- -
- 100%
- +
© Максим Пешкин, 2021
ISBN 978-5-0053-8054-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сказка
Лепёхин получил зарплату. Пошёл вечером в кабак, напился. Вышел из кабака, пошёл домой. Идёт ему навстречу какой-то плотник, тоже пьяный, тоже зарплату получил. Нёс этот плотник в руках молоток и гвозди. Гвозди большие такие, длинные. Темно было. Столкнулись Лепёхин с плотником лбами, дискутировать стали о том, кто виноват и что делать. Началась драка.
Проспал всю ночь Лепёхин на улице. Просыпается утром, смотрит по сторонам, пытается вспомнить, как здесь оказался. Сидит и голову чешет. Вдруг пальцы нащупывают на голове что-то железное, стержень какой-то. Что такое? Не понимает Лепёхин, что у него там с головой за ночь произошло. Пошёл домой. Идёт, прохожие на него косятся, некоторые даже останавливаются, чтобы пристальней на Лепёхина посмотреть. Другие – обходят стороной.
Пришёл Лепёхин домой, посмотрел в зеркало – и рот у него как-то самопроизвольно открылся. Видит в зеркале свою голову, а из головы гвоздь торчит. Сел Лепёхин на стул. Сидит и вспоминает, как так получилось, что у него в голове гвоздь оказался. Ничего не помнит Лепёхин и тяжело вздыхает. Ситуация действительно очень загадочная. Она и по сей день остаётся без какого-либо удовлетворительного объяснения. Второй участник событий – плотник – также ничего не помнит о происшествии. А свидетелей их дуэли не было. Кто знает? Может, и плотник вернулся домой, неся в голове гвоздь? Может, они на спор стали их себе в головы вколачивать? Кто знает?
Пошёл Лепёхин в больницу на приём к одному проверенному временем старичку. Заходит он к нему в кабинет. Старичок смотрит на него и вздыхает:
– Ох, Лепёхин, Лепёхин… Опять зарплату получил?
– А что я-то? – разводит руками Лепёхин. – Просыпаюсь утром, а там – вот это, – и показывает на гвоздь.
– И как ты только жив-то остался? – удивляется старичок.
Отправил он Лепёхина сдавать анализы. Потом рентгеном Лепёхина проверил, ещё чем-то просканировал. Проверили Лепёхина – жив-здоров, всё цело, всё при нём, никаких отклонений не выявлено.
– Просто чудеса, – разводит руками старичок. – Гвоздь мало того, что ничего не задел, так его как будто перед вколачиванием ещё и от микробов очистили! Чудеса какие-то!
Лепёхин показывает на гвоздь и говорит:
– Так и что мне теперь с ним делать?
– А что, Лепёхин, он тебе мешает? – удивляется старичок.
– Да как же он не будет мне мешать?! – возмущается Лепёхин. – В трамвай не могу сесть, гвоздём предварительно не зацепившись! А в трамвай зайдёшь – так люди руки тянут, хватаются за него, виснут! Как будто это для их удобства сделано! А сегодня со мной рядом какая-то бабка сидела, так я, когда стал подниматься, гвоздём зацепился за её парик – и снял!
Смотрит на него старичок, думает.
– Ну, Лепёхин, – говорит он, – мы можем попробовать из тебя этот гвоздь извлечь. Но я бы на твоём месте оставил всё как есть, потому как это такое дело… Опасное дело-то…
Лепёхин в сердцах махнул рукой.
– Да извлекай его уже. Готов я ко всему.
Достал старичок какие-то щипцы, подошёл к Лепёхину, взялся щипцами за гвоздь и стал тянуть. Посыпались у Лепёхина искры из глаз.
– Что ж ты делаешь?! – кричит Лепёхин. – Тяни аккуратнее! Не из доски ведь вынимаешь!
Старичок задумался.
– Хм… Крепко засел, – говорит. – Помощь потребуется.
Открыл он дверь, вышел в коридор и кричит:
– Клавдия Артёмовна! Клавдия Артёмовна, пройдите, пожалуйста, в кабинет…
В кабинет вошла какая-то старушка в белом халате – Клавдия Артёмовна. Смотрит на Лепёхинский гвоздь, качает головой, вздыхает:
– Ох, голубчик, и где ж вас так угораздило…
– Где угораздило – там уже не угораздит, – отвечает ей Лепёхин.
– Клавдия Артёмовна, помогите… – говорит старичок и снова берётся щипцами за гвоздь. – Тянем на счёт три, Клавдия Артёмовна. Раз, два…
Стали они тянуть гвоздь вдвоём. Лепёхин сидит на стуле, извивается, скулит, а старичок ему говорит:
– Не брыкайся, Лепёхин, это в твоих же интересах.
– У-у-у-у, – завыл Лепёхин. – Как тут не брыкаться, когда вы из меня вместо гвоздя сейчас всю душу вынете?!
Тянули они, тянули, но гвоздь так и остался на месте.
– Клавдия Артёмовна, позовите Аню.
Пошла Клавдия Артёмовна, позвала Аню. В кабинет вошла молоденькая девушка, тоже в белом халате. Увидела гвоздь в голове, побледнела немного. Лепёхин сидит на стуле, скептически так на всё это мероприятие посматривает. Ну давайте, мол, доставайте свои рукава, вынимайте оттуда козыри свои, на всё я уже готов, любую боль перенесу, которую вы мне предложите.
– Аня, помогите нам, – говорит ей старичок. – Тянем на счёт три. Раз, два…
Потянули они на счёт три. Тянули они гвоздь, тянули. Терпел всё это Лепёхин, терпел, потом не выдержал и завыл. Вслед за ним не выдержала и Аня – упала в обморок. Клавдия Артёмовна вынесла её из кабинета на руках.
– Что вы мне тут «Репку» какую-то устроили?! – кричит Лепёхин. – Тянут-потянут, а вытянуть не могут! Давайте, зовите следующих! Кто там дальше был? Кошка? Собака? Всех сразу ведите!
– Ну, признаться честно, – говорит старичок, – хотел я позвать из стоматологического отделения одну овчарку. Она там зубы помогает рвать. Надевают на неё поводок, конец поводка к зубу привязывают, и бросают ей палку какую-нибудь в окно. Сильно она тянет, на совесть. И пациенты довольны, и собаке радость.
Лепёхин только руками всплеснул. Вертится по сторонам, руки к стенам протягивает, немые вопросы им задаёт.
– Ну что ж, – говорит старичок Лепёхину. – Традиционная медицина в твоём, Лепёхин, случае, кажется, бессильна.
– И что же мне делать? – возмущается Лепёхин.
Старичок задумался. Потом говорит:
– Ну, пока что ничего. Приходи периодически на осмотр, питайся правильно. Хм… что ещё? В грозу по улице не гуляй, сиди дома. А то кто знает? Вдруг тебе молния в гвоздь шарахнет? Вон какой громоотвод у тебя на голове. Это лишь усугубит ситуацию.
– И на том спасибо, – проворчал Лепёхин и ушёл.
Была гроза, сверкала молния. Лепёхин сидел дома, как доктор и ему и прописал. Захотел он курить, полез в пачку, а сигареты закончились.
– Да что б тебя… – заворчал Лепёхин. – В магазин идти, что ли? А там молния… Ну и ладно.
Наплевал Лепёхин на совет врача. Обмотал гвоздь какой-то тряпкой – защитил от молнии, значит, – и пошёл в магазин. Приходит в магазин, покупает сигареты. Продавщица кладёт пачку. Лепёхин смотрит на пачку – на пачке предостережение: «Импотенция». Лепёхин был человеком не только суеверным, но и любвеобильным. На тот момент вёл он сразу три романтические линии, три женщины у него тогда было: первая – красивая, вторая – умная, третья – про запас. Поэтому импотенция была для него непозволительной роскошью.
– Девушка, – говорит Лепёхин продавщице, – а у вас есть такие же, но только без «Импотенции»?
Продавщица смотрит на Лепёхина, хлопает глазами.
– А с чем нужно? – спрашивает она удивлённо.
Лепёхин стал вспоминать менее травматичные предостережения с пачек.
– А есть с «Инсультом»? – спрашивает он.
Продавщица порылась среди пачек.
– Нет, – отвечает она, – остались только с «Гангреной» и «Слепотой». С «Инсультом» всё разобрали.
Подумал Лепёхин и говорит:
– Ладно, давайте «Гангрену».
Взял Лепёхин «Гангрену» и пошёл домой. Бежит под дождём, гвоздь рукой прикрывает, но всё равно промокла тряпка, которой он гвоздь обмотал. Промокла и совсем почти сползла. Загремело вдруг всё кругом, и в глазах у Лепёхина потемнело.
Открывает глаза Лепёхин и видит: висит он в космосе, в пустоте, кругом звёзды мерцают. Смотрит вверх – звёзды, вниз смотрит – тоже они. Вдруг видит: появляется перед ним какая-то девушка. Вся из какой-то дымки как будто создана, прозрачная, голая, волосы до пят. Космический дух какой-то. Слабое сияние вокруг себя распространяет. Висит Лепёхин в космосе, на девушку эту любуется, улыбается. Увидела она Лепёхина, протягивает к нему руки и говорит:
– Лепё-о-охин… Лепё-о-охин… – протяжно так говорит, как будто стихи читает, и голос её как будто издалека доносится.
Подплыла она к Лепёхину, гладит его по щекам. А он смотрит на неё и улыбается, любуется. Рот открыл, слюни у него от блаженства потекли. Гладит девушка его по щекам, а Лепёхин стоит, открыв рот, и капают слюни его в космическую бездну.
– Лепё-о-охин… Лепё-о-охин… – говорит девушка. – Я зна-аю, как тебя-а от гвоздя излечи-ить…
– И как же? – спрашивает он.
– Сколько у тебя сейчас ба-аб, Лепё-о-охин?.. – спрашивает девушка.
Немного насторожился Лепёхин. Рот прикрыл. Стал настроен скептически по отношению к духу, хотя и был суеверным.
– Ну, одна, – отвечает Лепёхин.
– Врё-о-ошь, Лепё-о-охин, врё-о-ошь… – говорит девушка.
Перестала она гладить его по щекам. Взяла за нос и стала крутить его.
– Ну, две, – говорит Лепёхин.
– Снова врё-о-ошь, Лепё-о-охин… Врё-о-ошь… – отвечает девушка и сильнее нос ему скрутила.
– Ну ладно, – говорит Лепёхин, – признаюсь: три. Честное слово.
Девушка перестала крутить ему нос.
– То-то же-е-е… Слушай меня внима-а-ательно, Лепё-о-охин… Найди себе-е одну-у ба-а-абу-у-у… Излечишься тогда от гвоздя-а-а-а…
– Ага, как же, – парирует Лепёхин. – Так я и поверил. И вообще, девушка, я прекрасно знаю, что вас не существует. Меня сейчас молния в гвоздь ударила, и нахожусь я сейчас в беспамятстве, простое видение сейчас наблюдаю. Вы – всего лишь плод моего воображения, так что попрошу не ставить мне условий.
– Лепё-о-охин… Не бузи-и-и… – ответила девушка, затем стала постепенно отдаляться от Лепёхина, а потом и вовсе растворилась в космической тьме.
Пошёл Лепёхин в больницу на очередной осмотр. Сел, ждёт своей очереди. Вдруг видит: сидит девушка какая-то, а у неё из головы с правой стороны палочка торчит. Подошёл он поближе, чтобы лучше рассмотреть, видит: и с левой стороны у неё тоже что-то торчит. Сел он рядом с ней.
– Мадемуазель, – обращается Лепёхин к девушке, – позвольте поинтересоваться, что это у вас на голове?
Девушка повернулась к нему, посмотрела на гвоздь в его голове.
– Это стрела, – отвечает она. – В меня стрелой попали. Но, тьфу-тьфу-тьфу, ничего из важных органов не задели.
– Как же так? – удивляется Лепёхин. – Ведь двадцать первый век на дворе! Кто же по людям в двадцать первом веке из лука стреляет?
Девушка улыбнулась и говорит:
– Не из лука, а из арбалета.
– Помилуйте, но ведь арбалет в двадцать первом веке ничуть не актуальнее лука! – продолжает удивляться Лепёхин. – Да и вообще, кому пришло в голову стрелять арбалетом по такой хорошенькой девушке? Да ещё и в голову?!
Девушка покраснела немного, заулыбалась, заёрзала на стуле.
– Ну, – говорит она, – я в съёмках одного фильма участвовала. То ли про Наполеона, то ли про Чингисхана… Не помню точно… И там кто-то из арбалета должен был стрелять… Вот… А какой-то стажёр то ли чинил арбалеты эти, то ли настраивал… Ну и нечаянно выстрелил в меня стрелой… Вот…
– Как вас зовут? – спрашивает Лепёхин.
– Нина, – представилась девушка. – А вас?
– Лепёхин, – представился Лепёхин.
Разговорились. После больницы гулять пошли. Идут по улице: у одного гвоздь из головы торчит, у другой – стрела насквозь. Прохожие таращатся, рты открывают, потом смеяться начинают.
Вечером Лепёхин повёл Нину в ресторан. Публика на них косилась, но им было всё равно. Хорошо провели время. Так увлёкся Ниной Лепёхин, что даже напиться забыл. Вышли из ресторана, идут по ночному городу. Вдруг Лепёхин останавливается, хватает Нину за руки и говорит:
– Нина, никому я ещё такого в сознательном состоянии не говорил! Так слушайте же: я вас люблю!
– Ах, Лепёхин! – воскликнула Нина. – Я тоже вас люблю! Жётэм! Вы просто созданы для меня!
Перешли на «ты». Поехали к Лепёхину.
Просыпается он утром. Чешет голову, чешет. Что такое? Гвоздя нет! Подбегает к зеркалу, смотрит: и правда – нет гвоздя! Обрадовался Лепёхин, стал будить Нину. Будит её, будит, вдруг видит: а у неё стрела из головы исчезла!
– Нина, Нина, проснись! – кричит Лепёхин. – Выходи за меня! У тебя стрела куда-то делась!
Нина, не сразу понимая всю суть происходящего, хватается за голову, смотрится в зеркало. Потом расплывается в улыбке.
– Ты тоже за меня выходи, Лепёхин! – кричит Нина от радости, потом поворачивается к Лепёхину. – А у тебя в голове гвоздя больше нет!
– Ага! Знаю! – кричит Лепёхин. – Выходи за меня!
– Выхожу! – кричит Нина. – Жётэм, жётэм-прежётэм!
Залезли они в порыве счасться на кровать, скачут по ней, как дети. В тот же день Лепёхин нанёс три визита: красивой, умной и той, что была про запас. Сообщил о том, что порывает с ними. Про запас оказалась девушкой с характером, поэтому домой Лепёхин вернулся с разбитой губой.
Ну а потом Лепёхин с Ниной сыграли свадьбу и жили долго и счастливо.
Кино
Говорят, случай этот произошёл в каком-то городке на юге. Впрочем, географическое положение здесь никакого значения не имеет. Я об этом сказал лишь для того, чтобы какое-то вступление дать.
Ступин проснулся под торжественный звук труб и барабанную дробь. Как будто сейчас какое-то представление начнётся. Ступин подумал, что приснилось, сквозь сон всё это послышалось. Потом усмехнулся и сам себе говорит:
– Да чему тут удивляться? Тут каждый день – как представление. Сплошной цирк повсюду.
Поднялся, пошёл на работу. На завод. Идёт, свернул на одну тихую улочку, которая прямо к заводу вела. На улочке только одноэтажные домики стояли. Идёт Ступин по этой улочке и вдруг видит: бежит по крыше какой-то мужик, потом как прыгнет! – и сальто начал в воздухе крутить. И Ступин замечает, что сам он как-то медленно стал двигаться, как будто время стало медленнее идти. И мужик тот тоже как будто в воздухе завис. Потом Ступин увидел, как с другой крыши – уже на противоположной стороне улочки – спрыгивает какой-то другой мужик: тоже в воздух взмыл и завис. Опять время как будто замедлилось.
Потом эти мужики на землю опустились, выхватили пистолеты – у каждого по две штуки – и стрелять начали. Бегают друг от друга, прыгают по всей улице, стреляют, по крышам скачут как ненормальные; время от времени время замедляют, чтобы лучше прицелиться. Ступин стоит с открытым ртом, наблюдает за всем этим действием, не знает, как реагировать. Вроде бы и спрятаться нужно, чтобы пулю с утра пораньше не получить, только прятаться некуда. «Чего они тут распрыгались? – думает Ступин. – Ладно бы только стреляли – это полбеды. Так они ещё и время замедляют, идти нормально не дают. Ползу уже минут пять как дурак. Так и на работу можно опоздать».
Вдруг один из мужиков на землю упал. Лежит и не двигается. Второй мужик остановился, посмотрел на тело, пистолет перезарядил и ускакал куда-то по крышам. Ступин подошёл к мужику на земле, посмотрел: тот лежит, глаза закрыты, рот открыт, на груди – дырка, кровь из дырки сочится. «Куда в таких ситуациях звонить-то нужно? – думает растерянный Ступин. – Скорую вызывать с полицией, что ли? Остальные службы тут как будто бесполезны будут». Вдруг мужик глаза открыл, поднялся, встал на ноги. Потом достал откуда-то ножик, начал в дырке на груди ковыряться. Достал оттуда пулю, посмотрел на неё, между пальцев покрутил и выбросил в кусты. Ступин ему говорит:
– Мужик, тебе это… Может, скорую тебе вызвать? Ты как вообще себя чувствуешь?
Мужик взглянул на Ступина и говорит:
– Не, не надо. Всё под контролем. – Заткнул дырку пальцем и пошёл дальше как ни в чём не бывало.
«Что это за ерунда?» – подумал Ступин и развёл руками.
Пришёл он на завод, заходит в каморку, где инженерная служба располагалась (Ступин слесарем был). Сидят там инженер с другим слесарем – самым возрастным в службе, самым опытным. Уже пришли, чай пьют, что-то обсуждают. Ступин рассказал им, как перестрелку наблюдал. А другие и не удивились вовсе.
– Да чему тут удивляться? – говорит инженер. – Я уже ничему не удивляюсь. У нас вот на район вчера – там, где дачи, – пассажирский самолёт рухнул. Пол-улицы разнесло к чертям. Никогда ещё такого не было.
– А видели, что с речкой нашей случилось? – говорит опытный слесарь. – Какие волны по ней ходят – видели? Сегодня утром через мост ехал, смотрю в сторону: вода стеной на меня двигается. Думал уже, что смоет меня с моста. Еле увернулся.
– Вот такие дела, – говорит инженер.
– Да уж, – говорит Ступин, и утренняя перестрелка показалась ему даже в какой-то степени уместной, естественной вполне.
Опытный слесарь говорит:
– Да говорю вам – это знамение. Апокалипсису скоро быть. Ну сами посудите: никогда ничего подобного не было, а тут – всё и сразу, и на любой вкус.
Стали спорить про апокалипсис. Опытный слесарь твердит, что всё это предвещает какую-то всемирную катастрофу, а Ступин с инженером только рукой на него машут – опять, мол, начитался какой-то антинаучной белиберды из местных газет. Вдруг дверь в каморку открылась. Стоит на пороге главный инженер: голова как-то набок свесилась, морда зелёная какая-то, глаза закатил, рот открыт, слюни текут. Стоит так и мычит, стонет что-то.
– А-а, здоров, Семёнов, – говорит опытный слесарь главному инженеру. – Да поняли, поняли, сделаем мы твою трубу, починим всё в лучшем виде. В прошлый раз уже не успели.
Постоял главный инженер на пороге, постонал, помычал ещё немного, слюной побрызгал и ушёл.
Инженер смотрит на опытного слесаря и спрашивает:
– Как ты вообще понял, что он имел в виду? Я ни слова не разобрал.
– Я тоже, – говорит Ступин. – Он по-русски вообще говорил? Мне показалось, что местами французским и японским отдавало.
Опытный слесарь рукой махнул и говорит:
– Ой, да что я – Семёнова первый день знаю, что ли? Думаете, не пил с ним никогда? Он когда пьяным начинает рассказывать что-то – так хоть переводчика веди. Но я-то уже всё понимаю. Привык.
Ступин говорит:
– Что-то он сегодня совсем какой-то мёртвый. Только ходит ещё.
Опытный слесарь опять махнул рукой.
– Мёртвые имеют обыкновение лежать спокойно и звуков не издавать. А этот – по всему заводу бродит и мычит. Был бы он мёртвым – так прилёг бы где-нибудь в уголке и помалкивал. Да говорю вам: перепил человек. Что я – Семёнова не знаю? Ну перепил немного, с кем не бывает.
Инженер говорит:
– Что-то я никогда не видел, чтобы люди, нажравшись, так болезненно себя вели. Может, плохо ему, и он аптечку у нас спрашивал?
– Ага, аптечку, конечно, – говорит опытный слесарь. – Запой зелёнкой не замажешь, жгут на него не наложишь, пластырем не заклеишь. Я по молодости, бывало, пил так, что Семёнов бы сейчас просто олимпийским чемпионом на пьедестале показался. Говорю вам: перепил Семёнов. Пе-ре-пил. Всё.
– Ну сходите? – говорит инженер, – Сходите, сделаете, чего он там сказал сделать?
Ступин со слесарем пошли и сделали. Всё починили, что нужно было починить. Сделали всё, о чём главный инженер промычал.
Проснулся Ступин на следующий день. Глаза открыл – не понял, что произошло. Протёр их как следует, зажмурился, опять открыл. Что такое? Какое-то всё чёрно-белое кругом, нецветное. Подошёл к окну, посмотрел. Улицы чёрно-белые, дома нецветные совсем, люди тоже какие-то бесцветные бегут. Что за ерунда?
Пришёл Ступин на завод. Инженер с опытным слесарем уже на месте, удивлённые какие-то сидят, чай пьют.
Опытный слесарь спрашивает у Ступина:
– Ступин, у тебя как со зрением сегодня?
– Хуже, чем вчера, – говорит Ступин. – Чёрно-белое всё какое-то.
Слесарь с инженером переглянулись.
– У нас почему-то тоже, – говорит инженер и голову чешет. – Всё утро никаких цветов не видим.
– Проснулся – не пойму, что с глазами, – говорит опытный слесарь. – Что за херня? Всё чёрно-белое. С кровати вроде не падал, о стену головой не бился. – Потом руками развёл и говорит: – Что самое странное – не пил ведь вчера! Ни капли.
– Да, – говорит Ступин, – такая же история.
– Говорю же: апокалипсис, – говорит опытный слесарь. – Конец скоро придёт. А-по-ка-лип-сис. – И на каждом слоге пальцем по столу стучит.
– Бред какой-то, – говорит инженер. – Кинотеатр просто. Вчера какие-то катастрофы – цунами на речке, самолёт рухнул. Ступин вообще в какой-то боевик вчера попал. Этот – Семёнов – бродил вчера никакой, как будто мертвец ходячий. Как зомби какой-нибудь. Сегодня – всё чёрно-белое, как будто в старом кино. Да уж. Интересно, что завтра нам покажут.
В каморку вошёл Семёнов.
– Здоров, ребята, – говорит.
– Здоров, Семёнов, – говорит опытный слесарь. – Слушай, Семёнов, как у тебя со зрением? Жалоб нет?
Семёнов удивился.
– А что с ним должно быть? – говорит. – Ну, читаю в очках, а так – всё в порядке, всё на месте.
– А оно у тебя сегодня не чёрно-белое, случайно?
Семёнов смеётся.
– Да с чего оно чёрно-белым будет? Это ж сколько нужно выпить, чтобы оно цвет потеряло?
Ступин, инженер и слесарь переглянулись.
– А у нас оно с утра чёрно-белое почему-то, – говорит слесарь. – И не пил у нас никто.
– Что же – у всех троих? – удивился Семёнов.
– Ага.
– Это плохо, очень плохо, – говорит Семёнов, и головой покачал. – А что у вас случилось? Может, на производстве вчера труба вам на голову упала?
– Так что же – всем троим сразу, что ли? – смеётся опытный слесарь. – В ряд выстроились и ждали, пока она нам на голову свалится?
Семёнов говорит:
– А током нигде не било? Или, может, кислоты в цехе надышались? Или щёлочи?
Опытный слесарь прищурил один глаз, хитро так на Семёнова смотрит и говорит:
– Ну, если надышались чего-то, то, может, это за производственную травму сойдёт? Может, нам там компенсации какие-то полагаются, выплаты?
Семёнов рукой махнул.
– Да какие там компенсации, какие там выплаты. Сам же понимаешь. Так что со зрением будете делать? В больницу сходите. Это так оставлять нельзя.
– Ладно, сходим. Что тут ещё поделать?
– Ладно, – говорит Семёнов. – Я вообще зачем пришёл: там Аннушка опять молоко разлила. Сходите на производство, посмотрите, чего у них там на этот раз не работает.
Здесь следует сделать небольшое отступление, касающееся Аннушки, разлившей молоко. Аннушка – она же Анна Сергеевна – была на заводе главным технологом, женщиной крайне строгой (по крайней мере, на территории завода). Всё производство держала в кулаке. За любой недочёт могла отчитать любого сотрудника. Иногда даже директору производства от неё доставалось. На производстве Анну Сергеевну не любили. Не то чтобы кто-то ненавидел её всей душой. Нет. К ней питали обычную и даже вполне естественную нелюбовь к начальству. К особенно строгому начальству. Но никто не знал, какой была Анна Сергеевна на самом деле, вне рабочей обстановки. Может быть, несмотря на свою строгость и суровость главного технолога, вне завода она была натурой тонкой и лиричной? Кто знает?
За что ещё не любили Анну Сергеевну? Часто бывало так: придумает Анна Сергеевна какой-нибудь очередной рецепт, хочет его опробовать на деле – и весь завод стоит на ушах, все бегают, пыхтят, замысел её воплощают. Попробует она результат, и если не устраивает он её, то через два дня всё производство обратно перенастраивают, как было раньше. За такую чехарду тоже не любили её. Но что тут поделать? Производство не может вечно стоять на одном месте, оно периодически требует изменений.
Один раз Анна Сергеевна решила сделать сливочное масло. Хотела ввести его в ассортимент продукции. Подготовили цех, оборудование, специально молоко в отдельной цистерне привезли. Анна Сергеевна пришла на производство с директором подмышкой. Лично собралась наблюдать за процессом. Стали гнать молоко по различным установкам. Анна Сергеевна поднялась на второй этаж, стала ходить между труб, проверять. Открыла какой-то кран, чтобы убедиться, что молоко идёт. Но на тот момент молоко ещё гнали по первому этажу. Ну Анна Сергеевна и пошла обратно, а кран закрыть забыла. И полилось потом молоко на пол. Хорошо, мимо уборщица шла, заметила. Приходит к технологам и говорит:
– А у вас там молоко убежало, кажется. Или так нужно?
Кто-то потом сказал: «Аннушка уже масло разлила». Фразу сначала не оценили: не все на заводе были знакомы с творчеством Булгакова, а тем, кто был, в тот момент было совсем не до него. Те же, кто намёк понял, нашли аллюзию не совсем удачной, потому как масла как такового ещё не было, да и у Булгакова оно было подсолнечным, а не сливочным. Потом кто-то заменил «масло» на «молоко»: «Аннушка молоко разлила», – и с тех пор выражение прижилось на заводе. Оно стало означать как любые перебои в работе производства (к которым, надо сказать, сама Аннушка зачастую не имела никакого отношения), так и сигнал о том, что Анна Сергеевна придумала новый рецепт.