Уборщица Клеопатры

ЭПИГРАФ

«Всё — лишь мнение. И смерть — лишь мнение о событии».

Марк Аврелий, «Наедине с собой», книга XII

Пролог

---

Я помню всё. Даже то, чего не было.

Это не хвастовство. Это проклятие, которое я ношу в себе дольше, чем люди помнят свои имена. Я помню, как пахнет утро в Александрии — хлебом, морем и страхом. Я помню голос Клеопатры, когда она смеялась над шутками Антония, и её же голос, когда она шептала: «Я боюсь, девочка. Я боюсь не смерти — я боюсь, что меня забудут». Я помню, как пахнет кровь на мраморных плитах и как остывает тело, когда душа уже ушла.

Но я помню не только то, что было. Я помню и то, чего никогда не случалось. Тени людей, которых могла бы любить. Слова, которые могли бы быть сказаны. Города, которые могли бы быть построены. Всё это живёт во мне, как живут мёртвые в памяти живых — с той лишь разницей, что я никогда не умираю.

Две тысячи лет я смотрю на этот мир и вижу, как он повторяется. Те же лица, те же ошибки, та же любовь, которая разбивается о стены власти. Я видела империи, которые рушились за одну ночь, и людей, которые умирали за одну улыбку. Я видела всё. И ничего не могла изменить.

Иногда мне кажется, что я не человек. Я сосуд. Пустой и полный одновременно. Внутри меня течёт Нева, Нил, шумит Тибр, плещется Гудзон. Внутри меня живут все, кого я любила, и все, кого я потеряла. Они говорят со мной по ночам, и я не могу их заглушить. Я не хочу их заглушать.

Всё началось в ту ночь, когда Клеопатра протянула мне фиалу из фарфора. Я не знала, что пью. Я думала, это яд. Я думала, она хочет избавиться от меня, как избавлялась от всех, кто знал слишком много. Но она смотрела на меня с той улыбкой, которую я запомнила навсегда, — улыбкой женщины, которая знает, что скоро умрёт, и хочет оставить после себя не тело, а память.

«Ты будешь моей памятью, — сказала она. — Ты будешь жить, когда меня не станет. Ты будешь помнить, когда все забудут».

Я выпила. Жидкость была холодной и обжигающей одновременно. Она проникла в меня не через горло, а через кожу, через глаза, через каждую пору. Я почувствовала, как мир становится больше, как времени становится больше, как я сама становится больше себя.

А потом я увидела её смерть.

Не ту, которую она выбрала. Ту, которая ждала её. Я видела, как она лежит на ложе, улыбаясь, и как змея скользит по её руке. Я видела, как я сама стою у двери, сжимая край занавески, и не вхожу. Потому что она велела не входить. Потому что она хотела уйти одна.

С тех пор я ношу эту память в себе. Каждое утро я просыпаюсь с её именем на губах. Каждую ночь я засыпаю с её голосом в ушах. Она не ушла. Она стала частью меня. Она стала моей вечностью.

Я помню всё. Даже то, чего не было. Потому что для меня нет разницы между тем, что случилось, и тем, что могло случиться. Всё это — моя жизнь. Моя тень. Моё бессмертие, которое я не просила, но которое приняла.

И теперь, стоя на берегу Гудзона с короной в руках, я знаю: я могу отдать её воде. Но я не могу отдать память. Она останется со мной. Всегда.

Даже когда я перестану быть.

---

Нью-Йорк, 1956 год. Начало сентября.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТУМАН НАД ГУДЗОНОМ

---

Глава 1. Новое утро в небоскрёбе

Четыре утра в Нью-Йорке ещё темно. Город лежит окутанный мглой, как усталый зверь, и только редкие огоньки такси скользят по мокрому асфальту. Анна выходит из подземки на Сорок второй. Ветром с Гудзон несёт сыростью и ржавчиной. Она не замечает холода вот уже лет двадцать — или две тысячи лет, смотря как считать.

На работе выдали синий халат. Безмолвный символ принадлежности к рабочему батальону. Он пахнет стиральным порошком и чьим-то потом. Анна натягивает резиновые перчатки — они велики, пальцы болтаются в них, как в прорванных парусах. В ведре — мутная вода, пахнущая хлоркой. Она берёт швабру, и деревянная рукоятка ложится в ладонь так же привычно, как когда-то ложился посох, которым она подгоняла мулов в караване, идущем через пустыню к Красному морю.

Тридцать девятый этаж. Офисы «Голдман, и сыновья. Страхование». Здесь пахнет дорогим ковролином, кофе из машин и страхом — тем липким страхом, который оставляют после себя люди, когда звонят по телефону и ждут отсрочку по кредиту.

Анна трет тряпкой по полу. За окнами — город. Все тот же железобетонный и безразличный. Как и люди, которые начинают лениво выползать из подземки. Громады стекла и стали, похожие на обрезанные пальцы гиганта. Если зажмуриться можно представить, что это не Манхэттен, а Александрия в день приезда Цезаря. Те же белые колонны, тот же блеск, та же самоуверенность живых, которые ещё не знают, что уже мертвы.

— Миссис, вы не видели мой карандаш? — спрашивает охранник. Молодой парень в чопорной форменной фуражке. Ему, наверное, двадцать. На несколько сотен веков меньше, чем ей.

Она усмехается.

— Вон там, у стойки, — говорит Анна, не оборачиваясь. Она знает, где лежит карандаш, потому что видела, как он выпал из кармана полчаса назад. Она вообще видит всё — привычка тех, кто смотрел на мир с высоты, где правители решали, кому жить, а кому стать прахом.

Парень искренне благодарит. Анна кивает. У неё лицо с мелкими морщинами, как паутина на старой фреске. Глаза — серые, тяжёлые, словно в них налита свинцовая вода. Никто не спрашивает её, откуда она родом. В Нью-Йорке на это наплевать. Здесь каждый — беженец из своего прошлого. И каждый сам за себя.

Она с хрустом отжимает тряпку. Вода становится серой, как небо над Тибром, когда она стояла на причале и смотрела, как римские галеры увозят останки Марка Антония. Тогда она тоже держала в руках тряпку — окровавленную, ею она вытирала лицо своей царицы. Клеопатра улыбнулась и сказала: «Ты запомнишь это, рабыня. Ты запомнишь, как пахнет проигранный мир. Мой мир.».

Анна нажимает на ручку швабры. Раздаётся скрип — тот же самый скрип, который издавала ось колесницы, когда они тайно везли гроб через пустыню. Ложная гробница. Пустой саркофаг. И лишь слова Марка Аврелия, которые она выучила потом, спустя сто сорок лет, когда оказалась при его дворе уже в другом теле: «Всё — лишь мнение. И смерть — лишь мнение о событии».

Он был прав, этот римлянин с больными глазами. Только вот мнение не лечит. Когда в твоей памяти помещается целая империя, каждое утро ты просыпаешься с ощущением, что мир обвалился, а тебя засыпало песком забвения.

В коридоре зажигается свет. Начинается новый день — люди начнут входить в лифты, вносить портфели, говорить о биржах, торгах и ценах. Они будут смотреть сквозь Анну, как сквозь прозрачную стену. Это ей тоже привычно.

Она доводит пол до матового блеска. В отражении мраморной плитки видит своё лицо — и на секунду ей кажется, что на месте отражения стоит та самая гречанка, что держала зеркало в последний час. Чёрные волосы, тонкие брови, в огромных глазах — отблеск кобры.

— Ты дура, — шепчет Анна своему отражению. — Просто дура. Копаешься в мусоре, намываешь полы, когда могла бы указать пальцем на карту и стать богатой.

Она могла бы. Она знает место. Не то, которое ищут археологи с их лопатами и картами, а то, настоящее. Ту комнату, где нет саркофага, но есть стена с одной-единственной надписью. Надпись на коптском: «Она была здесь, пока не стала нигде».

Но Анна не скажет. Потому что иногда единственное, что остаётся у побеждённых — это способность молчать о том, что они знают. И это их гордость. Их честь.

Она выливает грязную воду в слив. Вода уходит с бульканьем, и в этом звуке ей слышится плеск Нила, когда они топили свой корабль, чтобы римляне не нашли их след. Тогда вода была тёплой, пахла илом и лотосами, и в ней отражались звёзды — такие яркие, что можно было считать их как песчинки. Анна стояла на берегу и смотрела, как корабль медленно уходит на дно, унося с собой запах мирры и страха. Теперь вода пахнет хлоркой и чужими трубами. Она холодная, ржавая, и в ней нет ничего, кроме отражения лампы на потолке. Анна смотрит на воду в ведре, и ей кажется, что она темнеет не от грязи, а от времени, которое растворяется в ней. Каждое утро она наливает свежую, и каждое утро она смотрит, как она становится мутной — как будто память окрашивает её в свой цвет. Она не узнаёт эту воду. И всё же она не может отвести от неё взгляд.

Закончив уборку, она садится на подоконник. Достаёт папиросу — дешёвую, с табаком, пахнущим сентябрьским сеном. Закуривает. Затягивается глубоко и с удовольствием. За окном встаёт солнце — оранжевое, как песок в Фивах.

Первый луч падает на её ладонь, и Анна смотрит на эту полоску света, как на живое существо. Ей хочется плакать, тихо, но слёз нет. Она выплакала их ещё при Клеопатре. Потом при Аврелии. Потом в поезде, когда бежала из России и видела, как горит её дом — тот, который она любила в той далекой и некогда родной стране.

«Место захоронения — это не точка на карте, — думает она. — Это момент, когда ты выбираешь остаться с мёртвыми или уйти к живым».

Она тушит папиросу о подоконник. Внизу сигналят такси. Где-то играет джаз — звук доносится с улицы через открытую форточку. Саксофон плачет, как женщина, которая потеряла родину.

Анна встаёт и идёт к следующему этажу. Сороковому. Там тоже надо мыть полы.

Она не знает, что сегодня вечером в этом здании появится человек с древним папирусом, и бегающими глазами, который перевернёт её тишину. Она даже не догадывается, что наконец-то встретит того, кто посмотрит на неё не как на уборщицу, а как на ту, которая несёт в себе больше пыли, чем все египетские музеи мира.

Анна просто берёт в руки швабру, потому что это единственное, что она умеет делать последние две сотни лет — продолжать жить не удивляясь.

на смотрит на небоскрёбы, которые просыпаются вместе с ней, и думает, что они похожи на надгробные плиты великанов. Только надписи на них стёрты — никто уже не помнит, кто их построил. Город дышит, как больной, который не знает, что болен. Он кашляет сигналами машин, хрипит старыми трубами, и его лёгкие — это подземки, которые глотают тысячи людей каждое утро и выплёвывают их вечером, не переварив. Анна стоит у окна и чувствует, как этот город дышит ей в спину, тяжёлый и влажный, как одеяло, которое никогда не сохнет. Она знает: он не умрёт. Он будет болеть вечно, как и она. Только она знает, что такое вечность. Город — нет. Он просто продолжает строить новые этажи, новые мосты, новые надежды, которые завтра станут такими же старыми, как те, на которые она смотрит сейчас. И в этом его сила — и его проклятие.

А за окном Нью-Йорк просыпается, великий и обречённый, как любая столица мира.

---

Глава 2. Тот, кто ищет

Сороковой этаж пахнет кожей, старым деревом и надеждами. Здесь не офис страховой компании, а кабинет частного коллекционера — мистера Гранта. Анна знает это, потому что убирает здесь по вторникам. Он платит отдельно, не через агентство. Наличными. Сто долларов в месяц. Неплохие деньги, которые она прячет под матрас, хотя и не знает, зачем.

Дверь приоткрыта. Внутри горит лампа с зелёным абажуром, как в библиотеках из прошлого века. Грант сидит за столом, сгорбившись, — стареющий мужчина с белыми, как слоновая кость, пальцами. Ему около пятидесяти. Он пахнет камфорой и азартом — тем опасным азартом человека, который всю жизнь искал то, что найти невозможно. Но он не сдаётся.

Анна входит с ведром. На полу — веером рассыпанные бумаги. Она наклоняется, собирает их. Краем глаза видит, что лежит на столе.

Папирус. Настоящий. Тёмный, потрескавшийся, с красными и чёрными значками, такими знакомыми, что у неё перехватывает горло. Она узнаёт эти знаки лучше, чем буквы русского алфавита. Локоть, змея, глаз — и три вертикальные линии, означающие «ложь».

Она застывает. Нервно сглатывает.

— Вы что-то увидели? — голос Гранта скрипит, как несмазанное колесо колесницы.

Анна не поднимает головы. Две тысячи лет научили её не выдавать чувств.

— Да это бумаги, сэр. Вы их рассыпали.

Она кладёт листы на край стола. Рука предательски дрожит — она прячет её в карман халата. Грант смотрит на неё поверх очков. У него водянистые глаза, но достаточно цепкие чтобы распознать ложь. Такие глаза были у римских чиновников, которые проверяли грузовые списки в порту Александрии.

Анна протирает пыль и тихо напевает мотив на коптском. Тот который так любила ее Клеопатра.

— Вы знаете этот язык, миссис?

— Нет, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком гладко.

Грант усмехается. Он ставит локти на стол, подпирает подбородок.

— Четыре года я доказываю коллегам, что это не хроника Тутмоса, а послание. Возможно, от Клеопатры. Карта. Только я не могу прочитать третий столбец. Все говорят, это дефект папируса. А я знаю, это шифр. Нарочно. Кто-то не хотел, чтобы место нашли.

Анна зажимает тряпку в кулаке. Она знает третий столбец. Она сама выцарапывала его стилом двадцать веков назад. Там написано: «Путник, не ищи её там, где лежит камень. Ищи её там, где лежит тень».

— Удачи вам, сэр, — говорит она и выжимает тряпку с такой силой, что вода брызгает на пол и белеют костяшки.

Грант смотрит на неё. Вдруг говорит тихо, почти шёпотом:

— У моей матери была служанка из Одессы. Она рассказывала сказки. Однажды она сказала: «Все клады ищут не в тех местах». Я тогда был ребёнком. А теперь я старик. И мне кажется, эта фраза — единственная правда в моей жизни.

Анна молчит. Она смотрит в окно — там, за стеклом, дождь. Нью-йоркский дождь, такой же серый, как море, когда они плыли в Рим.

— Давайте я все-таки возьму этот папирус с собой — вдруг неспешно молвит он. —. Я к тому, что, если кто-нибудь зайдёт, скажете, я пошёл в библиотеку.

Она кивает. На самом деле она не собирается никого впускать. Ни в кабинет, ни к себе в душу. Она плотно закроет дверь и будет стоять у неё, пока он не уйдёт. Потому что если он узнает правду — если он увидит в этом папирусе то, что скрыто, — ей придётся снова предать Клеопатру.

Но Грант улыбается и машет рукой:

— Идите, миссис. Полы не ждут.

Она выходит в коридор. Сердце бьётся так громко, что ей кажется — это топот солдат Красса, идущих по каменным плитам.

Она задерживается у двери, прислушиваясь к тому, что осталось за её спиной. Грант уже не двигается — только слышно, как скрипит его кресло, когда он откидывается на спинку, и как постукивает по стеклу его пальцы, нервные, как у человека, который ждёт ответа, которого не получит. Где-то внизу, на улице, проехала машина — звук её двигателя был глухим, как дальний гром. Он поднялся с мокрого асфальта, просочился сквозь стены, сквозь бетон, сквозь время, и ударил в уши Анны, как напоминание: мир продолжается. Шаги в коридоре — чужие, быстрые, принадлежащие кому-то, кто спешит к лифту, кто не знает, что такое вечность. Гудок корабля на Гудзоне — низкий, протяжный, как голос старого священника, читающего отходную. Она слышит всё. Она всегда слышит всё. За стеной, где-то в соседнем кабинете, зазвонил телефон, и звук его был резким, как крик чайки над гаванью Александрии. Анна проводит пальцем по дверному косяку — дерево шершавое, в царапинах. Она знает, что они останутся здесь после неё, как и все эти звуки. Они не уходят. Они просто ждут следующего, кто их услышит.

---

Вечером Анна сидит в баре «У Тима». Грязноватое заведение на Второй авеню, где пахнет жареным луком и дешёвым виски. Она всегда садится в дальний угол, за столик у стойки. Заказывает стакан красного. Пьёт медленно, маленькими глотками, как будто это не вино, а воспоминание о том, что уже не вернуть.

На сцене — старое пианино. За ним сидит молодой человек в потёртом пиджаке. Его пальцы бегают по клавишам, но он играет странно — смесь джаза и старого русского романса. Анна узнаёт мелодию. Это «Я встретил вас» — но переложенное на современные ноты, с горькими аккордами.

Она закрывает глаза. В ушах — не джаз, а флейты в садах Канопа. И голос Клеопатры: «Ты слышишь, моя девочка? Это играет сама смерть».

Пианист заканчивает. Смотрит в зал. Ищет одобрения. Замечает Анну — она сидит с закрытыми глазами, и он видит, как по её лицу пробегает тень. Он подходит.

— Русская? — спрашивает он. Голос мягкий, с хрипотцой.

Анна открывает глаза.

— Была.

— Я Лев. Тоже был. Теперь — здесь, никто.

Он садится напротив. Заказывает две порции бурбона. Анна смотрит на его руки — длинные, тонкие пальцы, как у неё самой. Такие пальцы были у переписчиков в библиотеке, где она работала при Аврелии.

— Вы сегодня убирались в небоскрёбе? — спрашивает он.

— Откуда вы знаете?

— Пахнет хлоркой. И ещё чем-то старым. Может, пылью веков той которая из библиотеки

Анна смотрит ему в глаза. Тёмные, с искоркой. Он тоже многое видел, но не две тысячи лет. Он просто беженец, который потерял родину, дом, жену или мечту. Это чувствуется на расстоянии.

— Я убираюсь на сороковом этаже, — говорит она. — У коллекционера Гранта.

Лев кивает.

— Грант, знаю — странный человек. Он приходил сюда как-то, говорил о музыке древних египтян. Спрашивал, знаю ли я мелодии, записанные на папирусах. Я не знал. Я играю только то, что родилось в России и умерло здесь в Америке.

Анна улыбается. Впервые за день. А может за последний век.

— А вы знаете, что такое настоящий саркофаг? — спрашивает она вдруг.

Лев молчит.

— Это не дерево и не камень, — продолжает она. — Это образ того человека, который помнит.

Она допивает вино. Встаёт. Он смотрит на неё с недоумением, но не останавливает.

— Приходите завтра, — говорит он. — Я сыграю вам что-то, чего вы ещё не слышали.

Анна останавливается у двери. Дождь барабанит по стеклу. Снаружи — сияние города, такой же ложный блеск, как огни маяка в Фаросе, когда она стояла там и ждала корабль, который так и не пришел.

— Хорошо, — говорит она. — Завтра.

Она выходит под дождь и идёт пешком до своей комнаты. Пара кварталов. Холодные капли стекают по лицу, смешиваясь с тем, что она отказывается называть слезами.

По пути она думает о Гранте и о Льве. Два человека, два мира. Один ищет интерес в её прошлом, другой — в её настоящем. А она сама не знает, кому из них прийдется солгать первой.

Дома она раздевается, ложится на жёсткий матрас и смотрит в потолок. Там трещина — похожа на карту Нила. Она следит за ней взглядом до поворота, до того места, где в прошлой жизни стоял её дом.

— Прости, — шепчет она в пустоту. — Прости, что я не сказала ему правду. Но ты сама учила меня: правда убивает быстрее кинжала, быстрее яда змеи.

За окном гудит город. Где-то в ночи сигналит корабль. Анна закрывает глаза и снова видит пустыню, верблюдов и чёрную фигуру женщины, которая улыбается ей и манит за собой.

Она не хочет идти. Но и не может не пойти.

Так заканчивается ещё один день её бессмертной жизни в городе, который тоже однажды станет руинами.

Перед тем как закрыть глаза, она поднимает голову и смотрит в потолок. Там, над кроватью, идёт трещина — тонкая, извилистая, как забытая река. Она начинается у лампы, тянется к углу, делает поворот, и в этом изгибе Анна видит Нил. Она видит его каждый вечер. Она смотрит на трещину и мысленно рисует на ней карту — сначала Александрию, потом Каноп, потом поворот у пирамид, потом пустыню. Она проводит пальцем по воздуху, повторяя изгибы реки, и чувствует, как время замедляется, как город за окном перестаёт шуметь. Трещина не меняется. Она всегда одна и та же. Но Анна видит в ней разные вещи: иногда это путь домой, иногда путь прочь, иногда — просто вода, которая течёт, не спрашивая разрешения. Она смотрит до тех пор, пока глаза не начинают слипаться, и тогда она позволяет себе закрыть их. Трещина остаётся в темноте, как след, который нельзя стереть. И каждое утро она просыпается с этим следом в голове. И каждое утро она знает: Нил всё ещё течёт. Только не здесь.

---

Глава 3. Человек, который родился

Эдвард Грант родился в 1910 году в Бостоне, в семье, где деньги пахли хлопком и человеческим потом, но сам он предпочитал запах старой бумаги и пыли раскопок. Египет вот что по-настоящему интересовало его. Отец хотел видеть его банкиром, мать — дипломатом, но в восемнадцать лет Эдвард сбежал в Европу с рюкзаком и потрёпанным изданием «Истории Египта» Брестеда.

Он не пошёл в бизнес. Он пошёл в археологию.

В Париже, на бульваре Сен-Жермен, он наткнулся на лавку грека с золотым зубом торговца антиквариатом. Тот предложил купить ему папирус— счёт за зерно, ничего интересного. Но Грант заметил под текстом стёртые коптские буквы. Он знал коптский — выучил сам, по словарям, в бессонные ночи.

На папирусе было написано: «Та, что носит кобру, умерла дважды, но живёт в памяти одной».

Грант купил папирус за пять франков — последние деньги, которые у него были. С тех пор он не мог остановиться. Он прочёсывал библиотеки, музеи, частные коллекции. Сидел там часами напролет. Он писал письма профессорам, которые не отвечали. Он стал тем чудаком, о котором говорят: «Этот парень помешан на Египте и Клеопатре».

— Ты ищешь иголку в стоге сена, — сказал ему однажды наставник в Сорбонне. — Гробница Клеопатры — миф. Её нет. Многие искали уже.

— Нет, — ответил Грант. — Она есть. Просто мы не там ищем. Я уверен.

Ему было двадцать пять, когда он впервые приехал в Нью-Йорк. У него не было денег на экспедиции, но был ум, молодость и одержимость. Он устроился ассистентом в Метрополитен-музей, получал гроши, но зато имел доступ к хранилищам. По ночам он разбирал ящики с египетскими древностями, вдыхал запах нафталина и думал о царице.

В 1938 году, когда Гранту исполнилось двадцать восемь, он купил тот самый папирус с тремя столбцами. На этот раз — у бедуина в Каире, в грязной лавке за базаром. Бедуин сказал: «Там змеи, эфенди. И одна — с короной». Грант не испугался. Он заплатил все свои сбережения — пять тысяч долларов, занятых у отца под честное слово.

Вернувшись в Нью-Йорк, он снял небольшую контору на сороковом этаже небоскрёба — не кабинет, а жильё и мастерскую. Он расстелил папирус на столе, зажёг лампу с зелёным абажуром и начал читать.

Три столбца. Два — понятны. Шрифт хоть и поистерся, но читался легко. Третий — шифр. Он ломал голову четыре года. Перепробовал все варианты: анаграммы, перестановки, подстановки. Ничего. Каждый раз получалась бессмыслица: «Камень ложится на тень, где солнце не лжёт» или «Ищи под пальмой, что не растёт».

Он не знал, что единственный ключ, который так ему нужен — в женщине, которая каждое утро моет полы в этом самом доме, в его конторе.

---

Грант впервые заметил Анну через год после того, как она начала убираться у него. Он сидел за столом с лупой и вдруг поднял голову — она стояла в дверях, с ведром, и смотрела на папирус. Всего секунду. Но в этой секунде было столько напряжения, что он почувствовал: она знает. Она точно знает.

Он не сказал ни слова. Он был осторожен. Археологи привыкли ждать — слои почвы, пески и древние манускрипты не торопятся открывать тайны. Он просто стал наблюдать. Ждать подходящего момента.

Она двигалась бесшумно, и грациозно как тень та, что не привыкла к грубой работе. Её руки — тонкие, с длинными пальцами — двигались с точностью, которой нет у обычных уборщиц. Ее взгляд был слишком быстрым. Он заметил, что она никогда не смотрит на стены, где висят карты, но всегда задерживается у стола с папирусом. Стоит и внимательно рассматривает его.

Однажды он спросил её:

— Вы русская?

— Была, — ответила она.

— Из каких мест в России?

— Из тех, которых больше нет.

Он замолчал. В её голосе было что-то такое, от чего у него по коже побежали мурашки. Не страх, а тихое узнавание. Как будто он слышал этот голос раньше — в книге, во сне, в другой жизни.

—Державу? Но где? Когда?

В тот вечер Грант не спал. Он сидел у окна, курил сигарету за сигаретой и смотрел на город. Огни Манхэттена мерцали, как свечи в храме.

— Глупость, — сказал он себе. — Она просто эмигрантка. У неё тяжёлая жизнь. Она устала. Она не может знать. Ничего.

Но он чувствовал, что она врёт. Усталость не делает глаза такими — серыми, тяжёлыми, как старый свинец. Усталость не даёт человеку смотреть на папирус так, будто он написан её собственной рукой. Как будто знаком с ним уже не одну тысячу лет.