– Мурата? – переспросил Алексей.

– Ах да, ты же не в курсе. Муратом назвался предводитель этой банды. Судя по повадкам, чеченец.

– Ух ты, – выдохнул Лукашевич; он мгновенно возбудился. – Интересная тема. Чеченец по имени Мурат. При чём тут чеченец? Мы же как бы воюем с другими.

– Ты забываешь, что они – единоверцы. Эти узы бывают посильнее кровных. На самом деле, Алексей, мы ведём войну не с какой-то отдельной нацией или народом – мы ведём войну с цельным и неизменяемым мировоззрением. А это всегда война до победного конца, война на полное уничтожение. И ни одна из враждующих сторон не остановится, пока не увидит все трупы своих врагов.

Лукашевич, осмысливая услышанное, ответил не сразу. Он понял, что с другом Костей творится неладное. Монолит дал трещину. Что послужило причиной этому? Смерть Жени? Да, другого объяснения быть не может. Майор Громов, которого только полный кретин мог обозвать трусом, боится. Но, конечно, не за себя – он боится за своих солдат, а это очень плохо. Командир не должен бояться потерь – иначе он уже не командир и ему пора в отставку. Увидеть Костю отставником Лукашевичу не хотелось. А значит, нужно как-то на Костю повлиять, показать ему, что все эти метания излишни, что есть простая и понятная цель, ради которой только и стоит жить, работать, драться. Вопрос – как это сделать? Не такой человек Костя, чтобы легко переменить точку зрения и успокоиться, если ему сказать, например: «Да брось дурака валять, Костяй, всё обойдётся!» Тут требуется другой подход. И Лукашевичу после пары минут напряжённых раздумий показалось, что он отыскал верное решение внезапно возникшей проблемы.

– Как-то уж очень выспренно у тебя получается, Костя, – заметил он. – Всё гораздо проще. Мы солдаты. И воевать нам придётся с солдатами. Не с идеологами, не с философами, а с такими же солдатами, как мы. А потому мировоззрение и у нас, и у них одинаковое – солдатское. Как бы наши вожди ни выпендривались, какие бы идеи нам ни вкручивали, солдат думает только об одном: поскорее бы эта мясорубка закончилась, живым бы остаться да вернуться домой. Вот и всё мировоззрение. Даже те отморозки на «джипе», как увидели, что дело пахнет жареным, сразу ноги в руки и – привет… Солдат не будет воевать до полного уничтожения – он хочет вернуться домой.

– Ты знаешь, как убили Женю? – спросил вдруг Громов.

Лукашевич осёкся.

– Э-э… подробностей я не знаю.

– В него стреляли несколько раз, – сообщил Громов, отчётливо выговаривая каждое слово. – И он уже был мёртв, когда один из этих, как ты их называешь, «отморозков» подошёл и произвёл контрольный выстрел ему в голову. Это установила экспертиза, и у меня нет причин сомневаться в достоверности её выводов.

– Сволочи! – высказал своё мнение Лукашевич; он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. – Правильно я их разделал!

– Вот именно, – Громов с печальным видом кивнул. – Они – контрольный выстрел. Ты – «правильно разделал». Вернуться домой – всё мировоззрение?

Лукашевич понял, что попался. Возразить было нечего.

– Твоя ошибка в том, Алексей, – продолжал Громов, – что ты воспринимаешь мировоззрение как набор идей. Абстрактные идеи действительно плохо воспринимаются рядовым солдатом. Но мировоззрение – это не представление о мире через идеи, это сам мир. Сколь иллюзорным бы он ни казался со стороны, этот мир уже существует. Рядовой солдат всё знает о нём, этот мир снится ему; солдат легко представляет, какое место он займёт в этом мире. Остаётся лишь приложить усилие, не пожалеть ни себя, ни других и овеществить этот мир, сделать его единственно реальным. И война мировоззрений – это война миров, Алексей, война за овеществление. Мы вступили именно в такую войну и должны быть готовы к тому, что придётся идти до конца, не оставляя живыми врагов за спиной. Потому что именно так будут действовать наши противники… – Громов помолчал. – Это как немецкие нацисты. Берлин лежал в развалинах, был окружён со всех сторон, а они продолжали драться и верили в победу своего мира до последнего…

Лукашевича заело.

– А я слышал, – решился вставить он словечко, – что как раз на фронте с фрицами всегда можно было договориться. Мол, если наступления нет, то зачем нам стрелять друг в друга? Так и высаживали обоймы в белый свет, как в копеечку.

– Легенды, легенды, – пробормотал Громов. – Это ничего не доказывает, Алексей, отклонения всегда бывали и будут, мы же говорим об общем правиле.

Лукашевич подумал, что сейчас самый момент перевести беседу из теоретической плоскости в практическую. В любом другом случае всё запутается ещё больше, и Алексей, неискушённый в ведении философских диспутов, мог потерять нить, а там пиши пропало.

– Ну хорошо, – сказал он, – ладно. Они, значит, фанатики идеи. Но мы-то, Костя, защищаем Родину. А это будет посильнее всяческих идей, разве нет?

– Пока ещё не защищаем, – резонно заметил Громов. – Пока только грабим чужие транспорты. И провоцируем этим войну.

Лукашевич даже рот открыл от изумления.

«Вона куда он клонит! Запущенный случай, однако!»

– Ты думаешь, Маканин нам врёт?! Думаешь, он всё это придумал, чтобы спровоцировать войну?

– Не знаю, – Громов покачал головой. – Теперь я ни в чём не уверен. У советника Маканина тоже свой мир, он тоже добивается его овеществления, и кто может сказать, кроме самого господина советника, что это за мир и есть ли в нём место для России?

– Так, – сказал Лукашевич. – Тебе не кажется, Костя, что ты перегибаешь палку?

– Смотря какую палку…

– И бежишь впереди поезда.

Громов словно очнулся и озадаченно посмотрел на Лукашевича:

– Какого поезда?

– Всё того же. Проблемы, Костя, надо решать по мере их возникновения. Если будет война, значит, будет война, и мы не самые плохие солдаты в этой овеществлённой реальности. И не думай ты за нас. Мы знали на что шли, когда произносили слова присяги.

– Как у тебя всё просто, – обронил Громов. – «Не думай» – и дело в шляпе.

– А то! – горделиво сказал Лукашевич. – Всё в конце концов образуется, Костя, – Алексей наконец решился употребить этот стандартный фразеологический оборот, а потом добавил классическую, но малоизвестную поговорку, прекрасно зная, что уж она-то должна подействовать на все сто: – «И это тоже пройдёт».[6]

Громов наконец улыбнулся.

– Где вычитал? – поинтересовался он.

– Плохо ты всё-таки знаешь своих друзей, – улыбнулся в ответ Лукашевич.

– Ну что ж, спасибо, Алексей, – поблагодарил Громов. – Если всё обстоит именно так, как ты описываешь, значит, есть у нас надежда.

– Надежда умирает последней! – изрёк Лукашевич очередной общеизвестный афоризм.

– Давай пить чай, – предложил Громов.