Уборщица Клеопатры

Он решил проверить. Через неделю он оставил на столе записку — на коптском. Простую фразу, которая пришла в голову: «Кто ищет, тот найдёт».

Она вошла, увидела записку, прочитала. Взяла карандаш и написала под ней быстро и просто: «Тот, кто помнит, найдет».

Потом она ушла, не обернувшись.

Грант нашёл записку через час. Он смотрел на эти слова, и сердце его билось так, будто он откопал саркофаг Клеопатры. Он понял: она знает. Не просто догадывается — знает. И это точно.

Он хотел бежать за ней, спросить, умолять. Но что-то остановило. Он понял: если спросить прямо, она уйдёт. Навсегда. Нужно было ждать. Иначе все потеряно.

И он ждал. Каждый вторник она приходила, мыла полы, и они обменивались взглядами. Он видел в её глазах страх — не перед ним, а перед тем, что он может узнать. Она боялась не за себя, а за кого-то другого. За ту, кто был мёртв вот уже две тысячи лет.

Это бесило его. И восхищало. Одновременно. Он всегда искал сильных женщин — Клеопатра была сильной. Анна была сильной. И он понял, что влюбился. Не в уборщицу, нет. В ту, кто нёс в себе больше тайн, чем весь Египет.

---

В тот день Грант сидел за столом и ждал её. Он знал, что она придёт. Он специально разбросал бумаги, чтобы она наклонилась — и он увидел её лицо над папирусом. Тогда все станет ясно.

Она вошла. Он спросил:

— Вы знаете этот язык, миссис?

— Нет, — ответила она. Слишком быстро. И спрятала глаза.

Он усмехнулся. Внутри всё кипело, но он сдержался. Он рассказал ей о папирусе, о поисках, о своей бессоннице. Она слушала молча, отвернувшись к окну и он видел, как дрожит её рука, сжимающая тряпку.

После её ухода он подошёл к окну. Нью-Йорк лежал внизу, серый и дождливый. Он закурил сигару — дешёвую, крепкую — и сказал в пустоту:

— Ты не знаешь, но я уже нашёл. Не гробницу. Тебя. Ведь это ты. Я знаю.

Он не умер в тот день. Он не умер в тот год. Он продолжал жить, ждать и надеяться. Потому что археологи знают: самое важное открытие случается не тогда, когда ты выкапываешь клад, а когда понимаешь, что клад — это живой человек, который смотрит на тебя серыми глазами и молчит.

Грант стал приходить в бар «У Тима» по вечерам. Не для того, чтобы следить за Анной, нет. Просто он знал, что она там. Иногда он садился за дальний столик и слушал джаз. Смотрел, как она пьёт красное вино маленькими глотками. Она не замечала его. Или делала вид, что не замечает.

Но однажды, когда Лев закончил играть, Грант подошёл к пианино и сказал:

— Сыграйте что-нибудь из Египта. Что-нибудь легкое. Только не современное.

Лев удивлённо посмотрел на него, но кивнул. И заиграл мелодию, которую Грант никогда не слышал — странную, тягучую, как песок под ветром.

Анна застыла с бокалом у губ. Она смотрела на Гранта, и в её взгляде было столько боли, что он чуть не встал и не ушёл. Мелодия попала ему в самое сердце.

И он остался. Он всегда оставался. Потому что он был археологом, а археологи не отступают. Они ждут.

На следующее утро он снова ждал её в кабинете. Она вошла с ведром. Он подошёл к ней и тихо сказал:

— Я знаю, кто вы. Я не знаю, как это возможно, но я знаю. Вы видели её. Вы знаете, где она лежит. Я прав?

Анна подняла на него глаза. И сказала единственное, что могла сказать:

— Да. Знаю. Но я не скажу. Не имею права.

Грант улыбнулся. Впервые за четыре года.

— Я и не прошу. Я просто хочу быть рядом. Я хочу знать, что она есть. Хотя бы в вас. В ваших мыслях.

Анна молчала долго. Потом взяла тряпку, отжала и сказала:

— Тогда помоги мне помыть полы. Это единственное, что я могу дать сейчас.

Он взял швабру.

— Хорошо из уважения к вам, в этот раз пусть будет так. Пусть и давно я этого не делал.

И они стали работать вместе — археолог и уборщица, искатель и хранительница, человек, который родился, и женщина, которая не умирала.

За окном сиял Нью-Йорк — город, построенный на руинах чужих надежд. Но для Гранта он стал городом, где он наконец нашёл не гробницу, а причину жить и надеяться.

Он не умер. Он родился заново — каждый раз, когда она смотрела на него.

---

Глава 4. Вода из-под крана и вода из Нила

У Анны в комнате нет горячей воды. Только ржавая холодная, которая течёт из крана тонкой струйкой с таким усилием, будто ей тоже трудно просыпаться по утрам.

Комната помнит больше, чем Анна. Стены покрыты паутиной трещин — они расходятся от потолка к полу, как карта рек, которые пересохли задолго до того, как она здесь поселилась. Краска на подоконнике вздулась пузырями и облупилась, обнажая тёмное, трухлявое дерево. Половицы скрипят под каждым шагом — негромко, жалобно, как будто они тоже устали нести тяжесть чужих жизней. Ступени на лестнице стёрты до блеска тысячами ног, которые поднимались и спускались, и никто из них не остался. На подоконнике лежит её единственное зеркало — маленькое, в трещине, которая рассекает отражение пополам. Она смотрит в него и видит себя сразу двух: ту, что была в Александрии, и ту, что стоит здесь. Они не сходятся. Трещина между ними становится всё шире. Комната тоже стареет — не так, как люди, а медленнее, незаметнее. Она не покрывается морщинами, она покрывается пылью. Анна знает: когда-нибудь и эта комната станет руиной. Но она останется. Она всегда остаётся.

Она наливает в стакан, смотрит на мутную взвесь — известка, ржавчина, осколки чужих труб, — и ждёт, пока осядет. Через пять минут вода становится прозрачной. Анна зажмуривается и пьёт её маленькими глотками.

Она зажмуривается, чтобы не видеть, как вода мутнеет. Но запах хлорки остаётся — он въелся в её кожу, как въедается запах дыма в старые шторы. Иногда ей кажется, что она пахнет хлоркой даже во сне. Этот запах преследует её повсюду: он в её халате, в её волосах, в её дыхании. Она пробовала мыться с мылом, с уксусом, с дешёвым одеколоном из аптеки — ничего не помогало. Хлорка оставалась, как остаётся имя, которое ты носишь слишком долго, и уже не помнишь, каким оно было до тебя.

Вкус — железо и хлорка. Она помнит воду Нила — тёплую, сладковатую, с запахом ила и лотосов. Ту воду можно было пить прямо с ладони, и она не оставляла налёта на языке. Вкус ее был приятный. Каждое утро она спускалась к реке с кувшином. Клеопатра любила утреннюю воду — она говорила, что в ней сила Осириса, который каждую ночь умирает и каждое утро рождается заново.

Анна ставит пустой стакан на подоконник и смотрит на Нью-Йорк. Утро серое и туманное как недосказанная мысль. Где-то внизу сигналят машины, и этот звук похож на крик чаек в гавани Александрии.

Иногда она не спит по ночам. Не потому, что ей снятся кошмары — она давно забыла, что такое сны. Просто тело отказывается закрывать глаза, когда за окном ещё не начало светать. Тогда она садится на подоконник, поджимает колени к груди и смотрит на огни города. Они не похожи на звёзды — они слишком правильные, слишком ровные, как будто кто-то разложил их по линейке. Но Анна любит их за это. В них нет хаоса. В них есть порядок, которого не хватает её жизни. Она держит в руках кружку с холодным чаем — она не пьёт его, просто греет ладони о керамику. Чай остыл давно, ещё вечером, но она не замечает. Она слушает, как дышит город. Он дышит тяжело, как старик, который поднимается по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке. Где-то внизу хлопает дверь подъезда — звук сухой, короткий, как выстрел. Где-то далеко сигналит машина — один раз, потом другой, потом тишина. Анна закрывает глаза и позволяет этим звукам течь сквозь неё, как воде сквозь пальцы. Она не считает минуты. Она не ждёт рассвета. Она просто сидит и знает, что время идёт. Оно всегда идёт. Даже когда она не двигается, даже когда город замирает в своей бессоннице. Она чувствует, как секунды оседают на её коже, как пыль на старой мебели. И это единственное, что остаётся неизменным. Это единственное, что она может назвать своим.

Она долго не решается идти к Гранту. Вчера она сказала ему слишком много. Мое знание, моя вечная ноша. Он догадывается. Она никогда не произносила этих слов вслух. О том что она помнит. Даже самой себе. Теперь они висят в воздухе, как коптский текст на старой стене.

Но что-то тянет её. Не любопытство, не страх, а странная, почти забытая нежность — как будто она снова держит за руку того римского писца, который учил её греческому у колодца.

Она все же идёт в небоскрёб. В лифте она поднимается на сороковой этаж. Дверь в кабинет приоткрыта. За столом — пусто, но в кресле у окна сидит Грант. Он не спит. Он смотрит вниз, на серые волны Гудзона, которые сегодня особенно похожи на Нил — такой же мутный, такой же медленный, такой же вечный.

— Входите, миссис, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знал, что вы придёте.

Она встаёт у двери. В руках у неё нет ведра. Сегодня она пришла не работать.

— Я хочу показать вам кое-что, — говорит она.

Она достаёт из кармана пальто старую монету. Бронзовую, с отбитым краем. На ней — профиль женщины с коброй на лбу. Грант подходит, не спеша берёт монету дрожащими пальцами. Он смотрит на неё так, как смотрят на реликвию в музее, а потом поднимает глаза на Анну.

-нибудьдьу

— Я получила её в тот день, когда она умерла. Она велела мне хранить её, чтобы я всегда помнила, что есть вещи дороже денег.

Грант молчит. Он переворачивает монетус обратной стороны -буквы, стёртые почти до гладкости. Он не может их разобрать, но она знает: там написано «Жизнь — это сон, который снится себе сам».

— Вы хотите сказать, что вы...не может быть… — он не договаривает.

— Я хочу сказать, что я была там. Что я держала её руку. Что я слышала её последнее слово. Не «Рим», не «Антоний», а «Никогда». Она сказала: «Никогда не забывай меня, моя девочка. И тогда я никогда не умру».

Анна замолкает. В кабинете тихо, только часы на стене мерно отсчитывают секунды, как песок в стеклянном клепсидре.

— Я не прошу вас найти ее гробницу, — говорит она. — Я лишь попрошу вас не искать её. Там, где вы ищете, нет ничего. Пустота. Пыль. Я сама и есть это место, которое вы ищете.

Грант опускается на стул. Задумывается. Он не выглядит разочарованным. Наоборот — в его глазах зажигается тот странный свет, который бывает у людей, нашедших что-то, неожиданное то, чего никогда не искали.

— Тогда позвольте мне просто быть рядом, — говорит он. — Я больше не археолог. Я просто человек, который хочет знать, как пахнет Нил. Как звучит смех Клеопатры. Как улыбается тишина, когда ты пьёшь воду из старого кувшина.

Она кивает. Медленно, почти незаметно. И подходит к столу, наливает два стакана воды из графина — той самой холодной, нью-йоркской. Она протягивает один Гранту.

— За Нил, — говорит она. — И за Гудзон. Они текут в одном времени. Так было всегда. Просто мы не умеем этого видеть.

Они пьют молча. Вода пахнет хлоркой, но Анна чувствует запах лотосов. Ила и солнца. Жаркий ветер из пустыни. И где-то далеко, за стеклом небоскрёба, в недрах этого безразличного города, ей слышится женский смех — низкий, бархатный, такой знакомый. Такой манящий.

---

Вечером она сидит в баре «У Тима». Лев играет блюз, медленный и тягучий, как пустыня. Анна заказывает красное вино, но не пьёт — смотрит на тёмную жидкость, в которой отражаются огни города.

Лев подходит после выступления. Садится напротив, берёт её стакан, отпивает глоток.

— Ты сегодня странная, — говорит он. — Словно пришла из моего сна.

— Я всегда прихожу из сна, — отвечает она. — Ты не знаешь.

— Расскажи о себе

Она качает головой. Как объяснить этому человеку, что она старше его на две тысячи лет? Как сказать, что в каждой капле воды, которую она пьёт, она видит Нил, а в каждом дожде — слёзы древних богов?

Вместо этого она говорит:

— Я из места, которое можно найти только в памяти. Из города, которого больше нет. Но он остался во мне, в моей памяти — весь: от маяка до последней ступени храма.

Лев смотрит на неё с тоской и пониманием. Он знает только половину, но этого ему достаточно.

— Россия тоже исчезла, — говорит он. — Та, что была моей. Теперь остался только джаз и дым. Память обязывает быть осторожным.

Она кладёт свою руку на его. Тепло. От него исходит живое тепло, которое не имеет срока годности.

— Тогда давай не будем искать прошлое, — говорит она. — Давай просто пить это вино из этого стакана и помнить, что и она когда-то была дождём.

Он не отвечает, просто сжимает её пальцы. За окнами идёт дождь, и Анна смотрит на него и видит не воду с неба, а тёплые струи Нила, которые касаются её ног, когда она стоит на причале и ждёт корабль, который привезёт царицу домой.

Дождь идёт. Она улыбается. И мир становится чуточку меньше — всего лишь комната, двое людей и стакан вина, в котором отражается целая вечность.

---

Глава 5. Три столбца на папирусе

Папирус лежал на столе, как распятое тело Христа. Грант разгладил его влажными пальцами — осторожно, почти нежно, как гладят лицо спящего младенца. Он боялся повредить волокна, даже если они пережили два тысячелетия и вряд ли боялись его прикосновений.

Анна стояла рядом. Она не смотрела на папирус — она смотрела в окно, где серое небо смешивалось с железными крышами домов, и ей казалось, что она видит не город, а туман над пустыней, в котором исчезают караваны.

— Я хочу, чтобы вы прочитали мне, — сказал Грант. — Не всё. Только первый столбец. То, что я уже знаю, но хочу услышать, как это звучит из ваших уст.

Она повернулась. Взяла папирус в руки — легко и привычно, как берут старую фотографию. Пальцы её скользнули по коричневой поверхности, и она почувствовала подушечками те же неровности, что и тогда, когда писала эти знаки стилом.

— Первый столбец, — начала она. — Это перечень даров. То, что Клеопатра приказала взять с собой в загробный мир. Золото, благовония, амулеты. Список длинный, но он не важен. Это просто утварь.

— А второй? — спросил Грант.

— Второй — это проклятие. Предупреждение. Она пишет: «Тот, кто потревожит мой покой, будет жить в вечном страхе. Он увидит лица всех, кого любил, и они будут плевать на него вечно. Он будет искать и не найдёт. Он будет кричать, и никто не услышит». — Анна подняла глаза. — Это не магия, мистер Грант. Это предупреждение. Она знала, что её будут искать. Она хотела предупредить.

Грант кивнул, но в глазах его горел тот же огонь. Он не боялся проклятий. С ними он был знаком давно. Он боялся только одного — что эта тайна умрёт вместе с ней.

— Третий столбец, — сказал он. — Тот, что я не могу прочитать.

Анна замолчала. Она долго смотрела на строки, начертанные её собственной рукой. Она помнила каждую букву. Она помнила, как в ту ночь, когда город уже горел, она сидела в комнате без окон и писала эти строки под диктовку Клеопатры.

— Третий столбец, — повторила она, и голос её стал тише. — Это не карта. Это письмо. Клеопатра писала его не для археологов и не для потомков. Она диктовала, а я писала его для одной женщины. Для меня.

— Для вас?

— В этом тексте она говорит со мной «Ты не ищи моё тело. Оно исчезнет. Ты помни меня, и я буду жить. Там, где твоя память, — там моя гробница. Каждый раз, когда ты будешь пить воду из Нила или смотреть на закат, я буду с тобой. И не позволяй никому найти то, что я спрятала, потому что, если они найдут меня мёртвой, они перестанут искать меня живой».

Грант откинулся на спинку стула. Он смотрел на Анну, и в глазах его было не разочарование, а благоговение.

— Она любила вас, — сказал он.

— Она любила всех, кто был рядом. Но она сильно боялась одиночества. Она знала, что умрёт, и хотела, чтобы кто-то помнил её не как царицу, а как женщину. — Анна положила папирус на стол. — Я ношу её в себе. Она прижала руку к груди. И этого достаточно.

Они сидели молча. Часы мерно тикали. Отсчитывали время. В комнате пахло пылью и старым деревом. Грант взял стакан воды, но не пил — просто держал его в руках.

— Тогда я больше не стану искать гробницу, — сказал он. — Я буду искать в вас. То знание. Те воспоминания. И если вы позволите, я буду записывать то, что вы помните. Как историк. Как друг. Как археолог.

Анна спокойно взглянула на него. В этом человеке было что-то от римского философа — та же спокойная решимость, то же уважение к чужой боли.

— Вы не сможете записать всё, — сказала она. — Это займёт больше времени, чем у вас есть.

— Я не тороплюсь, — ответил он. — У меня впереди еще осталось немного жизни.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, почти по-детски. И сказала:

— Хорошо. Тогда начнём сегодня. Но не с папируса. С самого начала. С того дня, когда я впервые увидела её.

Она села в кресло напротив, сложила руки на коленях. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Она закрыла глаза и начала говорить.

---

— Вы хотите знать, — сказала Анна, не оборачиваясь, — какой она была на самом деле. Не той, которую показывают в музеях. Не царицей из учебников. Просто женщиной.

Грант протянул ей стакан с виски.

Она взяла, сделала глоток и поморщилась — виски был слишком дешёвым, слишком резким, но другого у него не было.

— Я впервые увидела её, когда ей было семь лет. Я была рабыней, гречанкой из бедной семьи — мы жили в каморке у городской стены, где пахло рыбой и мочой, и я мыла посуду в доме торговца. В один из дней меня послали во дворец — подать воды на пир. Я стояла у колонны, сжимая кувшин так, что пальцы побелели, и боялась поднять глаза. А она сидела в огромном зале, маленькая, худая, с огромными чёрными глазами, и смотрела на меня.

Анна замолчала, глядя в стакан, как будто видела там что-то, чего не могли видеть другие.

— Клеопатра спросила: «Ты боишься меня?» Голос у неё был тонкий, звонкий, как у ребёнка, который играет во взрослую. Я не знала, что ей ответить. Я просто смотрела в пол и молчала. А она рассмеялась и сказала: «Не бойся. Я тоже боюсь. Только я не могу показать это. Если я покажу, что боюсь, меня съедят. Они только того и ждут». Ей было семь лет. Семь лет — и она уже знала, что мир — это арена, в которой ты или охотник, или добыча.

Анна поставила стакан на подоконник и закурила сигарету. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старого дерева и влажной штукатурки.

— Её мать умерла рано. Отец был занят войнами и заговорами — он редко видел детей. Она росла одна, среди евнухов и наставников, среди книг и карт. Она училась говорить на семи языках — не потому, что была гением, а потому, что знала: если ты не понимаешь врага, ты уже мёртв. Она заучивала имена римских сенаторов так же, как мы заучиваем расписание поездов на вокзалах. Она знала, что каждый из них может стать её убийцей.

Грант подался вперёд. Он смотрел на Анну с тем же жадным вниманием, с каким смотрел на древние папирусы.

— Она не была красивой в том смысле, в каком красивыми бывают статуи. У неё был длинный нос, немного тяжёлый подбородок, и она была слишком худа. Но когда она входила в комнату, все замолкали. Это была не красота — это была сила. Она умела смотреть так, что человек чувствовал себя прозрачным, как вода. Она умела молчать так, что ты начинал говорить, сам не зная зачем. И она умела любить. По-настоящему так чтобы сгорать до конца до остатка. Она это умела. Это был ее дар. Ее проклятие.

— Она любила Цезаря, — сказала Анна. — Не так, как любят мужчину. Она любила его, как солдат любит командира, как корабль любит капитана. Он был тем, кто видел в ней не царицу — он видел в ней равную. И это было самым опасным, что могло с ней случиться. Потому что, когда он умер, она потеряла не любовника — она потеряла опору. Она осталась одна, с ребёнком на руках, в городе, где каждый хотел, желал ей смерти.

Анна затянулась сигаретой, и дым вырвался из её губ длинной, неровной струёй.

— Когда она бежала из Рима после убийства Цезаря, я была с ней. Мы мчали по ночным улицам, и она прижимала Цезариона к груди так, что он не мог дышать. Я слышала, как его сердце билось — быстро-быстро, как у зверька, который чувствует опасность. Она не плакала. Она не плакала, когда увидела тело Цезаря. Она не плакала, когда корабль отходил от римского берега. Она плакала только ночью, когда думала, что я сплю. Я лежала на палубе и слышала её тихие всхлипывания, смешанные с шумом волн. Это был единственный звук, который я не могу забыть.

Анна замолчала, и в комнате стало тихо. Только дождь стучал по стеклу, как пальцы старого пианиста по клавишам.

— А Антоний? — спросил Грант.

Анна усмехнулась — горько, безрадостно.

— Антоний был другим. Он был солдатом, который любил победы, вино, женщин и войну. Он не был умным, как Цезарь. Он не был хитрым, как Октавиан. Он был просто сильным и добрым — как большая собака, которая готова умереть за того, кто её погладит. И она полюбила его. Не за ум, не за власть — за глубину его сердца. За то, что он не играл в игры. Он просто был рядом. Жил и дышал с ней рядом. Когда он смотрел на неё, он не видел царицу. Он видел женщину, которая устала.

— И он проиграл из-за этого, — сказал Грант.

— Да, — ответила Анна. — Он проиграл. Но он был счастлив. Он был счастлив, когда умирал. Я видела его лицо после битвы при Акциуме — он не боялся. Он смотрел на неё и улыбался. Он знал, что она сделает всё, чтобы сохранить его память его любовь. И он был прав.

Анна затушила сигарету, взяла стакан с виски и выпила залпом.

— Она выбрала смерть, — сказала Анна, глядя на пустой стакан. — Не потому, что боялась Октавиана. Она боялась только одного — что её сделают символом. Что её выставят в цепях, как трофей, как доказательство победы Рима. Она хотела быть царицей до конца. И она была ею.

Анна подняла голову, посмотрела на Гранта. В её глазах не было слёз — только сухая, твёрдая боль воспоминаний.

Она глубоко вздохнула, и её плечи чуть дрогнули.

— Я не говорю с ней по ночам. Не потому, что мне до сих пор больно. А потому, что, когда я говорю о ней, я снова чувствую её руку на своём плече, слышу её голос, который говорит: «Ты справишься, моя девочка. Ты справишься».

Она повернулась к окну. Дождь стихал, и в сером небе показался бледный луч солнца.

— Она была не идеальной. Она была живой. Она ревновала, она злилась, она боялась. Она могла быть жестокой с врагами и бесконечно нежной с теми, кого любила. Она была человеком. И лучшей женщиной из всех нас. И она заслуживает, чтобы её помнили не как богиню, а как ту, которая просто хотела быть счастливой.

Анна взяла еще сигарету, закурила и посмотрела на дым, поднимающийся к потолку.

— Вы спрашиваете, какой она была. Она была мной. Всё, что я помню, — это она. Я ношу её в себе, как носят шрам, который никогда не заживает. И я не хочу, чтобы он зажил. Потому что, если он заживёт, я потеряю её окончательно.

Грант поднялся, подошёл к ней и положил руку на плечо. Анна не обернулась, но её плечи чуть расслабились.

— Она была сильной, — сказал он. — Как вы

Анна усмехнулась.

— Я не сильная. Я просто умею терпеть. Это разные вещи.

— Я хочу выпить, — сказала она. — За неё. За всех, кто ушёл. И за тех, кто остался.

Грант поднялся, взял бутылку виски и разлил по стаканам. Они выпили молча, и Анна смотрела в окно, где уже зажигались огни города.

— Она была женщиной, которая знала, что мир — это только мнение, — сказала Анна. — И она выбрала своё мнение. До самого конца.

Она подняла стакан к свету, и виски казалось золотым, как песок в пустыне.

— За Клеопатру, — сказала она. — За женщину, которая научила меня не бояться смерти. За то, что она была. За то, что она навсегда останется в моей памяти.

Она выпила и, глядя на пустой стакан, добавила шёпотом:

— Ты не умерла, моя царица. Ты просто ушла вперёд. И я догоню тебя. Когда-нибудь. Не сейчас. Но когда-нибудь.

— Вы любили её, — сказал он, когда она замолчала.

— Я была её тенью. — Анна открыла глаза. — Но тень иногда любит свет. И он согревает её.

Она встала и подошла к окну. Нью-Йорк тонул в сером тумане. Но ей казалось, что она видит Александрию — ту, которой уже нет. И где-то в толпе, среди белых колонн и кораблей, идёт женщина в золотой маске и манит её за собой.