Любовь без сценария. Снято на реальных чувствах

Боялся себя.

Однажды вечером, сидя на своей кровати и глядя в стену, он понял: так дальше нельзя. Не потому что тяжело – к тяжести бытия он привык. А потому что пусто. Совсем пусто. Ни цели, ни смысла, ни человека, ради которого стоит жить.

И тогда он вспомнил про дядю Баро.

Баро был старшим братом отца. Когда-то, много лет назад, они разругались в пух и прах из-за какого-то наследства – дедовского дома, который обоим был нужен, а достался почему-то отцу. Баро тогда кричал, что проклинет всю их семью, и ушёл в город. С тех пор они не виделись.

Но Джими знал, где он живёт. Мать когда-то рассказывала, показывала адрес: «Если совсем худо будет, сынок, иди к дяде. Он злой, но справедливый. Не выгонит».

Худо было. Хуже некуда.

Утром он собрал вещи. Всё своё богатство уместилось в старую спортивную сумку, которую когда-то нашёл рядом с помойкой: пара футболок, запасные штаны, новые кроссовки, которые он берег для особых случаев. Из зеркала в прихожей на него смотрел осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами и трёхдневной щетиной.

Джими задержался взглядом на своём отражении. Вспомнил, как раньше подолгу смотрелся в зеркало у братьев, как искал в нём подтверждение, что он существует и что физиономия у него довольно привлекательная. Сейчас смотреть было противно. В мутном стекле отражался жестокий человек. Тот, который едва не лишил жизни другого.

– Прощай, – сказал он своему отражению и вышел.

Автандилу он должен был за сутки, но отдать было нечем. Джими оставил заработанное себе на дорогу. Старый грузин только махнул рукой:

– Иди уже. Бог подаст.

Джими вышел на улицу. Лето было в самом разгаре – пекло, духота, над асфальтом дрожало марево. Он пошёл пешком, потому что денег на транспорт не было. Адрес он помнил смутно: какой-то район на окраине, старые пятиэтажки, где селились те, кому не повезло в жизни.

Он шёл и думал. О том, что скажет Баро. О том, что тот может просто закрыть дверь. О том, что тогда придётся снова ночевать под каким-нибудь мостом, как в первые дни с Румой.

Но Румы больше нет. И мост теперь не вариант – одному там не комильфо.

Город кончился, начались частные дома, потом снова пятиэтажки, облезлые, с облупившейся краской и вечно открытыми подъездами. Джими сверял адрес по памяти, крутил головой, искал нужный номер.

Нашёл к вечеру. Старая хрущёвка, четвёртый этаж, обшарпанная дверь с облупившейся краской. Он долго стоял на лестничной клетке, не решаясь нажать на кнопку звонка. Сердце колотилось где-то глубоко в груди.

А если выгонит? Если пошлёт? Если вспомнит старую вражду с отцом и выльет на него, Джими, всю свою злость?

Другого выхода не было.

Он нажал.

За дверью долго никто не открывал. Джими уже решил, что никого нет, как вдруг послышались шаркающие шаги, лязгнула цепочка, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Баро. Такой же огромный, как в его детских воспоминаниях, только ещё более обрюзгший, с красным лицом и мутными глазами – то ли с похмелья, то ли просто усталый. Он смотрел на Джими, и в его взгляде не было ни узнавания, ни радости.

– Чего надо? – спросил хрипло.

Джими сглотнул. Язык прилип к нёбу.

– Дядя, – сказал он. – Это я, Джими. Сын твоего брата.

Баро наморщил лоб, вглядываясь. Потом узнавание мелькнуло в его глазах, но радостнее он не стал.

– Чего припёрся?

– Помощи просить, – Джими опустил голову. – Жить негде. Братья выгнали. Работы нет, жилья нет. Можно у тебя? Ненадолго. Я не буду мешать, я тихо.

Баро помолчал. Долго, очень долго смотрел на него тяжёлым взглядом. Потом вдруг посторонился:

– Заходи. Проходи в комнату, спать будешь на кресле.

Джими перешагнул порог. В прихожей пахло блинами, котлетами и ещё чем-то аппетитным. А может это с голода так казалось. Из комнаты доносились голоса – женские и детские.

– Семья у меня, – буркнул Баро, будто оправдываясь. – Тесно. Но угол найдётся. На работу устрою. Будешь помогать по дому.