Реестр отсутствующих

Вахтёрша смотрела на носки.

— Я ему всегда говорила, нельзя на батарее. Открыть форточку, и высохнут. Он говорил: так быстрее.

Она подняла руку ко рту.

— Кому вы говорили? — спросил я.

— Не знаю.

Я вывел её в коридор, усадил на стул у окна. От внезапно возвращённого воспоминания люди иногда теряли сознание. Вахтёрша только плакала, не понимая, о ком.

В комнату заглянула женщина в махровом халате. Спросила, что случилось. Пока Кристоф разговаривал с ней, я разложил карту на столе.

Под домом шёл старый коллектор. Ответвление к комнате одиннадцать было начерчено от руки. Рядом — слово «сухо». Кто-то зачеркнул его и написал: «До вечера».

— Не открывайте шкафчик над раковиной, — сказала женщина в халате.

Мы оба посмотрели на неё.

— Там шумит. Нам велели не трогать.

— Кто велел?

— Вы.

Она узнала меня без удостоверения.

Никакой раковины в комнате не было. Она находилась в общей кухне, через три двери. Шкафчик над ней был пустой, если не считать куска хозяйственного мыла. Я постоял перед ним, прислушиваясь.

Вода капала.

Кран был сух.

На внутренней стороне дверцы виднелись царапины. Два коротких штриха и один длинный. Я провёл пальцем по дереву. Кожа на шее стянулась.

— Не надо, — сказал Кристоф.

Я отдёрнул руку.

Он стоял рядом, глядя в раковину. На белой эмали появилась полоска чёрного песка. Полоска расползалась, принимая форму ладони.

Я достал металлический ограничитель, приложил к нижней петле и нажал пальцем на прорезь. Металл нагрелся. Внутри шкафа стало тихо.

— Что это?

— След перехода.

— А куда?

Мне хотелось ответить привычное: в зону нарушения. Из этих слов можно было сделать отчёт, но нельзя было понять, что происходит.

— Под город, — сказал я. — Иногда место появляется там, где прежде его не было. Иногда пропадает вместе с людьми. Мы закрываем проход.

— Ищете людей?

— Когда можем.

Он посмотрел на меня, и я отвёл глаза.

Женщина в халате вернулась с маленькой жестяной коробкой.

— Это Милан оставил. Он сказал, если забуду, не выбрасывать. Я ведь забыла, но оставила. Странно.

Внутри лежали недорогие наушники, записывающее устройство и конверт с деньгами. На конверте было чужое имя: «Анисе на лекарства».

— Аниса — его мать?

— Дочка. У сестры. Он чужую девочку растил как свою.

Я включил запись.

Несколько секунд шёл шум. Затем голос Милана, сонный, раздражённый:

«Я был сегодня у третьего шлюза. Там нет воды. То есть должна быть, но нет. Стоят дома. Марк сказал, мы туда не пойдём, это нарушение. Я думал, он шутит. Потом мы увидели свет в одном окне».

Долгая пауза. Скрип стула.

«Если придут из службы, покажи им. Только тому, который не забирает вещи. Пожалуйста, Вера».

Женщина прижала руки к груди.

— Я Вера.

Запись продолжалась. Теперь другой звук: шаги по лестнице, далёкий плач, мой голос.

«Закройте дверь. И не отвечайте, если услышите знакомых».

Я выключил устройство.

За окном ударил трамвайный звонок. В коридоре кто-то сердито позвал ребёнка ужинать. Обычный вечер продолжался, как будто я не слышал самого себя на записи, сделанной в месте, которого не помнил.

Кристоф попросил Веру принести воды. Когда она вышла, он тихо сказал:

— Посмотрите на свою руку.

На указательном пальце, которым я касался шкафа, проступил белый рубец. Точно такой же, как на запястье Роз.

Я стёр его. Он не исчез.

Туда, где жила сестра Милана, я поехал один. Кристоф остался у Веры копировать записи, которые ещё можно было прочесть. Я сказал, что проверю адрес. Не сообщил, зачем мне понадобилось проверить его самому.

На улице Мясников свет почти не доходил до тротуара: деревья выросли выше фонарей, а сухие ветви никто не обрезал. Дом, который значился на обороте фотографии, имел четыре подъезда. Возле третьего сидел мужчина в майке и курил, держа сигарету между большими пальцами. На остальных пальцах не было ногтей.

— Ночью здесь не открывают, — сказал он.

— Мне к Остер.

— А кто нужен?

— Сестра Милана.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— На похоронах работали?

Я поднял голову.

— Когда?

— На прошлой неделе. Я помогал столы носить. Только не помню, кого хоронили. У нас многие умирают.

Он потёр ладонь о штанину, пытаясь стряхнуть пепел, и отвёл взгляд. Я не стал спрашивать дальше. Сколько раз в городе могли провести одну и ту же смерть, пока люди постепенно теряли её смысл?

Дверь на втором этаже была обита коричневым дерматином. Из-за неё слышалось звяканье ложки. Я позвонил. Женщина спросила, кто там. Я назвал фамилию, затем сказал, что пришёл по поводу Милана.

Открыли не сразу.

Она была похожа на него глазами, но имела другое лицо — более широкое, усталое. На рукаве домашней кофты темнело пятно от воды.

— Вы из коммунальной службы?

— Нет.

— Я заплатила. На прошлой неделе. У меня квитанция.

— Я не за деньгами.

Она осталась стоять в дверях. Прижимала локоть к косяку, не пуская. За её спиной появился ребёнок. Девочка лет семи держала кружку двумя руками.

— Дядя Милан? — спросила она.

Женщина вздрогнула.

— Аниса, в комнату.

— Он обещал шарф.

— Я сказала, иди.

Девочка не двигалась. Смотрела на меня, как на человека, который должен разобраться с обещанием другого взрослого.

— Он её воспитывал, — сказал я.

Женщина отпустила косяк.

— Кто?

— Милан.

Она подняла руку к голове. Ногти были обломаны. Через несколько секунд шагнула в сторону, впуская.

Квартира пахла кипячёным молоком и старой мебелью. На столе стоял пузырёк лекарства. Аниса положила кружку возле него, не заходя в свою комнату.

— Мы уже разговаривали, — сказала женщина.

Я остановился.

— Вы были здесь. Сказали, что на работе произошёл несчастный случай. Потом приехал другой человек. Всё объяснил ещё раз. У меня есть бумага. Только я не могу найти её.

Она стала перебирать ящик стола. Вытаскивала чеки, детские рисунки, резинки. Аниса наблюдала, обняв локти.

Женщину звали Эльта. Я записал имя, пока она искала бумагу. Она спросила зачем. Я сказал, что для правильных показаний.

— Первые неправильные были?

— Я не знаю, что в них написано.

Она наконец нашла лист. Это было уведомление о прекращении компенсации по отсутствующему получателю. Милан значился не погибшим — отсутствующим в базе. Деньги, которые ему должны были перечислить за ремонт шлюза, возвращались предприятию.

Эльта смотрела на документ и морщилась.

— Он никогда не говорил, что ему должны. Я бы хоть спросила.

— Вы сейчас его помните?

Она кивнула, потом покачала головой.

— Вещи помню. Он всегда выключал свет в коридоре, будто мы могли разориться на этой лампочке. Покупал девочке мандарины и говорил, что витамины важнее конфет. А лицо…

Она посмотрела на фотографию в рамке. На ней стояли трое. Девочка, Эльта и пустое место между ними. Рука Эльты лежала на чём-то, чего в изображении уже не было.

Аниса принесла другой снимок. Сделанный ребёнком на дешёвый телефон и распечатанный слишком крупно. Милан попал в него случайно, половиной лица, за кружкой. Он смеялся.

— Вот, — сказала она. — Он есть.

Я понял, почему исчезновение не завершилось. Она не согласилась, что взрослые знают лучше. Просто продолжала смотреть на фотографию, которая получилась плохо, и помнить обещанный шарф.

Эльта села. Прижала снимок к колену, а потом закрыла глаза рукой.

— Он умер? — спросила она.

— Да.

Говорить второй раз оказалось труднее, чем первый, которого я не помнил.

— Вы видели?

— Да.

— Что-нибудь говорил?

Я рассказал про мастерскую, про попытку назвать себя. Не про воду. Пока не мог отдать ребёнку такую картинку вместо живого человека.

Аниса посмотрела на меня снизу вверх.

— Ему было страшно?

Я не стал говорить, что нет.

— Было. Мы были рядом.

— Тогда хорошо.

Она произнесла это серьёзно и села возле матери. На столе стояли три чашки. Эльта сказала, что каждое утро ставила третью, не понимая почему, и сердилось на себя за ненужную посуду.

Я достал фотографию из комнаты Милана. Передал. На обратной стороне сохранилось: «Чтобы знал, кто ждёт».

Эльта провела пальцем по словам. Сразу узнала свой почерк.

Когда я уходил, она попросила оставить номер. Я написал обычный телефон, не служебный. Знал, что вечером его могут отключить, и всё равно оставил. Нужно было ещё найти тело, вернуть деньги, объяснить, почему моё имя стояло под первым уведомлением. Я не имел права исчезнуть из этой квартиры так же легко, как из отчёта.

Аниса подошла к двери.

— Если найдёте шарф, принесёте?

— Спрошу у тех, кто был с ним на работе.

Ей понравилось, что я назвал конкретного человека. Она кивнула, а Эльта тихо попросила не звонить рано утром: девочка плохо спит.

На лестнице я сел на ступень. Слышал, как за дверью женщина включила чайник. Как ребёнок сказал: «Давай эту чашку не уберём». Как внизу курящий мужчина кому-то объяснял, что лестницу опять не помыли.

До этого вечера я умел сожалеть о погибших. О живых сожалеть оказалось бесполезно. С ними требовалось что-нибудь делать.