Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах
- -
- 100%
- +
Рума чувствовала это. Всем своим нутром, каждой клеточкой чувствовала, что она для него – лишь способ отвлечься. Тёплая, доступная, всегда рядом.
– Посмотри на меня, – просила она.
Он посмотрел. Но в темноте его глаза казались чёрными дырами, в которых ничего не отражалось.
– Ты красивая, – говорил он. И это было правдой.
Но красивая – не значит любимая.
Иногда, после близости, Рума плакала. Тихо, чтобы не услышали за ширмой. Джими замечал, но не спрашивал. Просто гладил по голове, как ребёнка, и молчал.
Она знала. Знала его историю, знала, как он рос без матери, с отцом-пьяницей, с братьями, которым он безразличен. Знала, что внутри у него – выжженная пустыня. Но надеялась, что её любви хватит, чтобы там что-то выросло.
Она иногда плакала, била его подушкой, грозилась уйти. Но не уходила. Потому что идти ей было некуда.
Так они и жили: вместе, но порознь. Джими работал, Рума слонялась по дому, смотрела телевизор, ссорилась с жёнами братьев. Конфликты случались каждый день.
– Твоя опять мои серьги брала! – кричала Ляля.
– Не брала я ничего! – визжала Рума в ответ.
– А кто брал? Сами ушли? Ног у них нет.
Джими затыкал уши и уходил во двор. Ему было стыдно. За неё, за себя, за этот цирк.
Всё кончилось в один день.
У Ляли пропал браслет. Не простой, а золотой, с камнями – подарок Саввы на годовщину свадьбы. Она носила его редко, берегла, хранила в шкатулке под бельём.
А тут заглянула в шкатулку— нету.
Ляля подняла крик. Перерыла всю комнату, обвинила всех подряд, даже собственных детей. Обыскали весь дом. Ничего.
– Это она, – ткнула Ляля пальцем в Руму. – Больше некому. У неё руки загребущие, я давно замечаю.
– Докажи! – заорала Рума.
– Докажу.
Ляля подошла к тумбочке в углу, где Рума держала свою косметичку – атласную, потрёпанную, с облезлыми цветами. Рума рванулась к ней, но Ляля уже открыла.
Браслет лежал сверху, на помадах и тенях. Блестел, как ни в чём не бывало.
В комнате стало тихо.
– Вот, – Ляля подняла браслет двумя пальцами, будто дохлую мышь. – Смотрите, люди.
Рума побелела.
– Я не брала! – закричала она. – Не брала! Кто-то подбросил! Это она сама подбросила, чтобы меня оговорить! Она давно от меня хочет избавиться.
Никто не поверил. Слишком очевидно. Слишком громко.
Савва вошёл в комнату, посмотрел на браслет, на Руму, на Джими, который стоял в углу, вжав голову в плечи.
– Собирай манатки, – сказал он Руме коротко. – Убирайся. Чтобы духу твоего здесь не было.
– А он? – Рума ткнула в Джими. – Он со мной!
– Он остаётся, – отрезал Савва. – Ты воровка.
– Я с ней.– Джими сжал кулаки.
Тут Рума заметалась, запричитала, бросилась к нему:
– Джими! Скажи им! Скажи, что я не брала! Ты же мой муж!
– Ляля, Рума она… не такая.
– Не такая, а браслет у нее в косметичке оказался.
– Может ты не туда положила?
– За дуру меня считаешь? – возмущалась Ляля.
– Валите отсюда— потребовали братья.
Рума и Джими собрали вещи за пять минут. Дверь за ними захлопнулась.
В доме повисла тишина. Братья переглянулись. Наконец-то избавились от лишнего рта, как и хотели. Но на душе будто кошки скребли. Эта история с браслетом потрепала нервы.
Джими и Рума пошли по ночной дороге. Куда – неизвестно. Просто шли, потому что останавливаться было нельзя.
Ночь застала их в городе. Денег не было, знакомых тоже. Рума предлагала поехать на вокзал, но Джими отказался – там полиция, могут забрать. Лето было тёплым, и он решил, что можно переночевать под мостом.
Мост был старый, железнодорожный. Под ним пахло мочой и сыростью, но местами сохранился сухой бетон и зеленая трава. Джими нашёл угол, постелил свою куртку.
– Ложись, – сказал Руме.
Она легла, прижалась к нему. Дрожала.
– Холодно?
– Нет. Противно.
Он промолчал. Смотрел в чёрное небо, видное из-под моста, и думал о том, как до такого докатился. Иногда человеку кажется, что он уже дошёл до самого дна. А потом выясняется – снизу есть ещё один этаж.
Рядом сопела Рума. Воняло бензином и крысами. Где-то вдалеке шумели поезда.
Джими смотрел в небо и думал, что утром надо будет искать работу. И жильё. И как-то выживать.
А ещё думал о том, что когда-нибудь обязательно встретит ту, ради которой захочет стать лучше. Ту, которая будет смотреть на него не как на собственность, а как на человека.
Но это будет потом. А пока – ночь, мост, и Рума, которая дышит в плечо.
Утром он проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Рума ещё спала, свернувшись калачиком на его куртке. Джими сел, потёр лицо ладонями.
Вокруг просыпался город. Лаяли собаки, где-то загудела электричка. Жизнь продолжалась.
– Вставай, – он тронул Руму за плечо. – Пошли.
– Куда?
– Искать, где жить.
Она открыла глаза, посмотрела на него мутным спросонья взглядом. И вдруг улыбнулась – впервые за долгое время.
– А знаешь, – сказала она. – Я ведь никогда не спала под открытым небом. Страшно, тёмно. И очень холодно ночью.
– Потерпи, нужно найти работу. А там и жилье.
Они пошли по утреннему городу, два изгоя, которых выгнали свои. И никто из них не знал, что ждёт впереди.
3 глава.
Рынок назывался «Южный». Название, честно говоря, было громкое, почти курортное. Сразу представляешь пальмы, солнце, фрукты. А на деле – огромная территория на окраине города, заставленная контейнерами, ржавыми ларьками и палатками из брезента.
Тут продавалось всё.
От носков до мяса. От китайских игрушек до подержанных телефонов. От дешёвой бижутерии до подозрительно «золотых» цепочек.
Пахло тоже всем сразу: шаурмой, перцем, прелыми овощами, дешёвыми духами и потом. Такой запах бывает только на рынках – смесь торговли, надежды и усталости.
Если где-то и можно было затеряться человеку без прошлого и будущего, так это здесь.
Джими устроился грузчиком к одному из торговцев.
Звали его Ашот.
Ашот был человеком ярким. Крупный, с круглым животом, густыми усами и неизменной сигаретой в зубах. На пальце у него сверкал толстый золотой перстень – такой, что им при желании можно было орехи колоть.
Он посмотрел на Джими внимательным, цепким взглядом человека, который за жизнь видел тысячи таких же голодных парней.
– Работать много, – сразу сказал он.
– Понимаю.
– Деньги платить мало.
– Тоже понимаю.
– Но есть будешь.
Джими кивнул.
– Согласен.
Ашот усмехнулся.
Он вообще уважал людей, которые не торгуются, когда речь идёт о выживании.
С этого дня жизнь Джими превратилась в бесконечное движение. Ящики с товаром. Мешки с картошкой. Коробки с яблоками.
Иногда казалось, что рынок живёт по странному закону: чем больше ты таскаешь, тем больше появляется новых ящиков.
К вечеру руки гудели, спина ныла, пальцы немели. Но Джими не жаловался.
Работа имела одно большое преимущество: она забирала мысли.
А мыслей у него было много.
О доме, которого больше нет.
О братьях, которые выставили его за дверь.
О Руме, которая теперь была рядом, как тяжёлый, но уже привычный груз.
Рума тем временем нашла своё занятие.
Рынок – вообще идеальное место для таких, как она.
Тут всегда много людей. А где много людей – там много доверчивости.
– Погадаю! – кричала она, проходя между рядами. – Кому погадать? Ручку позолотите – всю правду расскажу!
Цыганка с огромными чёрными глазами и длинными волосами всегда привлекает внимание. Это почти закон природы.
Мужики отмахивались.
– Иди, иди…
Бабы смотрели настороженно. Но иногда находились и те, кто останавливался.
Рума умела говорить.
Быстро, складно, мягко. Она ловила взгляд человека и сразу понимала, на какую струну нажать. Это был настоящий талант – видеть не то, что есть, а то, что человек хочет услышать.
– Ой, красавица, – говорила она какой-нибудь женщине с тяжёлыми сумками, – дорога тебя ждёт дальняя…
Женщина настораживалась.
– Какая дорога?
– Хорошая дорога, не бойся. И муж у тебя хороший… любит он тебя. Сказать стесняется, но любит.
Женщина таяла, как мороженое.
Потому что есть фразы, которые люди готовы слушать бесконечно. Особенно если в жизни их слышат редко.
Через минуту в руке у Румы уже шуршала мелочь.
Она ловко прятала её в карман широкой юбки и шла дальше.
Но главное её внимание притягивало другое место. Ювелирные ряды. Вот там Рума могла стоять долго. Очень долго. Серьги. Кольца. Цепочки. Браслеты.
Золото сверкало под лампами, переливалось, играло светом.
И в глазах Румы появлялся голод. Не тот голод, когда хочется хлеба. А тот, когда хочется жить красиво.
– Девушка, что-то хотите? – спрашивали продавцы настороженно.
– Хочу, – отвечала она честно. – Очень хочу.
Но денег не было.
Те крохи, что удавалось выпросить у доверчивых клиентов, уходили на еду. И на то, чтобы выглядеть хотя бы чуть-чуть нарядно.
Рума смотрела на витрины и думала:
«Когда-нибудь…». Это опасная мысль.
Потому что иногда «когда-нибудь» толкает человека на странные поступки.
Однажды она проходила мимо прилавка с бижутерией.
Пожилая женщина выбирала бусы. И, как это иногда бывает, положила кошелёк прямо на прилавок.
Кошелёк был толстый. Очень толстый. Рума замерла. Сердце забилось быстрее.
Продавец отвернулся. Женщина увлечённо перебирала украшения. Рука Румы сама потянулась.
Иногда человек делает поступок быстрее, чем успевает подумать.
Одно движение – и кошелёк исчез в складках юбки. Она отошла. Потом ещё шаг. Потом смешалась с толпой.
И только когда оказалась в туалете, руки у неё начали дрожать.
Она закрылась в кабинке и открыла кошелёк. Три тысячи. Для неё это было почти богатство. Она сначала засмеялась.
Потом испугалась. Потом быстро спрятала деньги в карман юбки.
В тот вечер она купила себе серёжки. Не золотые, конечно, позолоченные. Почти как настоящие.
Когда Джими увидел их, он посмотрел на неё внимательно.
– Где взяла?
– Купила.
– На что?
– Люди много гадали сегодня.
Он молчал.
Иногда человек понимает правду без слов.
Но предпочитает поверить, так как доказать не может.
По вечерам они возвращались в коммуналку.
Дом был старый, с длинным коридором и кухней, где всегда пахло луком и жареным маслом. Несколько семей жили вместе, потому что по отдельности никто бы не потянул аренду.
Джими и Руме выделили угол за ширмой.
Кровать. Тумбочка. Вешалка. Маленький островок среди чужих жизней.
Хозяином дома был пожилой грузин по имени Автандил.
Автандил был человеком строгим, но справедливым. У него были густые седые брови и привычка смотреть на людей так, будто он заранее знает, кто сколько врёт.
Главное правило дома было простым:
Каждый вечер жильцы сдавали часть денег на общие расходы.
Свет. Вода. И за то, что Автандил не выставляет всех на улицу.
Джими отдавал деньги спокойно.
Заработал двести – пятьдесят на стол. Остальное на жизнь.
Рума деньги отдавать не любила.
– Сколько сегодня? – спрашивал Автандил.
– Народ не хочет гадать, – вздыхала она. – Кризис у людей.
И клала на стол три мятые десятки.
Автандил смотрел на неё долго. Очень долго. Но молчал. Доказать ничего не мог. Джими знал, что она врёт.
Он видел новые серьги. Новый платок. Её взгляд, который она отводила.
Но он ничего не говорил.
Потому что каждый выживает как умеет.
Однажды на рынке поднялся шум.
– Украли! – кричал ювелир. – Цепочку украли!
– Кто?
– Цыганка тут крутилась! Чёрная, в юбке!
Джими почувствовал, как сердце неприятно сжалось.
Он быстро ушёл в другой ряд.
Вечером он спросил:
– Ты сегодня у ювелиров была?
– Нет.
Слишком быстро ответила Рума.
Он посмотрел на неё внимательно.
– Смотри, Рума. Воры долго не живут.
Она попыталась улыбнуться.
– А кто ворует? Я честная цыганка.
Но улыбка получилась кривой.
Ночью она прижалась к нему. Дышала в шею. Искала защиты.
Джими не отстранился.
Иногда человеку просто нужно тепло.
Даже если он понимает, что рядом не тот человек.
Рума пахла духами и рыночной пылью. Шептала ласковые слова.
А Джими лежал с закрытыми глазами и думал.
Когда-нибудь всё изменится. Когда-нибудь появится другая.
Та, ради которой он будет просыпаться утром не из привычки, а из желания.
Та, которая не будет врать. И не будет воровать.
Но пока была только Рума. Эта кровать. Этот угол. И этот шумный рынок, на который утром они снова пойдут.
Он – таскать ящики. Она – искать доверчивых людей.
И блестящие вещи, которые так хочется иметь.
4 глава.
Джими работал на рынке уже третий месяц, когда впервые увидел Чижа.
Вообще-то такие люди не появляются – они как будто материализуются из воздуха. Вот секунду назад его не было. А в следующую – уже сидит рядом.
Возник незаметно, будто всегда тут был. Чиж был мелкий, вертлявый, словно его в детстве просто завели как юлу и забыли выключить. Глазки бегают, губы всё время складываются в полуулыбку, будто он знает что-то смешное про всех вокруг. И про тебя тоже. Одет он был странно: спортивные штаны, а сверху кожаная жилетка – прямо на голое тело. И весной, и летом. Видимо, организм у него был закалённый. На пальцах дорогие перстни, на шее тонкая цепочка, которая, если присмотреться, оставляла на коже тёмные следы.
– Здорово, чернявый, – сказал он в первый раз, присаживаясь на ящик рядом с Джими во время перекура. – Тяжело?
Вопрос был риторический. Человек, который таскает по пядьдесят килограммов овощей в день, обычно не от хорошей жизни этим занимается.
Джими только кивнул.
– Вижу, тяжело, – Чиж довольно ухмыльнулся, будто услышал подтверждение своим мыслям.
– Ашот, он такой. Жмот ещё тот. Но платит, это да. Главное – спину не сорвать.
– Постараюсь, – буркнул Джими.
– Молодой, – Чиж оглядел его с головы до ног. – Сильный. Красивый даже. Чего такой красивый горбатишься?
– А куда идти?
– Вопрос, – Чиж хохотнул. Он поднял палец, словно профессор, который сейчас объяснит студентам устройство Вселенной – Вопрос правильный. Куда идти? А я знаю куда. Только не каждому говорю.
Он встал, отряхнул штаны и ушёл, оставив после себя запах паршивых сигарет и какой-то сладковатой дряни.
Джими забыл о нём через минуту. На рынке вообще долго думать некогда – там ящики появляются быстрее, чем мысли.
Иногда казалось, что рынок живёт по странному закону: чем больше ты переносишь ящиков, тем больше их становится. Прямо как проблемы в жизни. Разгрузил одну – подъехала машина с новыми. К вечеру руки гудели, спина ныла, пальцы немели. Но у этой работы был один большой плюс. Она забирала мысли.
А мыслей у Джими было много. О доме, которого больше нет.
О братьях, которые однажды просто выставили его за дверь. Спокойно, по-деловому, как будто речь шла не о человеке, а о старом диване.
О Руме. Рума… она теперь была рядом, как быстро надоедливый груз. Сначала раздражает, потом просто привыкаешь нести.
Он вообще много думал. Даже слишком.
Иногда ему казалось, что вся его жизнь – это какой-то странный перекрёсток. Стоишь и не знаешь, куда идти. Вроде бы дорога есть. Но куда она ведёт – никто не говорит.
Чиж появлялся регулярно. То у ларька с шаурмой, то в подсобке, то просто сидел на ящиках и смотрел, как грузчики таскают товар. Он ничего не грузил, ничего не продавал, просто был. Как тень. Как крыса, которая знает все ходы и выходы.
Через пару недель Чиж снова подошёл к Джими.
– Слышь, красавчик, – сказал он, понижая голос. – А хочешь легче жить?
– Чего?
– Легче, говорю. Чтоб спина не болела. Чтоб голова не думала. Чтоб деньги были, а работать не надо.
Джими посмотрел на него внимательнее. В глазах Чижа плясали бесенята.
– Ты про что?
– Про то, – Чиж достал из кармана мятую пачку сигарет, протянул Джими. Тот отказался. Чиж закурил сам, пуская дым в сторону. – Ты когда-нибудь пробовал расслабиться по-настоящему? Не водку жрать, от которой башка трещит, а так, чтоб внутри всё пело?
– Не пробовал.
– А я пробовал, – Чиж сощурился. – Хочешь, научу? За так, для начала. Потом сам решать будешь.
Джими молчал. Внутри что-то шевельнулось – то ли любопытство, то ли страх.
– Ты кто вообще? – спросил он.
– Я? – Чиж усмехнулся. – Я друг. Для таких, как ты. Которым тяжело. Которые хотят забыться. Пробовал?
– Не пробовал.
– А я пробовал, – усмехнулся Чиж. – Жизнь – она вообще штука тяжёлая. Но я знаю способ, как сделать так, чтобы она хотя бы на пару часов переставала быть такой.
Он встал, бросил бычок на землю и растёр его подошвой.
– Подумай, красавчик. Я всегда тут.
И ушёл. А Джими остался сидеть на ящике.
И впервые за долгое время работа не смогла отвлечь его мысли. Потому что в голове крутилась одна фраза. «Легче жить…»
А люди, как показывает жизнь, часто делают самые большие ошибки именно тогда, когда хотят просто немного легче жить.
Джими думал, думал. Не специально – мысли сами лезли в голову. Особенно вечером, когда спина гудит, денег не хватает, Рума пилит, а впереди – бесконечная череда таких же дней.
Забыться. Звучало как спасение.
Через неделю он сам подошёл к Чижу.
– Научи, – сказал коротко.
Чиж довольно осклабился:
– А я ждал. Пошли.
Он привёл его за контейнеры, где пахло гнилью и крысами. Достал из кармана маленький бумажный свёрток.
– Это травка. Лёгкая. Для начала. Понюхай.
Джими понюхал. Пахло странно – сладко, пряно, незнакомо.
– Курить надо, – пояснил Чиж. – Сейчас скручу.
Он ловко скрутил самокрутку, протянул Джими:
– Давай, пробуй. Только не бойся. Первый раз всегда страшно.
Джими взял. Поднёс к губам. Чиж чиркнул зажигалкой.
Он затянулся.
И мир стал мягче. Края перестали быть острыми, углы сгладились. Джими выдохнул дым и почувствовал, как тяжёлые мысли утекают куда-то вниз, в землю, в грязь под ногами.
– Ну как? – спросил Чиж, довольно наблюдая.
– Хорошо, – удивлённо сказал Джими.
– А то! – Чиж хлопнул его по плечу. – Это только цветочки. Ягоды потом будут.
Джими не спросил, что за ягоды. Ему было хорошо. Впервые за долгое время.
Так Чиж вошёл в его жизнь. Сначала как спаситель от тоски, потом – как проводник в бездну.
Но это будет потом. А пока – лёгкая трава, мутное небо над головой и чувство, что всё наладится.
Чиж сидел рядом, курил и щурился на закат.
– Ты главное, чернявый, запомни, – сказал он на прощание. – Я тебе не враг. Я тебе друг. Кому ещё доверишься, если не другу?
Джими кивнул. Он ещё не знал, что такие друзья стоят дороже врагов.
Но скоро узнает.
Однажды Джими после работы не пошёл в коммуналку. Нашёл тот же пустырь за рынком, ту же ржавую бочку. Долго смотрел на пакетик, который ему сунул Чиж, на белый порошок, который казался безобидным, как мука.
«Забудешь всё». Джими взял пакетик. Повертел в руках. «Фигня какая-то». Он уже хотел вернуть. Он вспомнил братьев, их презрительные взгляды. Вспомнил Руму, её выразительные, но пустые глаза и несправедливые претензии. Вспомнил, как спина болит после ящиков, как денег всегда не хватает, как тошно по утрам просыпаться.
Вспомнил спину после работы. Сжал пакетик.
– Один раз, – сказал он вслух. – Забыться на один раз. Хорошо бы.
Он сделал, как показывал Чиж. Вдохнул.
И мир перестал существовать.
Сначала пришло тепло. Невероятное, всепоглощающее тепло, которое разлилось по телу, растворяя каждую мышцу, каждую кость. Джими откинулся назад, прислонившись к бочке, и улыбнулся. Губы сами расползлись в блаженной улыбке.
Хорошо. Как же хорошо.
Потом тепло стало жаром. Жар пульсировал в висках, в груди, в пальцах. Джими сжал кулаки и почувствовал невероятную силу. Он мог всё. Свернуть горы. Раздавить этот город. Усмирить любого, кто посмеет…
Мысль оборвалась. Кто посмеет что? Он уже не помнил. Осталась только злость – тёплая, сладкая, пьянящая злость на весь мир.
Он встал. Пошатнулся. Засмеялся – хрипло, страшно.
– А-а-а! – закричал в пустоту.
Никто не ответил. Только эхо заметалось между гаражами.
Он пошёл. Не помня куда, не понимая дороги. Погулял по городу и ноги сами понесли его к дому, к коммуналке, к Руме.
Как он добрался – не запомнил. Очнулся уже в коридоре, пахнущем щами и сыростью. Толкнул дверь в их угол. Рума сидела на кровати, что-то рассматривала в маленькое зеркальце.
Услышав шаги, обернулась.
– Явился, – сказала она с привычным недовольством. – Где шлялся? Я тут…
Она осеклась, увидев его глаза.
Джими стоял в проёме, и взгляд у него был зловещий. Чёрные зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Лицо превратилась в маску, на которой застыла странная, пугающая улыбка.
– Ты чего? – Рума попятилась. – Джими, ты…
Он шагнул к ней. Она вжалась в стену.
И тут его взгляд упал на её шею. Там, на тощей, смуглой шее, блестело золото. Тонкая цепочка с маленьким кулоном. Новая. Откуда? Он не видел её раньше.
– Красиво, – сказал он, и голос прозвучал чуждо, со стороны. – Дай посмотрю.
Рума вжалась сильнее:
– Джими, не надо… Это просто цепочка… Я её…
– Ты её украла?
– Нет, – кричала Рума, чтобы Джими её услышал. Он был рядом , но казалось очень далеко. Они друг друга не понимали.
Он не слушал. Протянул руку, чтобы потрогать. Пальцы коснулись золота, потом кожи. Тёплая, живая кожа под пальцами пульсировала.
И вдруг что-то щёлкнуло в голове.
Злость. Бешеная, животная злость на это золото. На неё. На то, что она ворует. На то, что врёт. На то, что она есть – чужая, фальшивая, возможно как эта цепочка.
Пальцы сжались сами.
Рума захрипела. Её глаза расширились от ужаса, руки вцепились в его запястье, пытаясь разжать хватку. Но он был сильнее. Намного сильнее.
– Джи… ми… – прохрипела она.
Он смотрел, как её лицо наливается кровью, как губы синеют, как глаза вылезают из орбит. И ему было всё равно. Даже хорошо. Правильно.
– Ты воровка, – сказал он спокойно, будто сообщал погоду. – Ты пустая. Ты никто.
Рума уже не могла дышать. Она билась в его руке, как птица, но хватка была железной.
И вдруг что-то оборвалось. Внутри. Как будто лопнула струна.
Джими отдёрнул руку, будто обжёгся. Рума упала на кровать, хватая ртом воздух, кашляя, задыхаясь, с хрипом втягивая воздух.
Он смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что сжимали её горло. И не понимал, как это произошло.
– Я… – начал он, и голос сел. – Рума… я…
Она отползла в угол кровати, прижимаясь спиной к стене, и смотрела на него с таким ужасом, будто перед ней был не человек, а зверь.
– Не подходи, – прохрипела она сорванным голосом. – Не подходи ко мне, урод!
– Я не хотел… – он шагнул к ней.
– Не подходи!!!
Она вскочила, схватила свою сумку, заметалась по углу, хватая вещи. Джими стоял, не в силах пошевелиться.
Рума выбежала в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Он остался один.
В голове муть начала рассеиваться. Страшная, ледяная ясность приходила на смену дурману. Он опустился на пол, прислонился спиной к кровати и закрыл глаза.
На шее, на пальцах, до сих пор чувствовалось тепло её кожи. И то, как она билась под его рукой.
– Что я наделал, – прошептал он в пустоту.
Никто не ответил. Через час пришло осознание. Через день – раскаяние. Он же мог стать убийцей из-за какого-то порошка. Когда он Джими это понял, он зарыдал. Совесть стала его упрекать.
Больше он никогда не прикасался к этому дурманящему порошку.
5 глава.
После той ночи, когда он едва не задушил Руму, Джимми продержался в коммуналке ещё неделю. Сам не знал, зачем. Наверное, надеялся, что она вернётся и всё станет как раньше. Но Рума не возвращалась. Соседи сказали, видели её на вокзале с какими-то таборными – уехала, наверное, к дальним родственникам на север.
Джими остался один.
В углу за ширмой стало пусто и холодно. Даже не смотря на то, что это было лето. Даже когда за окном палило солнце и слепило глаза. К тому же воняло гниющими отбросами с помойки и это омрачало нахождение здесь.
Он продолжал ходить на рынок, таскать ящики, получать от Ашота деньги и молча отдавать их Автандилу за угол. Но внутри что-то сломалось. Чиж больше не подходил – то ли обиделся, то ли нашёл новую жертву. Джими и не искал его. После того случая с Румой он боялся даже смотреть в сторону тех пакетиков.