Сны натощак

Сны натощак, или Клятва Горациев

«Больше всего я ненавижу Солнце,

громкие человеческие голоса и стук».

М.Булгаков

Пролог. Наваждение

Возникший откуда-то сверху пучок яркого света ослепил его. Инстинктивно прикрыв веки, чтобы не было больно глазам, Марат, как сквозь туман, с трудом различил что-то большое и темное, надвигающееся прямо на него. В пароксизме страха он успел заметить, что у этого "большого и темного" два огромных бело-золотых глаза – яркие, горящие, словно галогеновые фары автомобиля…

Наваждение какое-то, – подумал было Марат. И тут же почувствовал, как руки и ноги его сковывает ледяной ужас. Нет… Не ужас, а почти инфернальное чувство, целиком захватившее душу и не дающее опомниться ни на секунду, сообразить, что происходит…

Почти теряя от страха сознание, Марат вдруг понял, что двинуться с места он не может, поскольку почти по подбородок закопан в землю. На поверхности осталась лишь голова, беспомощно подрагивающая от нервного шока. Вокруг – темнота. А откуда-то издали, будто сквозь густой туман, нарастает сатанинский, раскатистый хохот.

– Помогите! – попытался было крикнуть Марат, но его легкие, парализованные страхом, отказались повиноваться хозяину, и вместо крика на выходе из горла застрял лишь какой-то противный клекот.

Зловещий свет тем временем приближался. Он становился все явственнее и от того казался еще ужаснее. Чудовище, сверкая огромными галогеновыми очами, медленно, но неотвратимо надвигалось. Вот оно уже почти в нескольких метрах от головы Марата.

– Мама-а-а-а! – наконец издал душераздирающий, отчаянный вопль Марат, и… неожиданно для себя проснулся.

***

Ворочаясь во влажных от пота шелковых простынях и тихонько постанывая от режущей боли в пояснице, Марат Аркадьевич Заволжский, известный писатель-романист, сел на постели и, утирая рукавом шелковой полосатой пижамы невольные слезы, жалостливо всхлипнул.

Сердце бешено колотилось в груди, словно хотело выпрыгнуть оттуда и поскакать по дубовому паркету, которым был выложен пол в спальне.

Несколько минут Марат Аркадьевич проделывал некоторые специальные дыхательные упражнения; это немного успокоило его.

Пронзительно-яркие лучи предзакатного солнца (видимо, и послужившие причиной ужасного сна), струились сквозь тончайшее кружево тюлевых занавесок и постепенно рассеивали морок приснившегося ему только что кошмара.

Марат Аркадьевич попытался отвлечься от грустных мыслей, которые помимо его воли продолжали сумбурно врываться в подсознание. Чтобы как-то развеяться, он стал вспоминать недавнюю встречу с внуком, о существовании которого еще вчера даже и предположить не мог.

Надо же! Как может интересно повернуть судьба! Кто бы мог подумать! Такая неожиданная радость! У него, оказывается, есть взрослый внук! Да к тому же внук оказался таким милым молодым человеком, немного стеснительным, хорошо воспитанным. Показал все документы, справки, хотя Марат, едва увидев его, сразу же узнал себя в молодости и уже не нуждался ни в каких официальных бумагах…

Да-а… Теперь слово «семья» начинает приобретать какой-то новый смысл для Марата… Более радостный…

Писатель со счастливой улыбкой свесил ноги с постели, пытаясь попасть ими в шлепанцы, как вдруг на лицо его набежало облачко. Он задумался. Надо будет обязательно еще раз переписать завещание. Обязательно. А Аллочке он все объяснит. Она такая умница. Она поймет… Она так будет рада за него, Марата! Ведь семья – это главное, что может и должно быть у человека единственным, неповторимым и монолитным, не подверженным разного рода ржавчинкам и разрушениям. Кому, как не Аллочке, это знать…

Семья…Заволжский вновь загрустил и, все еще тяжело и неровно дыша, опустошенным взором стал разглядывать стену напротив кровати.

Там, в самом центре, в красивой золоченой раме висела мастерски сделанная копия картины Жака-Луи Давида, известнейшего французского портретиста XVIII века, «Клятва Горациев». Картина, изображавшая клятву верности долгу сыновей перед отцом, была знакома Марату с раннего детства.

Отец, тогда еще молодой, но уже очень известный и талантливый советский писатель Аркадий Заволжский, часто рассказывал сыновьям – Марату и Иллариону, старшему сыну от первого брака, легенду о трагедии семейства Горациев. Отец защищает одного из сыновей перед разъяренной толпой. Сын, вернувшись с войны, убивает родную сестру всего лишь за то, что бедная девушка плачет по погибшему жениху, воевавшему на стороне врагов Рима. Скрещенные мечи, руки, взлетевшие вверх для клятвы, вливают в картину мощнейшую энергетику. И воины кажутся почти живыми.

А сейчас Марату, взвинченному до предела, даже почудилось, что он слышит некоторые слова клятвы сквозь отдаленный гул толпы… Нет, это всего лишь гул в ушах.

Проклятье… – Писатель нервно вскинул глаза кверху и тяжело вздохнул. – Наверняка давление опять подскочило. Разнервничался слишком, старый дурак…Ну и как прикажете в таком состоянии работать? А ведь он подписал с издательством «Прима-т» договор, нарушение сроков которого грозит ему огромными штрафами. И если он, писатель Заволжский, не сдаст рукопись вовремя, то его гонорар снизится практически до нуля, и тогда вся работа – что называется, «коту под хвост».

А Марат Аркадьевич не любил работать «за так». Вот уже много лет во всем он старался придерживаться строгого распорядка и никогда, не при каких обстоятельствах не нарушал еще условий договоров с издателями.

Заволжский стремительно поднялся с постели, но тут же пошатнулся от резкой боли в затылке. Чтобы не упасть, он схватился рукой за лакированную спинку кровати в виде загнутого листа пергамента.

Холодный пот противной липкой струйкой пробежал по спине. В глазах запрыгали мушки, и все предметы завертелись по комнате в каком-то бешеном вальсе.

Присев на краешек кровати, чтобы удержать равновесие, Марат Аркадьевич потянулся рукой к мобильному телефону. Нажимая кнопки дрожащими пальцами, он, словно в бреду, шептал про себя странные слова:

– Папочка, милый, любимый! Прости меня! Я негодяй и трус. Но я твой сын. Илларион… Мой бедный брат… Я так виноват перед тобой… Но я хочу жить…

Марина? – шепот его вдруг перешел в обычный баритон, звучавший как бы даже немного свысока. – Мариночка! Это Марат Аркадьевич. Зайдите срочно ко мне. Я что-то неважно себя чувствую. Да-да. Пожалуйста, поскорее.

Небрежно бросив трубку телефона на лакированную прикроватную тумбочку, Марат Аркадьевич снова прилег на кровать.

Через пару минут он услышал, как открывается входная дверь, и каблучки стучат в направлении его спальни. Вбежавшая огненно-рыжая девушка испуганно взглянула на него и застрекотала:

– Сейчас, сейчас, Марат Аркадьевич, вы только, пожалуйста, не волнуйтесь. Сейчас я вам феназепамчику дам, чайку согрею, посидим с вами, поболтаем. Вы поспите немного, и вам сразу же станет лучше…

Она что-то еще лопотала без умолку, одновременно укрывая Марата Аркадьевича пушистым пледом, подавая ему успокоительную таблетку и стакан с водой, чтобы запить лекарство. Потом сносилась на кухню и сделала ему вкусный ароматный чай с медом и лимоном…

Зазвонил мобильный телефон. Увидев в «определителе номера» знакомые цифры, Марат Аркадьевич счастливо улыбнулся – таблетка уже начинала понемногу действовать, и он чуточку растягивал слова:

– А-а, здравствуй, моя дорогая! Как ты, душечка? Я уже лучше… Да ничего, ничего, со мной сейчас Мариночка, а она меня всегда вылечит… Нет, нет, приезжать сегодня не нужно… Не волнуйся… Хотя, – на секунду он задумался, – нам есть о чем поговорить… Тут такое произошло… Извини, совсем замотался и забыл тебе сказать… Мне нужно будет еще разок переписать завещание… Нет, нет. Не волнуйся… Только самую малость! Наталья тут не при чем! Только немного подправить… У меня такая радость! – Он покосился на Марину, которая внимательно следила за ним, и уже более спокойным голосом продолжил, – давай, золотце, я при встрече тебе все расскажу. А сейчас, – он широко и счастливо зевнул, – я уже засыпаю… Таблетка, знаешь, сильная, оказалась… Извини, золотце… Пока…

Едва закрыв глаза, он тут же провалился в какой-то странный полусон, полуявь…

Вот перед ним стоит отец и сурово глядит на него. Отец одет в золотистую тунику, на голове его красивый серебряный шлем со страусиными перьями. В руках блестящий меч. Отец что-то говорит ему, но из-за странного, нарастающего откуда-то слева шума, Марат не слышит его слов.

Рядом с отцом стоит старший брат Марата, Илларион в белой тунике. Глаза Иллариона закрыты, а вместо меча у него в руке горит свеча. Пламя свечи постепенно разрастается до гигантских размеров и превращается в два огненных шара, что так неистово слепили Марата в его недавнем кошмаре.

Что-то темное и страшное снова медленно наползает на Марата, и он захлебывается в беззвучном, отчаянном крике. Кошмар, мучавший его столько лет, повторяется опять. Снова Марат не может двигаться, потому что по самый подбородок закопан в землю.

Но теперь картина меняется. В слепящем свете огненного чудовища Марат различает стройную фигуру в блестящей тунике. Судя по красивым обнаженным ногам, это женщина. Но не просто женщина. В руках у нее огромный стальной меч. От странной воительницы веет опасностью и какой-то фатальностью.

Женщина меж тем приближается к нему, грозно помахивая мечом. Марат цепенеет от ужаса, но на этот раз голос не изменяет ему. И он слышит свой хриплый крик:

– Помогите! Не убивайте!

Зловещая фигура с мечом в руках уже совсем рядом. Глаза женщины горят неистовым гневом.

Марат снова кричит:

– Кто вы? Что вам от меня надо?!

Женщина в тунике уже почти вплотную подошла к Марату. Теперь ему отчетливо видны ее роскошные белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам и по какой-то необъяснимой причине кажущиеся знакомыми. Глаза женщины источают ненависть.

Внезапно до Марата доходит, что эта страшная и красивая женщина его не пощадит. Он кричит, плачет, молит о пощаде, хотя и понимает, что все усилия тщетны. Что-то подсказывает ему, что он должен умереть и что это уже не сон, не кошмарное видение, а ужасная реальность.

Осознав, что смерть неизбежна, Марат вдруг неожиданно перестает бояться и дрожать. И четким, окрепшим голосом спрашивает свою Немезиду:

– За что?! Скажи только, за что?

– Ты знаешь, за что. Ты негодяй и должен умереть, – совсем рядом звучит странно знакомый голос. Марат удивленно приоткрывает глаза и из груди его вырывается нечеловеческий вопль, переходящий в звериный вой. Он узнает эту огненную голову, что склоняется над ним и тихо шепчет:

– Я мщу за Блестящую… и за остальных…

Потом женщина отступает на шаг, поднимает обе руки над Маратом и резко опускает их. Слышится жуткий хруст, и кровавый фонтан заливает белоснежные шелковые простыни, несколько капель брызгают прямо в центр картины "Клятва Горациев"…

Часть первая. Неоконченная рукопись

– А я говорю вам, чтобы вы приехали немедленно. Улица Коваленко, восемнадцать, квартира пять. Если вы не приедете, можете считать нашу дружбу условной. И от меня лично вы больше никаких поблажек и помощи не добьетесь. Все. Жду.

В голосе старшего следователя прокуратуры Олега Сергеевича Соловьева и одновременно старинного друга семьи слышалось столько стали и экспрессии, что Яна Быстрова, положив телефонную трубку на рычаг, прошептала «Пипец!» и заметалась по квартире в поисках теплой одежды.

Ночью выпал первый снег, и летняя одежда уже не могла спасти от простуды. Проверять, в каком состоянии сейчас находится ее осенне-зимний гардероб, времени уже не было. Даже та короткая дистанция, пролегающая от двери подъезда до машины, могла стать причиной очередного респираторного заболевания, которые буквально преследовали Яну с детства.

Поэтому она, нащупав в огромном встроенном шкафу с зеркальными раздвижными дверцами самый большой ангоровый свитер, надела его и, почувствовав, как теплота разливается по телу, с удовлетворением вздохнула. Порывшись еще минут пятнадцать, она вытащила темно-зеленые джинсы с байковой подкладкой и тут только вспомнила про мирно сопящую в соседней комнате Маргошу.

Маргарита Пучкова, давняя подруга Яны, а также совладелица частного детективного агентства «Два попугая»1, приехала в гости к Быстровым накануне вечером. По обыкновению, первые часа полтора мрачная, словно осенняя туча, Пучкова монотонно жаловалась на одиночество и безрадостность существования, не забывая при этом закидывать в себя берлинские пирожные, которые специально к ее приезду купила Яна.

Насытившись и наворчавшись всласть, Маргоша просмотрела в полудреме какой-то нелепый боевик по телевизору и преспокойно уснула, по обыкновению забыв вымыть за собой посуду. И вот уже битых двенадцать часов выводила рулады с небольшого полукруглого диванчика, стоящего в гостиной Быстровых.

– Маргоша! Немедленно вставай! Слышишь? – крикнула Яна, торопясь на кухню. Щелкнув кнопкой электрического чайника, она решила повторить фразу и уже набрала полные легкие воздуха, чтобы голос ее прозвучал как можно громче и внушительнее, но, увидев в проеме двери огромную желтую пижаму в цветочек, поперхнулась воздухом и закашлялась. Взгляд лучшей подруги укоризненно буравил Быстрову.

– Ты считаешь, что человеку обязательно нужно вставать под громогласные вопли? – процедила Маргоша, входя на кухню и грузно шлепаясь на стул. – По-твоему, моя нервная система способна выдержать такие перегрузки?

– Извини, пожалуйста, Маргоша, – принялась оправдываться Яна. – Я не собиралась покушаться на твою нервную систему. Просто только что позвонил Олег Соловьев и поставил ультиматум – либо мы немедленно приезжаем, либо он нас больше не знает. Вот я и растерялась.

– Звонил Соловьев? А что у него там случилось опять? – тут же сменила гнев на милость Пучкова. Еще в бытность свою простым следователем, Олег Соловьев, сам того не подозревая, представлял для Маргариты Пучковой предмет девичьих грез. Он был холостяком, поэтому Маргоша с неослабевающим интересом следила за его судьбой. Когда же ему «дали» старшего следователя, Маргошин матримониальный интерес буквально перерос в манию.

– Да убийство у него очередное. Только вот не пойму, зачем мы там ему понадобились. Говорит, что если немедленно не примчимся «на труп», то дружба врозь и все такое. Так что собирайся быстро, я сейчас кофейку заварю, а ты пока одевайся, да потеплее. На улице, кажется, минус…

***

Входя по широким каменным ступеням в огромный, «сталинский» подъезд, обе сыщицы с трудом сдерживали нетерпение, охватившее их сразу же при въезде во внутренний двор дома номер восемнадцать по улице Коваленко. Охотничий азарт подруг подогревал мерное гудение столпившихся вокруг дома возбужденных жильцов дома и просто прохожих.

Два сотрудника полиции проверяли документы у каждого входящего в подъезд, при этом старательно сдерживая наплыв любопытных. Прямо на тротуаре стояло несколько служебных машин, среди которых возвышался огромный желтый «Реанимобиль». Были здесь и обычная «Скорая» (жильцы шептались, что кому-то из соседей стало плохо) и зловещий серый «уазик», в народе прозванный «труповозкой»…

Узнав в одной из оперативных машин черную «Волгу» Соловьева, Яна предъявила удостоверение частного сыщика молодому лейтенанту и, процедив «Нас вызвал старший следователь Соловьев», беспрепятственно проникла в подъезд, сопровождаемая завистливыми взглядами толпы и Маргошей, которая, вцепившись в ее локоть, пробиралась за ней.

Квартира под номером «пять» располагалась на втором этаже. Красивая металлическая дверь, обитая светло-бежевой кожей, была полуоткрыта. Из глубины квартиры слышались возбужденные мужские голоса, среди которых Яна без особого труда узнала сварливые интонации Соловьева, а также приглушенный басок его верного помощника, Сергея Репнина, теперь уже майора.

Войдя в широченный коридор, увешанный семейными портретами а`ля художник Шилов, Яна на минуту растерялась, соображая, куда идти: так много было различных дверей. Стоявшая неподалеку группка врачей в белых халатах тихонько переговаривалась между собой и попутно пялилась на раритеты, располагающиеся здесь повсюду.

Расставленные вдоль стен на полу гигантские китайские вазы ручной работы, расписной потолок, арки, украшенные искусной мозаикой, будоражили воображение. Бросив случайный взгляд в одну из полуприкрытой дверью комнату, Яна поразилась блеску развешенного на огромной шкуре леопарда старинного оружия – кинжалы, сабли…

– Простите, – решилась наконец Яна побеспокоить молодых эскулапов, – а где тут тело-то?

– А вам какое тело нужно? – не без удовольствия съязвил совсем еще молоденький врач с прыщавым лицом. Поправляя на огненно-рыжей шевелюре белую шапочку, он кокетливо пошевелил рыжими бровями, – помоложе или постарше?

– То есть как это, какое? – растерялась было Яна, но тут же пришла в себя и решила дать отпор нахалу, – разумеется, труп. Где он?

-А-а, труп.., – разочарованно процедил рыжий шутник, – ну и ну, тогда вам вон туда, – и он показал рукой в одну из комнат по правую сторону коридора.

Молча продефилировав мимо разглядывающих их в упор врачей, Яна и Маргоша остановились на пороге довольно большой комнаты. В спину кольнуло небрежно брошенное: «Журналюги, наверное… Уже пронюхали, сволочи…Ну, теперь начнется».

Все еще недоумевая, что именно должно начаться с приходом «журналюг», Яна первая переступила порог комнаты и увидела… голову! Нет, не чью-то голову, повернувшуюся им навстречу, а именно голову, которая почему-то была сама по себе… Правда, она лежала на столе, в запекшейся кровавой лужице, но жизнь в ней явно отсутствовала.

Яна испугалась. Очень. Потому что глаза у головы были очень страшные – навыкате, рот искривлен, волосы спутаны, а цвет кожи неестественно желт, несмотря на обилие оттенков всех цветов на щеках и под глазами.

Вообще создавалось впечатление, что это кто-то пошутил и выставил на всеобщее обозрение экспонат рижского исторического музея, демонстрирующего средневековые казни. Яна была в этом музее еще маленькой, но из памяти ее никак не хотели стираться ужасные сцены повешения, колесования и прочего средневекового мракобесия. Вот и сейчас она очень надеялась на то, что голова на столе – это просто муляж. Конечно, успокаивала себя Быстрова, сейчас все разъяснится: хозяин квартиры, вероятно, делал фрагменты для какого-нибудь музея или театра; по каким-то, пока необъяснимым причинам, его убили, и он не доделал голову на заказ. Яна еще успела подумать: из чего этот дядька, интересно, головы делает: вся комната пропиталась какими-то жуткими запахами…

С трудом оторвав завороженный взгляд от страшной головы, Яна посмотрела на другую сторону огромной комнаты и увидела большую белую кровать; вокруг нее столпилось несколько человек, среди которых возвышался старший следователь прокуратуры Соловьев. Он первый обернулся, заметив вошедших и, грустно улыбнувшись, подал Яне знак подойти ближе.

Быстрова постаралась выполнить его просьбу как можно тише: сердце слишком гулко стучало у нее в груди, и она ступала буквально на цыпочках, чтобы не привлекать всеобщего внимания своим появлением. Но это ей, увы, не удалось. Потому что, подойдя вплотную к кровати, Быстрова тут же схватилась за рукав Соловьева одной рукой, а другой зажала себе рот. На кровати лежало чье-то тело, но… без головы.

Разом прокрутив в мыслях фрагменты увиденного за последние две минуты, Яна резко повернулась на сто восемьдесят градусов и с мычанием ринулась по коридору. Добежав до все еще стоящих в коридоре врачей, она вопросительно замычала, не отрывая руки ото рта. Один из докторов все понял и рассеянно махнул рукой, показывая местонахождение санузла.

Холодная вода, которой Яна в течение пяти минут поливала лицо, наконец-то помогла обрести ясность мыслей. Быстрова, конечно, за время своей частносыщицкой деятельности видела уже много убитых, но чтобы вот такое… Даже не поддается осмыслению – отсечь человеку голову! Нет, на такую дикость нормальный человек явно не способен.

Выключив воду, Быстрова развернулась, и, не вытирая лица, с которого холодными капельками стекала влага, сцепив зубы, вернулась в страшную спальню. По счастью, головы на столе уже не было. Вероятно, ее уже «упаковали» на экспертизу. Тело на кровати тоже отсутствовало. Быстрова сосчитала до десяти и почувствовала себя вполне сносно.

Соловьев, о чем-то беседовавший с Репниным, увидев бледную, словно мел, Яну, молча показал на стул у окна, помог ей сесть и негромко добавил:

– А твоя Пучкова оказалась не такой слабонервной. Даже не пискнула – с интересом изучила все фрагменты тела, что оставил нам преступник.

– Олег, давай не будем вдаваться в подробности, – слабым голосом попросила Яна. – Ты лучше расскажи, кого здесь убили, и что ты обо всем этом думаешь.

– Ну, значит, так, – перекатился следователь с носков на пятки и обратно, – убит известный писатель Марат Аркадьевич Заволжский. Слыхала, наверное, о таком?

– Это тот, который написал «Смелее, в бой, мой генерал»? – робко предположила Яна. – Она не очень хорошо была знакома с творчеством современных литераторов, но радио в машине все же иногда слушала. Во всяком случае, фамилия Заволжский частенько упоминалась в различных эфирах.

– Вот-вот, «смелее в бой», – подтвердил Соловьев. – Убит он был, вероятно, еще вчера, во второй половине дня. Во всяком случае, предварительный осмотр тела показал именно это. В дальнейшем медэксперты определят точное время смерти, – он обернулся на кровать. – Орудие убийства – предположительно что-то вроде меча, взятого, видимо, из коллекции хозяина. – Яна тут же вспомнила, как она проходила мимо полузакрытой комнаты, в которой висела шкура леопарда.

– Кто же его обнаружил? – все еще поеживаясь, спросила Быстрова. – Кому так повезло? – Ей было не по себе: она стеснялась своей слабохарактерности и хотела побыстрее начать помогать следствию. А увидев Маргошу, которая деловито, словно раскормленный голубь на базаре, расхаживала вокруг страшной кровати, она совершенно пришла в себя и даже встала со стула.

Соловьев тем временем отвернулся и о чем-то вполголоса спросил криминалиста.

– Так я и думал, – разочарованно протянул он, снова оборачиваясь к Быстровой, – никаких отпечатков…

– Ну, так кто первым увидел тело? – спросила Яна уже более твердым голосом Соловьева.

– Да соседка. Она и полицию вызвала. Кстати, очень интересная молодая дамочка, – хмыкнул отчего-то Олег. – Если хочешь, пойдем на кухню. Серега Репнин как раз начал допрашивать ее, так сказать, на скорую руку.

Они вместе прошли в кухню, которая, скорее, напоминала небольшую деревенскую избу: примерно сорок метров, обитые деревянными лакированными дощечками со всех сторон, впечатляли. Развешанные на стенах предметы домашней утвари «под старину», в «духе народных традиций» придавали «избе» вид музейной экспозиции. В глубине стояла встроенная кухонная мебель, тоже «с русским духом». А посреди «избы», словно гигантский гриб-боровик, высился дубовый стол на одной толстой ноге. Вокруг стола были расставлены ручной работы резные стулья с высокими спинками.

На одном из таких стульев и сидела красивая молодая девушка с огненно-рыжей копной волос («везет же мне сегодня на рыжих», – подумала Быстрова, вспомнив молодого хамоватого врачишку). Тонкой изящной ручкой рыжая девица трепетно сжимала белый батистовый платочек, которым изредка, с большой аккуратностью промакивала вокруг глаз. Вся ее заплаканная острая мордочка напоминала лисичку, во всяком случае Яна определенно сравнила ее с маленькой лесной хищницей. Рядом с рыжей сидел хмурый Сергей Репнин («ежик», как давно окрестили его Яна и Маргоша за непослушно торчащие во все стороны короткие волосы) и, включив диктофон, вполголоса задавал обычные в данной ситуации вопросы.