Становление писательницы. Мифы и факты викторианского книжного рынка

УДК 821.111-055.2

ББК 83.3(4)52-008.7

П29

Редактор серии М. Нестеренко

Перевод с английского А. Фоменко

Линда Петерсон

Становление писательницы: мифы и факты викторианского книжного рынка / Линда Петерсон. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Гендерные исследования»).

XIX столетие стало веком стремительного развития печатной культуры и профессионализации писательского труда. Какую роль в этом процессе играли женщины-авторы? Вопреки устойчивым стереотипам о викторианской эпохе, где женщинам якобы отводилась лишь роль хранительниц очага, обеспечивающих литераторам-мужчинам надежный тыл, книга Линды Петерсон доказывает, что писательницы были полноценными акторами книжного рынка: своим литературным трудом им удавалось завоевывать славу, устойчивый доход, а часто и положение в обществе. Главное внимание в монографии акцентируется на том, как писательницы викторианской эпохи, создавая и публикуя свои произведения, формировали образ пишущей женщины, тем самым выстраивая траектории литературного пути. Петерсон обращается к авторским стратегиям Гарриет Мартино, Мэри Хоувитт, Элизабет Гаскелл (и через нее – Шарлотты Бронте), Элис Мейнелл, Шарлотты Ридделл и Мэри Чамли. Творческие биографии этих женщин охватывают период с 30‑х годов XIX до начала XX века, показывая, как менялось отношение к пишущей женщине и как они сами переопределяли понятие «быть женщиной-автором». Линда Петерсон (1948–2015) – историк литературы, специалист по викторианской эпохе, профессор Йельского университета.

В  оформлении обложки использованы фрагменты изображений: «Фрейлины королевы». Fraser’s Magazine, №  13, январь 1836. С.  80; Титульный лист, «Поездка в  карете по улицам Лондона» миссис Шервуд. Библиотека Йельского университета.

ISBN 978-5-4448-2812-0

Copyright © 2009 by Princeton University Press

All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording or by any information storage and retrieval system, without permission in writing from the Publisher.

© А. Фоменко, перевод с английского языка, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

Благодарности

Все десять лет, что я писала эту книгу, я полагалась на экспертные знания, советы и поддержку многих друзей и коллег-ученых. Среди тех, кто помог мне начать проект, Линда Хьюз и Дженис Карлайл, рекомендовавшие меня для месячной стажировки в Центре гуманитарных исследований Гарри Рэнсома при Техасском университете, и Шелли Фишер Фишкин, настоявшая на том, чтобы я покинула Нью-Хейвен для стажировки в Клэр-холле в Кембридже. Я благодарю этих людей и научные учреждения за поддержку моей работы на ранней стадии, а также родной Йельский университет, предоставивший мне отпуск на время начала и завершения книги.

Я хочу поблагодарить коллег из Нью-Хейвена, которые читали и комментировали первые версии, недописанные главы и несовершенные заключения: Рут Бернард Йизелл, Александра Уэлша, Клода Роусона, Стефани Марковиц, Джилл Кэмпбелл и Лесли Брисман. Из исследователей викторианской эпохи в Соединенных Штатах, Великобритании и Канаде, которые помогли мне сформировать этот проект (хотя их слишком много, чтобы перечислить, а некоторые имена затерялись в памяти), я хочу особенно поблагодарить Изабель Армстронг, Элисон Бут, Дейдру д’Альбертис, Алексис Исли, Марию Фроули, Лис Джей, Марка Сэмюэлса Ласнера, Дебору Логан, Эндрю Маундера, Салли Митчелл, Валери Сандерс, Джоанн Шатток, Маргарет Стец, Дона Улина и двух анонимных рецензентов моей рукописи.

Годы исследований для этой книги завели меня во многие библиотеки и архивы. Я с радостью свидетельствую, что при поиске материалов нет ничего лучше для исследователя, чем помощь умелых библиотекарей. Среди них я хочу отметить Кейт Перри в кембриджском Гиртон-колледже, Кэролайн Келли – ассистента хранителя рукописей и специальных коллекций в Нотингемском университете, библиотекаря Лори Мисура и кураторов Ангуса Трамбла, Джиллиан Форрестер и Элизабет Фэрман в Йельском центре британского искусства, Ларри Мартинса из Библиотеки рукописей Сили Г. Мадда, Тодда Гилмана и Сюзанн Робертс из Мемориальной библиотеки Стерлинга, а также Стивена Джонса и всю команду Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке. Не библиотекарь, но знающий литературный душеприказчик и гостеприимный хозяин – Оливер Хокинс, который оказал мне неоценимую помощь в семейной библиотеке Мейнеллов в Грейтхэм (Западный Сассекс). Отдельная благодарность Оливеру Хокинсу и семье Мейнелл, главе и стипендиатам кембриджского Гретон-колледжа, Центру гуманитарных исследований Гарри Рэнсома Техасского университета и Отделу рукописей и специальных коллекций Ноттингемского университета за разрешение цитировать письма и рукописи.

Без откликов слушателей и исследователей-единомышленников этой книге не хватило бы чувства аудитории. Я благодарю многочисленных организаторов из Research Society for Victorian Periodicals, Eighteenth- and nineteenth-century British Women Writers Conference и North American Victorian Studies Association за приглашения принять участие в научных конференциях. В Великобритании мне особенно помогли Мариан Тейн и Ана Вадильо – организаторы конференции «Женская поэзия и Fin de siècle» в Лондонском университете, Маргарет Битэм и Энн Хейлманн – организаторы конференции «Предвестницы феминизма» в Городском университете Манчестера, Маргарет Битэм и Алан Шелстон – организаторы конференции «Элизабет Гаскелл и Манчестер» в Городском университете Манчестера, и Кора Каплан и Элла Дзелзайнис – организаторы конференции «Гарриет Мартино: субъекты и субъективности» в Лондонском университете.

За разрешение перепечатать фрагменты пересмотренных статей с этих конференций – от нескольких предложений до нескольких страниц – я благодарю следующие журналы: Nineteenth Century Literature за статью «From French Revolution to English Reform: Hannah More, Harriet Martineau, and the „Little Book“». 60. № 4 (March 2006). P. 409–450; Media History за «The Role of Periodicals in the (Re)Making of Mary Cholmondeley as New Woman Writer». № 7 (2001). P. 37–44; Prose Studies за «Collaborative Life Writing as Ideology: The Auto/biographies of Mary Howitt and Her Family». № 26 (2003). P. 176–195; Victorian Literature and Culture за «Alice Meynell’s Preludes, or Preludes to What Future Poetry?». Vol. 34. № 2 (2006). P. 405–426; Victorian Periodicals Review за «Mother-Daughter Productions: Mary and Anna Mary Howitt in Howitt ’s Journal, Household Words, and other Mid-Victorian Periodicals». Vol. 31. № 1 (Spring 1998). P. 31–54 и Women’s Writing за «(Re)-Inventing Authorship: Harriet Martineau in the Literary Marketplace of the 1820’s». № 9 (2002). P. 237–250, а также «Charlotte Riddell’s „A Struggle for Fame“: Myths of Authorship, Facts of the Market». № 11 (2004). P. 99–115. Также я благодарна издательству Кембриджского университета за разрешение включить краткое обсуждение женского профессионализма, впервые опубликованное в The Cambridge Companion to Elizabeth Gaskell под редакцией Джилл Матус, и издательству Pickering and Chatto за повторное использование идей и высказываний из моего введения к «Жизни Шарлотты Бронте» в книге «Труды Элизабет Гаскелл» под редакцией Джоан Шатток.

Особая благодарность моему редактору в издательстве Принстонского университета Ханне Винарски за поддержку и ценные предложения по структуре книги, моим выпускающим редакторам Эллен Фус и Бет Клевенгер за плавный переход от подачи к публикации текста и Дженн Бакер за прекрасную корректуру.

Супруги и партнеры, как правило, оказываются в конце листа благодарностей – возможно, чтобы приберечь лучшее напоследок. Мой муж Фред Стрейби – несомненно, лучший. Для меня было тайным удовольствием писать книгу о становлении писательниц XIX века, в то время как он писал книгу «Равноправие: женщины меняют американское право» (Equal: Women Reshape American Law) о прорывах женщин XX века в профессии юриста. Я надеюсь, что обе наши истории свидетельствуют о достижениях женщин раньше и сейчас.

Введение

Женщин-писательниц XVIII и XIX веков принято называть «профессионалами» в их литературной жизни – будь то Афра Бен, зарабатывавшая на жизнь исключительно пером; Фанни Берни, связанная скорее с кружком Стрэтем-Парка, чем с более любительским «Обществом синих чулок»a; Джейн Остин, которая вела переговоры об издании романов с Джоном Мюрреем; или Шарлотта Бронте, перед публикацией сборника «Стихотворения Каррера, Эллиса и Эктона Беллов» (1846)1, b купившая справочник «Помощник автора по печати и издательскому делу»c в стремлении разобраться в вопросах выбора бумаги, шрифта и макета. Эти женщины были профессионалами в современном смысле: они зарабатывали письмом, вели деловые переговоры с издателями, активно строили литературную карьеру и добивались как прибыли, так и популярности на литературном рынке. Тем не менее, можно ли считать писательство профессией, равной профессии юриста или врача, военного или священника, в XIX веке все еще было очень спорным вопросом. В первые десятилетия литература – как для мужчин, так и для женщин – не рассматривалась как профессия. Оглядываясь из 1888 года на прошедшие пятьдесят лет, Уолтер Безант отметил, возможно имея в виду прогресс профессии писателя: «Класс профессионалов сделал большой шаг вперед»d, но его взгляд был ретроспективным.

Во-первых, в начале XIX века финансовое вознаграждение за литературный труд не обязательно было существенным или стабильным, и это не позволяет утверждать, что писательство являлось профессией. Ли Эриксон пишет в «Экономике литературной формы», что только с появлением периодических изданий в 1820–1830‑х авторы смогли рассчитывать на значительные гонорары за свою литературную работу: двадцать, тридцать и даже сорок гиней за лист; известные авторы могли получить сто и более фунтов за статью, а редакторы – пятьсот-шестьсот фунтов в год. С такими гонорарами «молодые люди в поисках удачи в Лондоне и Эдинбурге вскоре могли позволить себе стать профессиональными журналистами и зарабатывать достаточно денег, чтобы жить как джентльмены»2 – и эта финансовая база способствовала развитию писательства как профессии. Тем не менее возможность «жить как джентльмены» (или леди) не гарантировала статус профессионала среднего класса: лингвистические, социальные и интеллектуальные различия выходят за рамки экономики.

В XIX веке словоупотребление различало профессию и ремесло, первое – «призвание, подразумевающее владение какой-либо областью знаний или науки», применяемой «к делам других», второе – бизнес, который производит или продает какой-либо предмет или товарa. Многие писатели XIX века, как мужчины, так и женщины, боялись запятнать себя торговлей, ведь они продавали рукописи издателям и, таким образом, как бы торговали: книгами, памфлетами, статьями. Большинство справлялись с этой деликатной проблемой, называя писательство профессией, а издание и продажу книг – ремесломb. По словам Кэтрин Сэвилл, во время кампании за изменение закона об авторском праве в 1830–1840‑х авторы инициировали разделение понятий «работа» и «книга»: сама работа была предметом авторского права, а книга – «товаром», который производила типография и продавал издатель3. Но такая неоднозначность статуса литературного труда – независимо от того, предлагали ли писатели знания своим читателям или продавали услуги издателям – часто заставляла авторов задуматься. Их настойчивое отделение «профессии» от «торговли» было в основном связано не с деньгами как таковыми (ведь издатели часто были сказочно богаты, а авторы зарабатывали лишь чуть больше, чем скромные представители среднего класса)4, как сказал Вордсворт. Между собой писатели проводили дальнейшие различия, отделяя «авторов» от «рабочих лошадок»c: первые входили в профессию за счет превосходных знаний, врожденного гения или благоприобретенного литературного таланта, а вторые просто писали на заказ для прессы. В лекции «Герой как писатель» Карлайл пошел еще дальше, когда, цитируя Фихте, назвал лжелитератора «неумехой, халтурщиком» (Bungler, Stümper)5. Как более сдержанно отмечает Оксфордский словарь английского языка, профессионал обозначает кого-то, «занятого в области, требующей специального образования и подготовки и призвания, или в профессии, считающейся социально более высокой, чем торговля или ремесло»6.

В основе таких различий лежала неуверенность в том, могут ли авторы законно претендовать на принадлежность к «профессии литератора» (profession of letters). Выражение «профессия писателя» или «профессия литератора» использовалось все чаще по мере того, как авторы обретали уверенность в выбранном пути и обнаруживали, что могут зарабатывать достаточно для того, чтобы вести образ жизни среднего класса, обычно оцениваемый в триста фунтов стерлингов в год. К тому же оно подразумевало социальное достижение, спорное даже в середине XIX века. Авторы-мужчины, которых мы сегодня назвали бы «профессионалами», не задумываясь об этом ярлыке, оказывались по обе стороны: Джордж Генри Льюис в 1847 году писал во Fraser’s Magazine, что «литература стала профессией», предлагающей «источник дохода почти такой же надежный, как бар или церковь», а Уильям Джердан, бывший много лет редактором в Literary Gazette и в целом зарабатывавший больше упомянутых Льюисом трехсот фунтов стерлингов в год, в автобиографии (1852–1853) опровергал эту идею7. По мнению Джердана, литературе не хватало системы наград, премий и общественного признания, присущих профессиям, – мнение, предвосхищающее критерии, которые современные социологи используют для отличия профессий от других рабочих групп: наличие вступительных требований, организация, представляющая интересы членов и устанавливающая стандарты для их работы, иерархия или механизм профессионального развития, включающий в себя награды и призы за высокие достижения, экономическая монополия в представленной области и способность членов сообщества устанавливать собственные цены8.

Рассуждая на эти темы, литераторы задавались вопросом, следует ли заниматься писательством в свободное время после выполнения обязательств по основной традиционной профессии (или, в случае женщин, домашних обязанностей) или же ему должно уделять полный рабочий день. Выражение man of letters восходит к более ранней эпохе, когда джентльмену в свободное время было прилично заниматься исследованиями, чтением и писательством. В XVIII – начале XIX века писатель был просто исследователем, ученым человеком – так Вальтер Скотт назвал лорда Минто: «…писатель, поэт и уроженец Тевиотдейла»9. Тогда для Скотта обозначение man of letters отличалось от «профессионального автора». Сам Скотт в действительности решил зарабатывать юридической практикой и колко отметил, что литература должна быть посохом, а не костылем10. Только к концу XIX века, во многом благодаря запущенной в 1878 году серии Джона Морли English Men of Lettersa, выражение man of letters стало практически синонимом понятия профессионального автора (того, что мы теперь называем интеллектуалом) и широко использовалось в качестве почетного обозначения писателя, достигшего определенных литературных и финансовых высот. Даже Морли в своих «Воспоминаниях» (1917) задавался вопросом, не лучше ли заниматься литературой «через пару часов после напряженного дня», чем отдавать писательству все время11.

Профессиональные писательницы появились как группа в XIX веке – одновременно со своими коллегами-мужчинами. Норма Кларк в книге «Взлет и падение писательницы» утверждала, что писательница – это феномен XVIII века, ставший возможным благодаря стабильному положению патрицианской культуры и формированию элитных сообществ наподобие «Синих чулок», но на самом деле такое прочтение уравнивает профессиональных писательниц со старым значением фразы woman of letters как вежливого обозначения общей начитанности и ученостиa. «Падение» в названии книги Кларк отражает мнение автора о том, что в XIX веке с появлением «новых учебных заведений, значительным ростом коммерческой печати, а также читающей и покупающей публики, которая ее поддерживала» более ранняя элитарная литературная культура пришла в упадок и статус женщин-авторов упал вместе с ней12. Моя книга оспаривает идею исторического «взлета и падения». Я считаю, что именно «значительный рост коммерческой печати» сделал возможным появление современных профессиональных писательниц, и прослеживаю непрекращающееся, хоть и не всегда гладкое, развитие женского профессионализма в литературе в XIX веке. Я исследую статус профессии литератора не только с точки зрения женщин как группы, но и как постоянную проблему, с которой сталкивались все литераторы викторианской эпохи вне зависимости от пола, и писательницы справлялись с ней индивидуально – иногда успешно, иногда нет. Освещая разные пути литературных карьер, я расширяю исследование Бетти А. Шелленберг «Профессионализация писательниц в Британии XVIII века», в котором показано, что женщины выстраивали свою авторскую идентичность сознательно и разнообразно: от Сары Скотт, настойчиво отказывавшейся признавать литературную карьеру, до модели авторства republic of letters Сары Филдинг и абсолютно профессионального подхода Шарлотты Леннокс – «более прозорливого относительно будущего авторства»13. Это «будущее авторства» – расцвет литературного профессионализма – наступило в XIX веке, когда печатная культура стремительно развивалась, а писательницы открывали новые жанры: эссе, литературный обзор, периодическая колонка, биографический портрет и исторический очерк, травелог и серии рассказовb. Женщины-литераторы больше не ограничивались художественной литературой и драмой, они стали больше, чем авторами (и субъектами) «ничьей истории» (nobody’s story), как назвала Кэтрин Галлахер свое исследование о женщинах на литературном рынке XVIII векаc. С появлением жанров периодической печати появилась современная женщина-писательница и ее новая идентичность.

Выражение woman of letters, что характерно, – викторианское изобретение. Оно впервые появляется на титульном листе книги Джулии Кавана «Английские писательницы: биографические очерки» (1863) – работы, конструирующей генеалогию викторианских писательниц через наследие их предшественниц XVIII века: Афры Бен, Сары Филдинг, Фанни Берни, Шарлотты Смит, Энн Рэдклифф, Джейн Остин, Амелии Опи и леди Морган – авторов, которых сегодня мы выделяем в истории женского профессионального письмаa. Но сама фраза woman of letters начинает регулярно появляться в книгах и периодических изданиях лишь с 1880‑х, когда Джеймс Пейн, журналист, эссеист и редактор Fortnightly Review и Cornhill Magazine, небрежно использует ее в юмористическом скетче под названием «Мошенники в гостях» (Fraudulent Guests) (1883). Пейн пишет, как, будучи «очень молодым человеком», искал «знакомства с известной лондонской писательницей», но общий друг сказал ему, что «она не хочет иметь с ним дела. Она говорит, что у нее и так слишком много знакомых»14. Отсылка к молодости Пейна датирует этот инцидент 1850‑ми годами (он родился в 1830 году, а к 1850‑м уже сотрудничал с Household Words и к 1859 году был редактором Chamber’s Journal), поэтому мы можем предположить, что к 1850‑м фраза woman of letters уже вошла в употребление. Однако регулярно она появляется только после того, как Морли запустил в конце 1870‑х годов серию Men of Letters. Несомненно, концепция почетного звания писательницы уже существовала, когда Морли в начале 1880‑х годов поручил Маргарет Олифант написать том о Ричарде Шеридане (по принципу «рыбак рыбака видит издалека» – то есть профессиональная писательница должна была, по его логике, лучше понять судьбу профессионального писателя)b. Полностью же концепция укрепилась, когда Джордж Мередит в статье для National Review 1896 года назвал Элис Мейнелл «исключительной английской писательницей» (English woman of letter)15 и когда в начале нового века в серии Men of letters вышли тома о Джордж Элиот, Фанни Берни и Марии Эджворт. Однако в этой книге я утверждаю, что писательницы, как бы их ни называли, процветали на протяжении всего XIX столетия, поскольку женщины все чаще задумывались о литературном поприще и конструировали свой образ в общественном пространстве с точки зрения профессиональной карьерыc.

Споры авторов XIX века о положении литератора в обществе раскрывают особенности, испытания и (иногда) триумфы профессии писателя. Женщины играли заметную роль в этих спорах – иногда (увы, слишком предсказуемо) в качестве коллег-любителей, на фоне которых мужчины-авторы определяли свою профессиональную карьеру, чаще в качестве участниц публичных обсуждений, способствующих профессионализации литературы, и в обоих случаях в качестве соавторов при создании новой области художественной и культурной деятельности. После книги «Литератор как герой: Дэвид Копперфилд и профессиональный писатель» Мэри Пуви распространилось мнение, что женщины выполняли «стабилизирующую и мобилизующую» функцию в домашней среде, обеспечивая признание профессионального автора-мужчины16. Это описание, конечно, довольно точно характеризует стратегию Диккенса, но представляет лишь одну перспективу, один момент в процессе развития профессионального писательства, происходившего в течение долгого XIX века. Полная история авторства в викторианской Англии, которая бы учитывала женщин-литераторов и их работу, еще не написана17. В качестве вклада в эту столь необходимую историю в первой главе я рассматриваю споры о профессиональном писательстве – было оно профессией или нет, какие аспекты литературной работы сделали его профессией, чего не хватало и какие недостатки авторы должны были исправить – в течение трех ключевых периодов: на заре появления авторства как профессии в 1830‑х годах (в десятилетие, связанное с ростом периодических изданий и появлением адекватной оплаты труда писателей); в середине XIX века, когда претензии на профессиональный статус литераторов ярко выразились в движении за признание авторских прав и писатели – мужчины и женщины – стремились к признанию своего вклада в культуру; а также в 1880–1890‑х годах, когда Уолтер Безант повторил в Author (журнале, который он редактировал для недавно созданного «Общества авторов») и в своем руководстве для начинающих писателей «Перо и книга» (The Pen and the Book) утверждение, сделанное Льюисом за пятьдесят лет до него: «…респектабельный писатель может рассчитывать на доход и должность, равные доходу и положению среднего юриста или врача»18. В этом историческом обзоре я сконцентрировала внимание на периодических изданиях, поскольку именно там велись споры о писательстве, развивались идеи, а авторы добивались признания своих литературных трудов. Именно в периодических изданиях возникла современная концепция профессионального литератора – писателя, чьи критические размышления о культуре и обществе смогли подняться над обыденностью и предложить то, что Ковентри Патмор (в рецензии на эссе Элис Мейнелл) назвал «классическим» достижением, текст, воплотивший «новую мысль общего и непреходящего значения, совершенный по стилю и несущий в каждом предложении отличительную черту гения»19.

Многогранный вопрос о том, как викторианские женщины входили в литературную профессию – как они артикулировали авторскую роль, как вели переговоры о гонорарах и конструировали свои публичные образы (часто вопреки реалиям), – рассмотрен в следующих шести тематических главах этой книги. Я останавливаюсь на вопросах, которые писательницы рассматривали в частном порядке и обсуждали публично со своими современницами: следовало ли им принять мужские модели работы или сформулировать собственные женские (или феминистские) модели материнского, семейного или совместного литературного труда; следовало ли им участвовать в спорах об авторских правах, гонорарах и других материальных аспектах писательства или ограничить свои публичные заявления интеллектуальными и творческими проблемами, отражающими более возвышенный, идеалистический взгляд на литературу; и как они могли добиваться экономического успеха, не жертвуя столь же важной потребностью в уважении критиков и прочном литературном статусе. В литературе XIX века этот последний аспект – экономический успех, признание критиков и прочная репутация – определял, могла ли женщина-автор считаться профессиональной писательницей. Мифы об авторстве, которые писательница представляла общественности, и ее умелые переговоры на литературном рынке были необходимы для завоевания этого почетного звания.

Для тематических исследований я выбрала шесть женщин-авторов, чьи карьеры открыли новые возможности для профессиональных писательниц и чьи комментарии о собственной литературной жизни раскрывают препятствия, с которыми они сталкивались, и стратегии, с помощью которых они добивались (полного или частичного) успеха. Новаторы в своем деле, эти женщины придерживались разных подходов к авторству – подходов, которые частично зависели от конкретного исторического момента, а частично навязывались рынком и порой зависели от выбора самой женщины, как ей выражать сугубо личные ценности и обстоятельства. Как отметил один из моих читателей, мои тематические исследования не собирают «обычных подозреваемых» (хотя канонические фигуры в этой книге появляются часто). В первую очередь меня интересовали женщины, которые внесли значительный вклад в развитие литературы благодаря своим инновациям и публичной самопрезентации. Я чередую женщин, чьи жизни были отмечены профессиональным успехом и литературным признанием, с писательницами, известными в свое время, но не признанными классиками сейчас, однако представляющими не менее важные модели писательства XIX века. Разделить этих женщин на «победительниц» и «проигравших» – решение, которое может показаться заманчивым, но я хочу избежать подхода «великой женщины» в истории литературы (за исключением тех случаев, когда сама писательница говорит о нем). Мои тематические исследования представляют собой пары авторов, чтобы продемонстрировать различные стратегии, которые выбирали писательницы примерно одного поколения, и изучить влияние их выбора на формирование литературных карьер, как их собственных, так и их преемниц.