Реестр отсутствующих

Глава 1

Как обычно

Хмурое небо лежало над крышами так низко, что казалось: достаточно поднять руку, и пальцы будут пахнуть мокрой штукатуркой. Фонари уже зажглись. Вдоль тротуара светились магазины, кафе, салоны красоты, предлагая уставшим прохожим вещи, которых у них не было, и покой, которого не могло быть.

Я стоял напротив парка и смотрел на часы. Без трёх минут восемь.

В кармане пальто лежала записка, сложенная вчетверо. Я нащупал её сквозь подкладку и ещё раз повторил про себя: «Сегодня. Медная, семнадцать. Не звони. Стучать как обычно. Время как обычно».

Слово «сегодня» она добавила впервые.

Обычно мы обходились без даты. У времени имелось слишком много свидетелей: табели, камеры, дежурства, чужая память. Адрес можно было поменять, записку сжечь, а день продолжал существовать в отчётах. Поэтому я приходил к нашему тайнику вечером, иногда неделю подряд, и шарил под расшатанным камнем у ограды. Иногда под камнем лежал только сырой мусор. Иногда я находил бумажку и чувствовал, как возвращается способность дышать.

Большие часы в парке пробили восемь. На втором ударе голуби взлетели с карниза. На шестом кто-то за моей спиной произнёс:

— Он вернулся.

Я обернулся. Две женщины стояли под навесом автобусной остановки. Одна придерживала хозяйственную сумку, другая — мальчика за плечо. Они смотрели не на меня. На другой стороне улицы рабочие закрывали железными листами вход в подземный переход.

— Опять трубы, — сказала женщина с сумкой.

— Не трубы.

Я пошёл, не дослушав. В нашем городе слухи о Нём возникали каждую осень. На самом деле большинство людей даже не знало, кого именно боялось. Они помнили смутное предупреждение, материнский запрет спускаться после темноты, исчезнувший квартал, который на новых картах превратился в сквер. Страх отлично жил без имени.

До Медной было десять минут. Я потратил двенадцать: дважды менял сторону улицы, остановился у витрины, сделал круг вокруг закрытой аптеки. В отражениях за мной никто не шёл. Это не означало, что я был один.

Дом семнадцать стоял в ряду одинаковых двухэтажных строений. Серые стены, коричневые двери. Дождь начался, когда я поднялся на крыльцо. Оба окна были тёмными.

Два коротких удара. Пауза. Один длинный.

За дверью едва слышно щёлкнул замок. Я вошёл и остановился в темноте.

— Привет, — сказал я.

— Пальто сюда. Обувь слева.

Тусклая лампа обозначила прихожую, мокрый коврик, полку. Роз стояла босиком. Волосы она обрезала чуть выше плеч; я увидел это раньше, чем кровь у неё на запястье.

— Что с рукой?

— Чужая.

Она забрала пальто, повесила, а потом обняла меня так, будто всё это время удерживала что-то тяжёлое и наконец получила право отпустить. Я прижался губами к её виску. От волос пахло дешёвым гостиничным мылом.

С Роз мы никогда не разговаривали в первые минуты. Иногда молчание было единственным, что можно было принести другому целым.

На кухне стояли две кружки. Под одной — круглая влажная отметина, как будто кто-то пил здесь до меня.

— Хозяйка? — спросил я.

— Оставила чай и ушла. Я проверила.

Роз делала это лучше меня. Если она говорила «проверила», можно было сесть спиной к двери. Я сел.

Дождь за стеклом набирал силу. Кран на кухне капал, и Роз поднялась, чтобы затянуть его. Не получилось. Она постояла с рукой на вентиле, потом вернулась.

— Ты что-нибудь слышал? — спросила она.

— О Нём?

Роз кивнула.

— Говорят всякое.

— На Литейной вчера вызывали санитарную бригаду. В комнате нашли шесть тарелок, шесть стульев и одного человека. Он утверждал, что живёт один. Никаких следов остальных. Даже фотографии другие.

— Кто вёл осмотр?

— Не наша группа.

Я положил ладонь на её пальцы.

— Мы справимся.

— Не говори это так быстро.

Она посмотрела на наши руки. На её запястье под засохшей кровью была ещё одна отметина: тонкий светлый шрам поперёк кожи. Я знал этот шрам. Знал, что он появился раньше, чем мы встретились, и что спрашивать о нём нельзя.

— Ты боишься? — сказал я.

— Я боюсь, что мы опять назовём кого-нибудь чудовищем раньше, чем узнаем, что он сделал.

Я отпустил её руку.

На службе Роз занималась тем, что официально называлось восстановлением показаний. После её работы люди могли точно описать то, что видели во тьме. Некоторые переставали спать. Некоторых забирали в стационар. Она никогда не рассказывала, что слышит сама.

— Тебя куда-то отправляют?

— Завтра.

— Надолго?

— Не знаю.

Я хотел спросить куда, но остановился. Мы оба служили Агентству. Личные отношения между сотрудниками были запрещены. Не выговором и не увольнением: в инструкции использовалось слово «разъединение». Я видел, как это происходило. В кабинетах после таких людей меняли таблички; сослуживцы спустя месяц забывали, что за таблички были раньше.

Мы верили, что правила нужны. Слишком многое в нашем деле умело пробираться к человеку через того, кого он любил. И всё-таки каждую встречу мы нарушали правило, за которое я сам задерживал других.

— Ты мог бы приготовить завтрак, — сказала Роз.

Я не сразу понял.

— Когда вернёшься?

— Вообще когда-нибудь. Всё время я.

— Я умею только пережаривать яйца.

— Значит, будешь учиться.

Она улыбнулась. Между передними зубами у неё была почти незаметная щель. В Агентстве эту улыбку я видел всего два раза, и оба раза она была предназначена кому-то другому.

Мы допили чай. Я вымыл кружки, а Роз смотрела, как я пытаюсь найти место для них в чужом шкафу. В спальне она прижала мою ладонь к своей груди и некоторое время лежала так, следя за тем, как постепенно согреваются пальцы.

— Если я опоздаю, — сказала она, — не меняй время.

— Я подожду.

— Я знаю.

Это было всё. Ни клятв, ни прощания. Мы уснули, когда дождь уже перестал быть отдельными каплями и превратился в постоянный шум.

Ночью я проснулся от стука. Два коротких удара. Пауза.

Роз сидела на краю кровати. Я видел её плечо в полосе света от уличного фонаря.

— Соседи, — шепнула она.

— Кто-то у двери.

— Не нашей.

Длинного удара не последовало. Через некоторое время я опять уснул.

Утром, когда она ушла, я обнаружил на подоконнике маленькую лужицу. Окно было закрыто, стены вокруг сухие. В воде лежало зёрнышко чёрного песка.

Я вытер его большим пальцем и ничего не сказал Роз. Мы слишком давно привыкли не приносить работу в единственную ночь, которая принадлежала нам.

Глава 2

Главпочтамт

Завтрак был на сковороде, кофе в кофейнике. Роз стояла в дверях спальни уже одетая и пыталась застегнуть серёжку.

— Не благодари. Когда-нибудь сделаешь то же для меня.

Я встал, чтобы помочь. Застёжка выскользнула у меня из пальцев, и Роз засмеялась. Я поймал её за талию. На несколько секунд нам снова стало легко.

— Записка там же? — спросил я.

— Там же. Не раньше четверга.

Был понедельник.

Она вышла, не попрощавшись. Мы не любили это слово. В нашей работе оно слишком часто оказывалось точным.

Ключи я оставил на столике у двери. Дом сдавался посуточно через обычное приложение, но учётная запись принадлежала человеку, который никогда не существовал. С такими мелочами Агентство само научило нас обращаться.

Утренний город пах мокрыми листьями. Я случайно обрызгал прохожего, извинился и услышал за спиной долгую, вполне человеческую ругань. Она почему-то успокоила меня.

Главпочтамт занимал целый квартал. Каменные ступени стёрлись от миллионов ног, медные двери потемнели, а на фасаде часы уже третий год показывали половину шестого. Почту здесь действительно принимали. Очередь к четвёртому окну была длиннее обычного: старая женщина пыталась отправить посылку без обратного адреса, и оператор объясняла ей, почему нельзя.

— Он знает, от кого, — говорила женщина.

— Нам всё равно нужно заполнить бланк.

Я прошёл за сортировочные стойки, предъявил карточку у двери с надписью «Служебное» и спустился на три этажа. На первом пахло бумагой, на втором — дезинфекцией, на третьем запахов почти не было. Вентиляцию там проверяли каждые шесть часов.

Турникет принял карточку не сразу. На экране появилась полоска белого света, потом мой номер: 41-Л.

— Доброе утро, Лонел, — сказал охранник.

— Утро.

— Оставьте ладонь ещё на секунду.

Я положил руку на матовую пластину. Кожа похолодела.

— Всё в порядке, — сказал он.

Из-за такой секунды у меня однажды забрали сослуживца. Вечером у его двери уже дежурила санитарная бригада. Я не спросил, почему, и считал это благоразумием.

Мой кабинет находился в конце коридора. На столе лежала папка с красной печатью. Рядом стояли часы в форме краба — дурацкая яркая вещь, которую я купил в поездке к морю. Самой поездки я почти не помнил. В отчёте об отпуске значилось, что я провёл его один.

Краб исправно отсчитывал секунды. Папка оставалась закрытой.

— Ты уже ознакомился?

Зигс вошёл без стука. Он руководил департаментом двенадцать лет, и за всё это время я видел его без пиджака лишь однажды, на похоронах. Тогда у него на руках обнаружились старые ожоги.

— Кофе? — спросил я.

— Если не вчерашний.

Я нажал кнопку аппарата.

Зигс сел, но папку не открыл. Смотрел на меня так, словно ждал, когда я скажу что-то, чего говорить не собирался.

— С этого дня у тебя напарник.

— Нет.

— Кристоф.

— У него нет полевого допуска.

— С сегодняшнего утра есть.

Кофе закапал в чашку. Зигс снял очки и протёр стекло краем платка.

— Два сотрудника пропали на Нижней Литейной. И ещё трое гражданских. За шесть дней. В каждом месте нашли след перехода, но никакого носителя. Дежурные считают, что это связанное явление.

— Если ты хочешь человека, который поможет стрелять, возьми другого.

— Я хочу человека, который запишет, что ты увидишь. Сам ты в последнее время этого не делаешь.

Я посмотрел на папку. Нижняя Литейная была рядом с кварталом, о котором говорила Роз.

— Что с пропавшими?

— Мы ищем.

— Кто сотрудники?

— В приложении.

Он не произнёс имён. В обычном разговоре это можно было бы не заметить.

— Я работаю один, Зигс.

— Ты работаешь по приказу. Остальное — сложившаяся привычка.

Он забрал чашку, сделал глоток и поморщился.

— Лонел, знаешь, почему я столько лет на этом месте?

— Потому что ни разу не принял неверного решения.

Когда-то он действительно сказал мне это. Сейчас не улыбнулся.

— Потому что я ещё здесь.

После его ухода я открыл папку.

Первой шла фотография лестницы. Ступени обрывались у стены, но вдоль стены виднелись влажные следы обуви: человек продолжал идти после того, как кончился проход. На следующем снимке — комната с накрытым столом. Шесть тарелок. На одной засохшая каша, аккуратно разделённая ложкой на две половины.

В списке пропавших гражданских были два имени и пустая строка. В списке сотрудников — только номера. Один я знал. Двенадцать лет назад он принадлежал агенту, который научил меня правильно затягивать жгут.

Он умер восемь лет назад.

Я перечитал справку. Номер был тот же.

До полудня я пытался разобраться, откуда взялась ошибка. Позвонил в архив. Секретарь сказала, что архивист ушёл на сверку. Позвонил в учётный отдел. Там ответили, что приложению доверять можно. Когда я спросил про фамилию, соединение оборвалось.

В дверь постучали.

Вошёл молодой мужчина в кожаной куртке и кепке. Длинные светлые волосы были собраны на затылке. Он на мгновение задержал взгляд на часах, потом протянул руку.

— Кристоф. Рад знакомству.

Я сжал её сильнее, чем следовало. Лицо парня не дрогнуло, но костяшки побелели.

— Зигс сказал, ты хорошо работаешь с бумагой.

— А мне сказал, что вы плохо.

Я отпустил его руку.

— Иди сюда.

Мы вместе посмотрели на фотографию лестницы. Кристоф наклонился ближе.

— Здесь не все ступени, — сказал он.

— Я вижу.

— Нет. На схеме их тринадцать. На снимке двенадцать. Я поднимал план квартала, когда готовился. У дома нет подвала, лестница ведёт во двор.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист. Начертил карандашом направление съёмки. Я молчал.

— Вы думаете, что он спускался, — сказал Кристоф. — А по следам похоже, что он вышел.

У парня была привычка не договаривать за другого. В первый день она мне понравилась.

Я взял пальто.

— За углом варят нормальный кофе.

— А дело?

— Возьмём с собой. Только сначала убери карандаш.

— Почему?

— Если увидишь здесь надпись, которую не помнишь, не обводи её. Даже если захочется.

Кристоф медленно закрыл блокнот.

Глава 3

Парень у стойки

В закусочной ещё не включили музыку. Бармен полировал бокалы, а у окна сидел пожилой мужчина, читавший спортивную газету позавчерашнего дня. Мы выбрали дальний стол.

Кристоф заказал кофе с молоком. Я ждал, что он станет оправдываться, но он просто снял кепку и положил её рядом.

— Вам правда нравятся эти часы? — спросил он.

— Какие?

— Краб.

— Они ходят.

— У моей сестры были похожие. В форме лягушки. Она разобрала их, потому что хотела услышать, как время выглядит изнутри.

— И что услышала?

— Что мать недовольна.

Он улыбнулся. Я не стал спрашивать о сестре. В анкетах сотрудников семейные связи указывались отдельно, и чаще всего этот раздел заменяли листом с печатью «Закрыто».

За дверью прошёл трамвай. Стёкла задрожали. Я подумал о Роз: в какой части города она сейчас, успела ли поесть, кого назначили ей в сопровождение. Иногда моя служба состояла из попыток не думать о ней. Для всего остального оставались только руки.

В закусочную вошёл парень в чёрной куртке. Щуплый, с короткой бородой без усов. Он остановился у стойки, оглянулся и стал что-то шептать бармену.

Бармен перестал вытирать бокал.

Я видел их в зеркале над полкой. Парень держал правую руку в кармане. Левой поставил на стойку конверт.

У конверта не было тени.

— Не двигайся, — сказал я Кристофу.

Он посмотрел на мою чашку, словно разговор шёл о кофе.

Бармен отступил на шаг. Парень обернулся. Я успел увидеть его лицо: ему было лет двадцать, и одна половина рта двигалась с опозданием, не совпадая с другой.

— Я ищу Лонела, — сказал он.

Мужчина с газетой перевернул страницу. Движение было слишком медленным. Лист застрял в воздухе.

Я достал из рукава тонкую металлическую полоску и опустил её поперёк порога нашего столика. Ничего не произошло. Значит, комната ещё принадлежала городу.

— Кто прислал?

— Она сказала, вы будете здесь.

— Кто она?

Парень открыл рот, но вместо слова у него изо рта потекла вода.

Кристоф вскочил. Я удержал его за куртку.

— Дверь. Не его.

Он понял не сразу, потом подбежал к выходу и заклинил дверь ножкой стула. С улицы в комнату ударили шум машин и холодный воздух. Газетный лист опустился.

Парень стоял у стойки, судорожно сглатывая. Вода стекала на воротник. Бармен схватил полотенце, протянул ему, но тот не заметил.

— Слушай меня, — сказал я, подходя. — Как тебя зовут?

Он замотал головой.

— Скажи имя.

— М…

— Только то, которым тебя зовут дома.

— Мил… Милан.

Зрачки у него расширились. Он смотрел мимо моего плеча, туда, где Кристоф держал открытую дверь.

— Хорошо, Милан. Ты пришёл сюда сам?

— От мастерской. Она… сказала: к кофе. К тому, который пьёт горький.

Роз знала эту закусочную. Мы дважды встречались в её уборной, разговаривая через включённый кран.

— Когда ты её видел?

— Вчера.

Вчера она была со мной.

Я посмотрел на конверт. На бумаге проступали тёмные пятна. Конверт не намокал: пятна возникали изнутри, будто под тонкой кожей.

— Не трогайте, — сказал бармен. — Он достал это изо рта.

Милан попытался повернуться ко мне, но ноги его подкосились. Я подхватил его под мышки, усадил на пол. На груди под расстёгнутой курткой висела карточка коммунального работника.

Милан Остер. Сектор водоснабжения. Фотография была его. Под фотографией, в графе доступа, стояла дата завтрашнего дня.

— Там темно, — сказал он. — Не потому, что свет… Там некому видеть.

Я положил пальцы на его шею. Пульс бился быстро, с паузами.

— Где?

Он с трудом поднял руку. Я наклонился. Губы пахли речным илом.

— Она попросила не звать тебя.

После этого он перестал дышать.

Я сделал всё, что полагалось. Кристоф опустился рядом и сменил меня, когда у меня устали руки. Бармен вызвал скорую. Пожилой мужчина с газетой ушёл, не заплатив, и никто его не задержал.

Через семь минут прибыли двое санитаров без опознавательных знаков. Через восемь исчезла вызванная барменом заявка. Через девять в закусочной включилась музыка, и гости у двери начали раздражаться из-за закрытого зала.

Один санитар спросил меня, откуда тело. Другой уже набрал на планшете имя Милана, но на экране появилось: «Совпадений нет».

— У него удостоверение, — сказал Кристоф.

— Поддельное.

— Вы даже не посмотрели.

Санитар поднял глаза. Я коснулся плеча Кристофа.

— Запиши время, — сказал я.

Парень посмотрел на меня, потом на Милана. Записал.

Пока санитары разворачивали непрозрачный мешок, я накрыл конверт салфеткой и переложил в изолирующий пакет из внутреннего кармана. На миг бумага оказалась рядом с моей рукой. Я ощутил знакомое тепло, которого здесь не могло быть.

В пакете лежал маленький сложенный лист, хотя конверт я не вскрывал.

На листе было написано почерком Роз:

«Не верь тому, что я скажу при них».

Я посмотрел на Кристофа. Он всё видел. Его карандаш остановился над блокнотом.

— В отчёт? — спросил он тихо.

Первый настоящий вопрос моего нового напарника.

Я сказал:

— Пока нет.

Глава 4

Пустая строка

Мы вернулись через служебный вход. Зигс ждал у турникета. Он не спросил, почему мы задержались, только посмотрел на мокрый рукав моей рубашки.

— Контакт?

— В закусочной. Мужчина принёс предмет.

— Где предмет?

Я передал пакет. Это пришлось сделать: на входе он всё равно оказался бы в лотке контроля. Записку я оставил внутри. Пока её держал я, она была уликой против нас с Роз. В руках начальника могла стать уликой против кого-то ещё. Так я объяснил себе этот поступок.

Зигс рассматривал бумагу через пластик.

— Что было написано?

— Вы видите.

— Здесь ничего нет.

Я заглянул в пакет. Лист оказался чистым.

— Кристоф? — спросил Зигс.

Парень стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Я видел записку, — сказал он.

— Текст?

Кристоф перевёл взгляд на меня.

— Не разобрал.

Зигс подержал нас у турникета ещё несколько секунд и вернул пакет.

— В изолятор до вечера. Обоих. Наблюдение первого уровня.

Изолятор находился этажом ниже моего кабинета. В комнате стояли две кровати и стол, прикрученный к полу. За матовым стеклом горела лампа. Там сидел дежурный, но увидеть его мы не могли.

Кристоф закрыл блокнот и положил на стол. Я услышал, как у него щёлкнули суставы: только сейчас он позволил себе потереть руку после нашего знакомства.

— Не нужно было врать, — сказал я.

— Вы тоже не разобрали?

Я промолчал.

Он сел на кровать и некоторое время смотрел на свои ботинки. На одном высохло пятно. Из Милана вытекло так много воды, что под стойкой образовалась лужа.

— Я читал учебные материалы, — сказал Кристоф. — Там другое.

— Там пишут о случаях, в которых мы поняли, что произошло.

— А остальные?

— Хранят в другом шкафу.

— И что теперь будет с его семьёй?

Я не ответил. На этот вопрос у меня были инструкции и не было ответа.

Через час принесли еду. В дверном окошке появилась подносная полка, опустилась, исчезла. Кристоф снял крышку с тарелки, но есть не стал.

— У меня есть сестра, — сказал он.

— Ты говорил.

— Я знаю. Просто хотел ещё раз.

Он достал из блокнота фотографию. Двое детей стояли у речной ограды. Мальчик держал пакет с булками, девочка показывала фотографу язык. На обороте было написано: «Ида, восемь лет. Крис, одиннадцать».

— Где она сейчас?

— Не знаю.

Я поднял глаза.

— Вы уже догадались, почему я здесь. Я подал заявление после её исчезновения. Четыре года назад. Всё было обычным: комнату опечатали, соседи ничего не видели, мне посоветовали не мешать. Потом ко мне пришёл человек и сказал, что есть ведомство, которое занимается такими делами. За всё нужно платить, да? Я оплатил.

— Тебя приняли из-за сестры?

— Меня приняли потому, что я умею считать. Сестру обещали искать.

Он говорил без жалобы, и мне стало хуже, чем если бы он плакал.

— Покажи.

Фотографию я положил под лампу. Девочка была настоящей. Изображение не выцвело, лицо не расплывалось, имя на обороте оставалось на месте.

— Ты хранишь её при себе?

— Всегда. На медосмотрах прячу.

— Не оставляй в кабинете.

— Она и так там не лежит.

За стеклом кто-то кашлянул. Мы оба замолчали.

Я лёг, отвернувшись к стене. Не спал. Пытался вспомнить номер умершего агента из папки. 19-М. Маурен. Или Маулер. Я помнил руки, широкие ногти, шнурок на ботинке. Фамилия уходила от меня, когда я пытался её произнести.

Девять лет я считал, что обладаю хорошей памятью.

К вечеру пришла врач — сухая женщина с красными веками. Она светила нам в глаза, просила назвать день недели, проверяла ладони. Возле моего уха задержала прибор немного дольше.

— Головные боли?

— Нет.

— Сны?

— Как у всех.

— Тёплое ощущение при контакте?

Я посмотрел на неё. Она уже делала отметку.

— Нет.

Врач подняла глаза, но ничего не сказала.

Нас отпустили в девять. Коридоры были почти пустыми. Я повёл Кристофа к архиву — не к нашему, закрытому, а к почтовому, куда сходились старые квитанции. Там работала женщина по имени Агата. Она знала меня как сотрудника службы безопасности, и это была единственная правда, которой ей требовалось довольствоваться.

— Милан Остер, — сказал я. — Работал в водоснабжении. Нужно найти адрес.

— Если что-нибудь получал.

Агата подвинула очки и открыла учётную программу. Первый запрос ничего не дал. Второй она набрала иначе, через инициалы, и нахмурилась.

— Есть уведомление о невручении. Второй месяц ходит туда и обратно. Комната одиннадцать, дом рабочих на Литейной. Получатель умер.

— Когда?

— Шесть дней назад.

Она повернула экран.

Уведомление было зарегистрировано шесть дней назад. Под ним стояла подпись человека, подтвердившего смерть жильца.

Моя подпись.

Кристоф всё ещё смотрел на экран, когда я сказал Агате, что произошла ошибка. Она пожала плечами: ошибок здесь случалось много.

На улице стемнело. Кристоф вынул кепку, но надевать не стал.

— Вы были там?

— Я не помню.

На этот раз я сказал ему правду.

Глава 5

Одиннадцатая комната

Дом рабочих стоял у канала, за ржавым ограждением. С фасада сняли часть штукатурки и оставили леса до весны. На двери висел лист: «В связи с аварийностью здания проход ограничен». Под ним кто-то написал ручкой: «Куда нам?»

У входа сидела вахтёрша. Когда я показал удостоверение, она попросила убрать его поближе: без очков не могла прочесть. Я убрал.

— Милан Остер, — сказал я. — Одиннадцатая.

— Нет такого.

— Жил здесь.

— Одиннадцатая пустует.

Она произнесла это уверенно, но рука её потянулась к связке ключей, перебрала их и остановилась на одном.

— Можно посмотреть?

— Смотрите.

Коридор второго этажа пах жареным луком и влажным линолеумом. За дверями работали телевизоры. Возле одиннадцатой стояли мужские тапки сорок третьего размера. Вахтёрша увидела их и замерла.

— Забыли, — сказала она. — Кто-нибудь.

В комнате было тесно. Кровать, стол, настенная полка. На батарее сушились рабочие носки. Кристоф открыл шкаф: внутри висели две рубашки, три куртки, одна из них зимняя. На столе лежал билет на ночной автобус. Дата отправления — шесть дней назад.

— Он уехать собирался, — сказал парень.

Я открыл ящик. Инструменты, батарейки, старая карта коммунальных сетей. Под ней — фотография женщины с ребёнком. На обратной стороне: «Милану. Чтобы знал, кто ждёт».