Другой колобок

— Ничего себе, — сказала она громко.

Чайка наклонила голову, посмотрела на неё и ничего не ответила. Чайки вообще не обязаны отвечать. Но вторая чайка, та, что сидела на камне у самой воды, вдруг сказала:

— Ага. Ничего себе. Я тут три года живу — всё ещё ничего себе.

Колобок моргнула.

— Ты говоришь?

— А ты удивлена? Ты с лисой говорила, с волком говорила, с медведем. А чайка тебя удивляет.

Чайка была старая, с потрёпанным крылом и очень спокойными глазами.

— Иди вниз, — сказала она. — Там дом. Не мой, но я его сторожу. Ключей нет, потому что замков нет. Но я всё равно сторожу. Так, на всякий случай.

— От кого?

— От одиночества, — сказала чайка и отвернулась к морю.

2

Дом стоял на взгорке, метрах в ста от воды. Старый, но крепкий. Стёкла целы. Крыша не просела. Дверь не заперта — просто прикрыта, как будто хозяин вышел на минуту и забыл вернуться.

Колобок обошла вокруг. Заглянула в окно. Внутри порядок. Стол, лавка, печь. На столе — кружка. Одна. Рядом — спички. На полке — книга в потрёпанном переплёте.

И ещё одна вещь, которую она не сразу заметила: на стене, над печью, висела деревянная ложка. Большая, вырезанная вручную. С одной стороны потемневшая от времени, с другой — почти новая. Будто её держали не за черенок, а за черпало.

Она постояла у двери. Положила ладонь на щеколду. И не вошла.

— Чужое, — сказала себе.

Отступила, села на крыльцо, положила узелок рядом. Достала последний кусок краюхи. Посмотрела на море. Посмотрела на хлеб. Встала, подошла к воде, разломила краюху пополам. Одну половину съела сама. Вторую — бросила в море.

Хлеб намок, перевернулся и медленно пошёл ко дну. В ответ — тишина. Только волны шуршат галькой.

Старая чайка с потрёпанным крылом села на перила крыльца.

— Зачем ты это сделала? — спросила она.

— Чтобы море знало, что я здесь.

— А оно и так знает. Оно всё знает. Ему не нужен хлеб.

— А мне нужно было, — сказала Колобок.

Чайка помолчала. Потом сказала:

— Ладно. Тогда иди в дом. Хлеб ты уже бросила. Море приняло. Теперь ты здесь не чужая.

Колобок покачала головой.

— Ещё нет. Пока не войду — ещё нет.

Она вернулась на крыльцо, свернулась калачиком, закрыла глаза.

— Ну и ладно, — сказала она себе, уже засыпая. — Ну и ладно.

3

Она проснулась от шагов. Не крадущихся. Не громких. Обычных. Человек идёт не спеша, иногда останавливается. Шаркает. Устал.

Колобок села. Солнце уже садилось, тени стали длинными. По тропинке от моря поднимался мальчик. Лет тринадцати-четырнадцати. Худой. Волосы светлые, спутанные. В руках — удочка и ведро. Из ведра торчала рыба. Одна. Небольшая. На плече у него висела холщовая сумка, из которой торчал край тетради — точь-в-точь такой же, как у деда, только без клеёнки.

Мальчик увидел её, остановился.

— О, — сказал он. — А я думал, тут никого.

— Я ненадолго, — сказала Колобок. — Я просто…

Она не договорила. Не потому, что не знала, что сказать. Просто мальчик поставил ведро, сел на ступеньку рядом с ней и спросил:

— Как тебя зовут?

Колобок подумала. Долго. Так долго, что мальчик успел достать из ведра рыбу и положить её на траву. Потом достал из сумки тетрадь, перелистнул несколько страниц, нашёл пустую, положил на колени карандаш — приготовился записывать.

— Ещё не знаю, — сказала она наконец.

Мальчик кивнул. Как будто это был самый нормальный ответ на свете. И ничего не записал.

— А тебя? — спросила Колобок.

— Колобок, — сказал мальчик. И добавил, усмехнувшись в уголок рта: — Но это не точно. Наверное, я тоже не знаю.

Колобок смотрела на него. Он смотрел на неё.

— Серьёзно? — спросила она.

— А ты думаешь, я один такой?

Он показал рукой в сторону леса.

— Там таких полно. Кого-то нашли в капусте, кого-то под забором, кого-то принёс аист и забыл забрать. Меня, например, нашли в лодке. Деревянной. В середине озера.

— В пустой?

— Нет, со мной. И с веслом. Но весло было сломано. Символично, да?

Он говорил легко, без горечи. Как о погоде. Но пальцы его — Колобок заметила — гладили обложку тетради. Без остановки. Так гладят что-то, что заменяет того, кто не пришёл.

Колобок спросила:

— А чей это дом?

Мальчик посмотрел на дверь. Потом на окна. Потом на неё. Потом перевёл взгляд на чайку, которая всё ещё сидела на перилах и делала вид, что спит.

— Может быть, твой, — сказал он. — Может быть, мой. А может быть, Колобка.

— Разве так бывает?

— А ты видишь замок? — спросил мальчик.

Колобок посмотрела. Замка не было.

— Вот и я не вижу, — сказал он.

Он помолчал, открыл тетрадь на середине и показал Колобку. Там было написано неровным, но старательным почерком:

«Дом у моря. Дверь не заперта. Внутри — кружка, ложка, книга. Названия книги не помню, но она про то, как человек искал своё имя и нашёл его в последней главе. Я не дочитал. Может, она дочитает».

— Это ты про меня? — спросила Колобок.

— Не знаю. Может, про тебя. Может, про себя. А может, про ту, которая придёт после.

Он закрыл тетрадь, убрал обратно в сумку.

— Ты входила в дом?

— Нет.

— А почему?

— Чужое, — сказала Колобок. — Не моё.

Мальчик посмотрел на неё долгим взглядом. Не осуждающим. Понимающим.

— Правильно, — сказал он наконец. — Я тоже долго не входил. Но потом понял: чужое становится своим, когда ты в нём что-то оставляешь.

— Что ты оставил?

Мальчик улыбнулся и показал на ложку на стене. Ту самую, большую, вырезанную вручную.

— Я её вырезал. Два года назад. Пришёл, сел на крыльце, вырезал. Потом повесил. И дом перестал быть чужим. Стал… не знаю. Местом.

— А где ты живёшь сейчас?

— Везде, — сказал мальчик. — Иногда здесь. Иногда в лесу. Иногда у Медведя на пеньке сижу, помогаю банки подписывать. Я, знаешь, хорошо подписываю. Потому что у меня почерк ровный.

Он показал ладони. На подушечках пальцев были мозоли — не от удочки, от карандаша.

4

Рыбу они почистили вместе. Мальчик умело, Колобок — нет, но научилась быстро. В дом они всё равно не зашли. Нашли старый котелок в кустах, набрали воды, развели костёр на берегу. Мальчик достал из кармана соль в спичечном коробке и горсть сухой травы.

— Это вместо укропа, — объяснил он. — Не очень, но терпимо.

Уха получилась жидкой, почти прозрачной, с запахом дыма и той самой травы. Они ели прямо из котелка, по очереди, передавая ложку, которую мальчик вырезал тут же из щепки.

— Хорошо, — сказала Колобок.

— Нормально, — согласился мальчик.

Помолчали. Потом Колобок спросила:

— А у тебя есть бабка с дедом?

— Были, — сказал мальчик. — То есть есть. Но я их не называю так. Они просто люди, которые меня нашли и не знали, что с ними делать. Я их не виню. Они меня кормили. Поили. В школу отправили. А потом я вырос и ушёл. Не потому, что они плохие. А потому, что я — не их. Понимаешь?

— Понимаю, — сказала Колобок. И правда поняла.

— Ты злишься на своих?

— Не знаю. Лиса сказала, что сначала надо пожить самой, а потом прощать. Кого — не знаю.

— Лиса умная, — кивнул мальчик. — Но она всё через блокнот пропускает. А жизнь — она не в блокноте.

Он помешал уху щепкой. Добавил ещё травы.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А ты видела ту ворону? С бантиком?

— Видела.

— Она меня спасла один раз. В лесу. Я заблудился, замёрз, лёг под ёлкой и думал: всё. А она прилетела, села мне на плечо и сказала: «Вставай. Ты не ёлка, ты человек. Человеки не умирают под ёлками просто так. Им сначала нужно придумать имя». Я тогда не понял. А теперь понял. Имя — это не то, как тебя зовут. Имя — это зачем ты встаёшь утром.

Колобок долго молчала. Море шумело. Костёр потрескивал.

— Я ещё не придумала, — сказала она.

— Ничего, — сказал мальчик. — У нас есть ночь.

5

Ночью они сидели на берегу. Костёр почти догорел, но было не холодно. Море шумело. Звёзд было много — больше, чем над лесом.

— Расскажи, — сказала Колобок.

— О чём?

— Откуда ты идёшь.

Мальчик помолчал. Кинул щепку в угли.

— Не помню, — сказал он. — Честно. Было что-то. Люди. Стены. Очень много слов, которые ко мне не подходили. Я как-то сказал: «Я не такой». А мне ответили: «Будешь». Ну я и пошёл.

— Куда?

— Сначала просто. Потом в лес. Потом к морю. А ты?

— От бабушки и дедушки, — сказала Колобок. — Они меня нашли в лесу. Назвали Колобком. Потому что я скатывалась с лавки.

Мальчик хмыкнул.

— Я тоже скатывался. Меня называли Ветром. Потому что я вечно открывал дверь и не закрывал.

— А почему ты стал Колобком?

— Переименовал себя сам. В один день взял и сказал: «Я Колобок». Потому что колобка все хотят съесть. А ветра — никто. Ветер — это пустое место. А колобок — это еда. Или приключение.

— И что лучше?

— Не знаю. Ещё не доел, — он усмехнулся. — Сказку про меня никто не написал. Может, ты напишешь.

— Я не умею писать сказки.

— А ты уже пишешь, — сказал мальчик. — Просто пока не заметила.

Он помолчал. Потом достал из сумки тетрадь и протянул Колобку.

— Возьми. У меня две. Эта — чистая. Начинай. Не сегодня, не завтра. Когда придёт время.

Колобок взяла тетрадь. Провела пальцами по обложке. Бумага была шершавая, тёплая — нагрелась у него за пазухой.

— А ты что будешь писать?

— Я уже пишу. Всю дорогу.

Он показал свою тетрадь.

— Здесь всё: Заяц, Волк, Медведь, Лиса. И ты теперь тоже. Как тебя записать, если ты ещё не знаешь имени?

— Запиши как Колобок, — сказала она. — Временно.

Мальчик открыл тетрадь, нашёл чистую страницу, вывел крупными буквами: «КОЛОБОК (ВРЕМЕННО)». И ниже: «Дом у моря. Ночь. Уха. И тишина».

— Готово, — сказал он. — Теперь ты есть в сказке. Даже если ты её не пишешь.

6

— Я встретил Зайца, — сказал мальчик. — Он сидел под дубом и держал табличку «Бесплатные объятия». Я его обнял. Он сказал: «Таймер сломался, так что можешь не считать». Я обнимал его долго. Потом он ускакал и забыл у меня на плече свой бантик. Я потом вороне отдал. Она теперь его носит.

— Это та ворона? — спросила Колобок. — С бантиком?

— А ты её видела? — мальчик удивился. — Она везде. У неё, кажется, работа такая.

— А Волка?

— Видел. Волк сидел у зеркала и примерял разные лица. Я говорю: «Ты бы просто умылся». А он говорит: «Не в этом деле». И дал мне посмотреть в зеркало. Я там увидел себя, но старше. И спокойного. И сказал: «Неплохо». Волк обиделся. Сказал: «Ты не умеешь смотреть в зеркала».

— А Медведя?

— Медведь перебирал банки. Я ему помог. Мы расставили их по цветам и по настроению. Он сказал: «Ты хороший мальчик. Держи сухарь». Я сухарь съел. Он был твёрдый, но сладкий. Медведь сказал: «Это потому что я его в мёде вымочил три года назад. Теперь он сладкий, но всё равно твёрдый. Как жизнь».

— А Лису?

— Лису я видел после всех. Она сидела на пеньке и заполняла бланки. Сказала: «Ты — редкий случай. У тебя тесто самозамешивающееся. Такие либо великими становятся, либо пропадают. Но ты не пропадёшь. У тебя сумка с тетрадями, а у кого есть тетради — тот не пропадает». И дала мне мёда. Сказала: «Это от Медведя. Он просил передать».

Колобок слушала и улыбалась.

— Те же самые, — сказала она. — Но по-другому.

— Они одни на всех, — сказал мальчик. — Просто каждый видит то, что ему нужно.

Он посмотрел на неё внимательно, чуть склонив голову.

— А ты что видела? Расскажи.

И Колобок рассказала. Про Зайца с песочными часами. Про Волка, который отращивает новую личность. Про Медведя и банки. Про Лису с блокнотом и серьгой.

Мальчик слушал, не перебивая. Иногда кивал. Иногда гладил пальцем обложку тетради.

— Про Лису ты точнее рассказала, — сказал он, когда она закончила. — Я про неё не так понял. Я думал, она просто выдаёт справки. А она, оказывается, ещё и диагнозы ставит. И про пустоту — это важно. Я про пустоту не подумал.

— А что ты подумал?

— Что свобода — это когда никто не говорит, что делать. А она, оказывается, когда есть куда себя положить.

Они помолчали. Море шумело ровно и спокойно, как будто тоже слушало.

7

Утром Колобок проснулась от холода. Она лежала на крыльце, укрытая чьим-то старым армяком. Рядом — никого. Ведро стояло на ступеньке. В нём — одна рыба. И записка.

На обрывке бумаги, карандашом, неровными буквами:

«Колобок укатился. Не ищи. Рыба твоя. P.S. В дом можно заходить. Я проверил — там не страшно».

И ещё одна записка, поменьше, сложенная вчетверо. Колобок развернула. Там было написано:

«P.P.S. Я не прощаюсь. Мы ещё встретимся. В сказках все встречаются. Даже те, кто не верит в сказки. Только смотри — когда увидишь меня в следующий раз, я могу быть другим. Или ты можешь быть другой. Это не важно. Важно, что мы оба — колобки. А колобки не пропадают. Они просто перекатываются в другую сказку».

Колобок прочитала три раза. Спрятала обе записки за пазуху, рядом с варежками.

— Ну и ладно, — сказала она. Но внутри что-то ёкнуло. Не больно. Так — как будто дверь приоткрыли и закрыли. И кто-то успел шепнуть: «Не бойся. Я там, где ты меня оставишь».

Она встала, прошла к берегу. Посмотрела на море. Чайка с потрёпанным крылом сидела на том же камне и делала вид, что не смотрит.

— Он ушёл? — спросила Колобок.

— Ушёл, — сказала чайка. — На рассвете. Сказал: «Передай, что тетрадь не последняя». Я не поняла. Может, ты поймёшь.

Колобок поняла.

8

Она всё-таки зашла в дом. Через час, когда солнце поднялось и стало тепло. Открыла дверь. Сделала шаг. Пахло деревом, солью и тишиной. На столе стояла кружка. На полке — книга. На печи лежал свёрнутый половик. Ничего лишнего. Ничего чужого.

Только на стене, над печью, висела деревянная ложка. Большая, вырезанная вручную.

Колобок подошла, сняла ложку. На черенке была вырезана надпись. Мелко, почти неразборчиво: «Для ухи. Для двоих. Для тех, кто придёт после».

Она повесила ложку обратно. Села за стол. Положила руки на столешницу.

— Здравствуй, дом, — сказала она.

Дом тихо промолчал. Но, кажется, не против.

Она вышла на крыльцо. Посмотрела в сторону леса. Потом в сторону моря. Мальчика нигде не было. Только на перилах остался след от его локтя — маленькое тёплое пятно. Колобок положила ладонь туда. Подержала. Убрала.

Она взяла узелок, повесила его на плечо. Взяла ведро с рыбой. Постояла минуту. Потом развернулась и пошла не в лес. И не к морю. Она пошла вдоль берега. Туда, где линия горизонта чуть загибалась, и начиналось что-то новое.