Другой колобок

ДРУГОЙ КОЛОБОК

Пётр Большаков

Цикл «Сказки нового времени»

Поставангард. Притча. Сказка.

---

ТРИ КНИГИ — ОДИН КРУГ

Эта книга о том, как найти себя. И о том, что найти — не значит остановиться.

Первая книга — сказка. В ней есть Заяц, Волк, Медведь и Лиса. В ней есть девочка, которую назвали чужим именем. В ней есть побег.

Вторая книга — жизнь. В ней есть дом у моря. В ней есть усталость. В ней есть ошибка, за которую стыдно. В ней есть прощение, которое приходит не сразу.

Третья книга — тишина. В ней почти нет событий. В ней есть хлеб, который плохой, но свой. В ней есть крик на рассвете. В ней есть бантик, который переходит к следующему.

Это не трилогия. Это триптих. Три створки. Можно смотреть на каждую отдельно. Можно — на все сразу. Но только вместе они дают то, что нужно: свет.

Если вы дочитаете до конца — вы тоже колобок. Даже если не верите. Особенно если не верите.

---

КНИГА ПЕРВАЯ. КОЛОБОК БЕЗ ИМЕНИ

Глава 1. Краюха в узелке

1

В лесу её нашли в мокрой траве под сосной. Бабка ходила за грибами, наклонилась, а там — свёрток, не первый день. Ребёнок не плакал, только сопел и перекатывался с боку на бок. Пухлый. Тёплый.

— Ой, — сказала Бабка. — Колобок.

Дед тогда ещё не верил в приметы. Потрогал свёрток вилами, вздохнул и понёс домой. Назвать решили позже, а потом как-то не сложилось. Потому что прозвище прилипло сразу и намертво.

Девочка росла круглолицей, спала беспокойно и в самом деле скатывалась с лавки на пол, если её не подпереть подушкой. Бабка говорила «Колобок наш укатился» — и все смеялись. Смеялись ровно до тех пор, пока Колобок не научилась говорить и не сказала в ответ:

— Я не колобок. У меня есть имя.

— Какое? — спросил Дед.

Девочка задумалась. Потом сказала первое, что пришло в голову:

— Марина.

— Ну нет, — сказала Бабка. — Марина — это дочка кузнеца. Не выдумывай.

Так она и осталась Колобком. Имя, данное лесом, отменить оказалось проще, чем то, которое прилепила Бабка с перепугу.

2

В детстве это было мило. Её кормили манной кашей с маслом, укутывали в три платка и говорили «Колобочек наш» с таким умилением, что девочка верила: это ласка.

Потом ласка кончилась. Начались нравоучения.

— Колобок, не сиди на сквозняке, лёгкие выстудишь.

— Колобок, ходи прямо, а то перекатываться будешь до старости.

— Колобок, откусила полпирожка, — доешь, нечего добру пропадать.

— Колобок, от бабушки не уйдёшь, я всё равно старше и быстрее хожу.

Она пыталась спорить. В семь лет сказала:

— Вы меня нашли, а не родили. Я вообще-то лесная.

Дед тогда вытащил свою тетрадь в клеёнчатой обложке, где вёл «Наблюдения за перекатыванием», и прочитал вслух:

— Третьего октября. Колобок скатилась с крыльца и ударилась головой о кадку. Плакала. Вывод: неуправляема, но перспективна.

— Видишь? — сказал Дед. — Перспективна. А лесные бывают только в сказках дурацких.

В одиннадцать лет Колобок попыталась уйти в первый раз. Дошагала до околицы, села на пенёк, подумала и вернулась, потому что забыла краюху. Бабка сказала: «Я знала». Дед записал: «Побег не удался. Причина — голод».

3

В шестнадцать лет Колобок была уже не пухлой. Вытянулась, похудела, но прозвище осталось. Как шрам. Как приговор.

Бабка каждое утро: «Колобок, волосы расчеши, а то гнездо воронье».

Дед с порога: «Колобок, работать идти или так и будешь по лавкам перекатываться?»

Она работала. Мела двор, носила воду, полола грядки. Но дед всё равно говорил про лавки.

Однажды вечером Колобок сидела на крыльце, смотрела, как звёзды зажигаются над лесом, и вдруг поняла: они не злые. Они просто не знают, как без неё.

И это страшнее злости. Потому что если ты нужен, чтобы о тебя вытирали свою тревогу, — ты не внучка. Ты полотенце.

Она заснула тогда на крыльце, и во сне снова скатилась. Теперь уже с трёх ступенек. Ударилась локтем, проснулась, тихо заплакала.

Утром Дед записал: «Скатилась во сне. Локоть цел. Нервы — нет».

4

Уходила Колобок без пафоса. Собрала узелок: краюха хлеба, соль в тряпице, чистые портянки, маленький нож, который дед подарил на двенадцать лет («для резьбы, а не для глупостей»), и бабкино платье, которое та всё равно не носила, потому что «цвет не мой, линялый какой-то». Надела сапоги по колено. Взяла палку — не для защиты, для опоры.

На калитке остановилась. Обернулась. Бабка спала на печи. Дед в сарае точил ножницы для стрижки овец, которых у них не было уже три года.

Колобок сказала громко и чётко:

— Я от бабушки ушла.

Помолчала.

— Я от дедушки ушла.

И добавила тише, для себя:

— И хватит.

Калитка скрипнула. Лес принял её без вопросов.

5

Первым ей встретился Заяц. Он сидел под старым дубом, держал перед собой картонку с надписью «Бесплатные объятия. 2 минуты. Таймер запущен». Рядом лежали песочные часы, почти пустые.

— Ты кто? — спросил Заяц, не поднимая головы. Он перебирал лапами мелкие камешки и складывал их в кучку по цвету.

— Колобок.

— Имя есть?

— Было. Марина. Но не прижилось.

Заяц кивнул, словно это было самым обычным делом. Перевернул часы. Песок посыпался заново.

— Ты куда идёшь?

— От бабушки и дедушки.

— Это причина. Я спросил про направление.

Колобок задумалась. Никогда раньше ей не задавали таких вопросов. Дома все знали, куда она идёт: в огород, в погреб, в лес по грибы, в постель спать. Направление всегда было задано кем-то другим.

— Не знаю, — сказала она честно.

Заяц поднял голову. Глаза у него были жёлтые, уставшие, но не злые.

— Это хороший ответ, — сказал он. — Держись левой стороны до развилки. Там будет Волк. Не смотри ему в пасть. Он там отражение ловит и расстраивается.

— Почему расстраивается?

— Потому что у него пасть, а отражается как морда. Несовпадение форм. Волк комплексует.

Песок в часах кончился. Заяц встал, стряхнул штаны, взял картонку.

— Время вышло, — сказал он. — Дальше сама. И запомни: объятия бесплатные, но только если ты не ждёшь за них благодарности.

Он ускакал в кусты, даже не попрощавшись. Картонка зацепилась за ветку и повисла. Колобок не стала её снимать. Пошла дальше, держась левой стороны.

6

Волк сидел на дороге перед большим кривым зеркалом в ржавой раме. Зеркало стояло на пеньке, подпёртое сзади палкой. Волк сосредоточенно поправлял причёску, хотя никакой причёски у него не было — серая шерсть торчала во все стороны как придётся.

При виде Колобка он вздохнул так глубоко, что поднялась пыль с тропинки.

— Ты кого ищешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Себя, — сказала Колобок. Это слово вырвалось само собой, и она испугалась, что звучит глупо.

Но Волк не засмеялся.

— О, — сказал он. — Ну, это надолго. Я тоже искал. Нашёл. Не понравилось. Теперь отращиваю новую.

Он показал на зеркало:

— Посмотришь? Бесплатно. Первый взгляд — иллюзия, второй — разочарование, третий — принятие. Четвёртый обычно не нужен, потому что зеркало врёт после третьего.

Колобок подошла ближе. В кривом зеркале отражалась не она. Какая-то девушка с размазанным лицом, слишком длинной шеей и глазами на разной высоте.

— Это не я, — сказала Колобок.

— Конечно, не ты, — согласился Волк. — Это отражение твоих ожиданий. Хочешь, покажу, как выглядит моё новое я? Я его ещё не собрал, но черновик есть.

Он достал из-за пазухи мятый лист бумаги и развернул. Там был нарисован углём волк с квадратной челюстью, маленькими ушами и надписью сверху: «Спокойный. Уверенный. Не ест зайцев даже по праздникам».

Колобок посмотрела на рисунок. Потом на Волка. Потом на зеркало.

— А зачем тебе новое я?

Волк задумался. Почесал зеркальную раму когтем.

— Чтобы меня боялись правильно, — сказал он наконец. — Сейчас меня боятся непонятно за что. Старый, говорят, злой. А я не злой. Я устал. Это разные вещи.

Он вздохнул ещё раз, поправил зеркало и махнул лапой вперёд.

— Иди уже. Медведя обойдёшь справа. Он по утрам жадина, а сейчас вечер — так что, возможно, даже чаем угостит. Если у него банки остались.

Колобок пошла, но на полдороги обернулась:

— А ты?

— Что я?

— Ты так и будешь сидеть у зеркала?

— Пока не отращу, — сказал Волк и отвернулся.

7

Медведь сидел на огромном пеньке, перебирал пустые банки из-под мёда и старательно подписывал каждую фломастером. На некоторых было написано «Это был хороший мёд», на других — «Плохой день», на третьих — просто дата.

— Это не мой мёд, — сказал он, не оборачиваясь. Колобок даже не поняла, откуда он узнал, что она здесь. — Это мёд прошлой жизни. Я теперь на сухарях.

— Почему? — спросила Колобок, обходя пенёк справа, как велел Волк.

— Потому что свой мёд я съел слишком быстро и не запомнил вкус. А чужой — он долгий. Его можно жалеть, перебирать, подписывать. Это занимает время.

Медведь повернул голову. Глаза у него были маленькие, грустные, с каёмкой усталости вокруг.

— Ты куда?

— К себе, — сказала Колобок. Теперь она отвечала так увереннее.

— Хорошая дорога, — сказал Медведь. — Только нигде не сворачивай на «попробуй понять». Это тупик.

— Что значит «попробуй понять»?

— А ты поймёшь, когда встретишь. Там табличка такая висит. Красивая. С цветочками. И под ней обычно сидит кто-нибудь и плачет, потому что пытается понять, почему его не любят так, как он хочет.

Медведь поставил очередную банку в стопку. Стопка была высокая, неровная, вот-вот грозила рассыпаться.

— И запомни, — добавил он, поднимаясь с пенька во весь свой немалый рост. — Быть колобком — не диагноз. Просто тебя так слепили. А ты можешь перелепиться хоть заново. Тесто не резиновое, это да. Но оно и не каменное. Лепится.

Он полез в карман своего рваного армяка, достал маленький горшочек.

— Держи. Мёд. Не мой и не чужой. Просто мёд. Пригодится, когда забудешь, зачем идёшь.

Колобок взяла горшочек. Медведь кивнул, сел обратно на пенёк и снова принялся перебирать банки.

8

Дальше лес стал реже. Дорога раздваивалась. Налево — «Быстро, но шумно». На указателе кто-то приписал мелким почерком: «Там много разговоров, но мало смысла». Направо — «Долго, но без свидетелей». И приписка: «Зато будет время подумать, почему ты всё ещё здесь». Прямо — ни указателя, ни тропинки. Просто мох, старая варежка, забытая кем-то прошлой зимой, и тишина.

Колобок постояла. Достала краюху из узелка. Отломила половину — бросила в мох. Половину оставила себе.

— Зачем ты это сделала? — спросил кто-то сверху.

Она подняла голову. На ветке сидела ворона с повязанным на шею бантиком — старым, выцветшим, но явно не случайным.

— Чтобы не тащить лишнего, — сказала Колобок.

— А вдруг потом голодная будешь?

— Значит, найду ещё.

Ворона наклонила голову. Сказала:

— Ты странная. Обычно колобки от бабушки с дедушкой уходят, чтобы их съели. А ты вон куда собралась.

— Куда?

— Прямо, — сказала ворона и показала крылом в ту сторону, где не было тропинки. — Туда никто не ходит. Потому что там ничего нет.

— Вот и хорошо, — сказала Колобок и шагнула в мох. Варежка хрустнула под сапогом. Ворона не улетела, но и не сказала больше ни слова. Только смотрела вслед, пока Колобок не скрылась между серых стволов.

9

Шла она долго. Лес постепенно менялся: берёзы кончились, начались ели, потом ели тоже расступились, и пошли кривые сосны с ободранной корой. Колобок не плакала. Не пела. Не разговаривала сама с собой. Она просто шла и чувствовала, как краюха в узелке теплеет — то ли от её тела, то ли сама по себе.

Один раз она оглянулась. Сзади была только дорога. Ни дыма, ни голосов, ни деда с его тетрадью.

— Я от бабушки ушла, — сказала она тихо. — Я от дедушки ушла.

И вдруг поняла, что эти слова больше не звучат как жалоба. Они звучат как факт. Как точка. После которой можно начинать новое предложение.

Лес шелестел над головой. Где-то далеко стучал дятел. В мох упала шишка. Колобок достала мёд из горшочка, мазнула на краюху, откусила. Сладко. Она улыбнулась первый раз за день. А может, и за последнее время.

---

Глава 2. Лиса и тишина

1

Лес замкнулся на третьи сутки. Колобок это поняла не сразу. Сначала она просто шла, переставляла ноги, жевала краюху, пила из ручья. Потом заметила сосну с раздвоенной верхушкой. Второй раз. Третий.

— Это та же сосна, — сказала она вслух, чтобы проверить голос.

Сосна молчала. Ворона с бантиком сидела на той же ветке, что и в прошлый раз — или на точно такой же.

— Ты за мной следишь? — спросила Колобок.

— Нет, — сказала ворона. — Это лес следит. Я просто сижу там, где удобно.

— Почему я хожу по кругу?

— А ты уверена, что это круг? Может, это спираль. Или лестница. Или просто дорога такая, которая любит повторяться.

Ворона поправила бантик клювом и добавила:

— Ты ищешь выход. А выхода нет. Есть только входы в разные стороны. Ты уже выбрала прямо. Теперь просто иди.

— Но я же вернулась на то же место.

— А ты посмотри под ноги.

Колобок опустила голову. В мху лежала старая варежка. Та самая. Или другая, точно такая же.

— Это она, — сказала Колобок.

— Конечно, она. А ты думала, в лесу много варежек? Их теряют, но они не исчезают. Они ждут, когда их найдут для второго раза.

Колобок нагнулась, подняла варежку. Она была левая. На правую у неё уже была — дедова, старая, с заплаткой на большом пальце.

— Что мне с ней делать?

— Согрей, — сказала ворона и улетела.

Колобок сунула варежку за пазуху, рядом с краюхой. И пошла дальше. Теперь она не искала знакомых примет. Просто шла.

2

Лиса появилась из ниоткуда. Сначала Колобок подумала, что это рыжий куст. Потом — что это огонь. Потом куст моргнул, потянулся и встал на задние лапы.

Лиса была не молодой. Шуба потрёпанная, на правом ухе — серьга-колечко, на шее — старый шарф в клетку. В лапах она держала потрёпанный блокнот и огрызок карандаша.

— Колобок? — спросила она деловито.

— Откуда вы знаете?

— А у нас, у лис, нюх на выпечку. Шучу. Мне ворона сказала. Мы с ней в долях.

Лиса присела на пенёк (откуда он взялся посреди дороги — непонятно), раскрыла блокнот и начала листать.

— Так, что у нас тут. Заяц — таймер, бесплатные объятия, ускакал. Волк — кривое зеркало, отращивает новую личность, расстраивается. Медведь — банки, мёд прошлой жизни, «тесто не резиновое». Всё верно?

— Откуда вы знаете про Медведя?

— Я же говорю: ворона. У неё бантик не просто так. Это значок. Она у меня внештатным корреспондентом работает.

Лиса подняла глаза. Глаза были жёлтые, с прищуром, но не злые. Усталые. Как у человека, который слишком много видел и слишком мало спал.

— Ты, главное, не бойся. Я тебя есть не буду. Во-первых, я вегетарианка уже триста лет — с тех пор, как поняла, что курятина кончилась, а диета осталась. Во-вторых, ты не колобок в смысле еда. Ты колобок в смысле состояние души. Это разные вещи.

— А кто я, если не еда? — спросила Колобок. Она вдруг почувствовала, что устала. Устала от дороги, от сосен, от варежки с отсрочкой и за пазухой.

— Ты девочка, которую нашли в лесу, — сказала Лиса. — И которая ушла от бабушки с дедушкой, потому что они её замучили нравоучениями. Это классика. Таких, как ты, — половина леса. Только одни становятся ведьмами, другие — почтальонами, третьи — просто сидят на пеньках и ждут, когда их кто-нибудь поймёт.

— А вы кем стали?

Лиса задумалась. Почесала карандашом за ухом (серьга звякнула).

— Я стала экспертом, — сказала она. — Выдаю справки. Диагностирую тесто.

— Какое тесто?

— Твоё, — сказала Лиса и ткнула карандашом в сторону Колобка. — Из какого теста слеплен колобок? Из бабкиного? Из дедкиного? Из того, что нашлось в лесу? Или из всего сразу?

3

Они сидели на пеньках (откуда взялся второй — тоже непонятно), и Лиса задавала вопросы. Медленно. Без нажима. Как будто у них было всё время леса.

— Расскажи про бабку, — сказала Лиса.

— Она кричала, — сказала Колобок. — Не зло. Просто громко. И всегда про сквозняки.

— А что на самом деле тебя бесило?

— Что она меня не слушала. Я говорю «мне холодно», она говорит «надень платок». Я говорю «мне не холодно», она говорит «надень платок, а то будет холодно». Я говорю «я устала», она говорит «это от того, что мало спишь». Я говорю «я выспалась», она говорит «это от того, что много спишь».

— Дед?

— Дед записывал. В тетрадь. Как я перекатываюсь во сне. Он думал, это научное наблюдение. На самом деле это была просто бумажная версия того же самого: «я тебя вижу, значит, я тебя контролирую».

Лиса кивнула и что-то записала в блокнот.

— А что ты чувствуешь сейчас? Когда их нет?

Колобок хотела сказать «свободу». Но слово не пришло. Вместо него пришло другое:

— Пустоту.

— Это нормально, — сказала Лиса. — Пустота — это не когда никого нет. Пустота — это когда есть место для нового. Если бы она была полная — куда бы ты положила себя?

— А где я себя положу?

— Не знаю. Это ты решаешь. Я только диагност. Лепить — это уже без меня.

Лиса перевернула страницу. Посмотрела на Колобка поверх блокнота.

— Следующий вопрос. Будет больно. Готова?

Колобок кивнула.

— Бабка с дедом — это про любовь или про долг?

Колобок молчала долго. Так долго, что Лиса начала потихоньку жевать шарф.

— Я не знаю, — сказала наконец Колобок. — Наверное, про страх. Они боялись, что я укачусь. Поэтому держали. А любовь — это когда держат, но не сжимают. Они сжимали.

Лиса закрыла блокнот.

— Всё, — сказала она. — Диагноз готов. Ты не колобок. Ты просто человек, которого назвали чужим именем. Теперь твоя задача — придумать своё.

4

Лиса встала. Поправила шарф. Посмотрела на небо, где между веток уже загорались первые звёзды.

— Хочешь совет? — спросила она.

— Хочу.

— Не возвращайся.

— Я и не собиралась.

— Я не про это. Я про то, чтобы не возвращаться даже в мыслях. Не прокручивать. Не додумывать. Не надеяться, что они когда-нибудь поймут. Потому что они не поймут. Им не надо понимать. Им надо, чтобы ты была рядом и слушала про сквозняки. Это их способ любви. Нелепый. Дурацкий. Но другого у них нет.

Колобок почувствовала, как что-то запершило в горле. Она не заплакала. Но близко.

— А что мне делать с этим? — спросила она.

— Простить, — сказала Лиса. — Но не сейчас. Сначала поживи сама. Потом, через год или десять, оглянись и скажи: «А, ну да, они были дураки. И я была дура. Все мы дураки». И пойдёшь дальше.

Лиса протянула лапу. Колобок пожала её. Лапа была сухая, тёплая, с царапинами на подушечках.

— А теперь иди, — сказала Лиса. — Там, за следующим поворотом, будет новая развилка. На этот раз с нормальными указателями. Я их вчера повесила. Сама. Ночью. Чтоб никто не испортил.

— Спасибо, — сказала Колобок.

— Не благодари. Я за это деньги получаю. Ну, не деньги. Мёд. От Медведя. Он платит натурой, потому что наличка у него в банках закопана, а откапывать лень.

Лиса подмигнула, развернулась и ушла в кусты, шелестя шарфом. Через минуту её не было видно. Только серьга блеснула в темноте и погасла.

5

Колобок шла всю ночь. Не потому, что торопилась. Просто не хотелось спать под сосной, где всё время казалось, что кто-то смотрит.

К утру лес расступился. Дорога вывела к трём столбам. На каждом висела табличка.

На левом: «В город». И мелко снизу: «Там много людей, но мало леса. Есть работа. Нет тишины».

На среднем: «В другую деревню». И приписка: «Там тоже есть бабки и дедки. Другие. Возможно, такие же».

На правом: «К морю». И ничего больше.

Колобок постояла. Достала краюху. Краюха уже кончалась — остался кусок на два укуса. Она разломила его пополам. Одну половину съела. Вторую положила обратно в узелок.

— К морю, — сказала она.

Тропинка была узкой, заросшей, но твёрдой под ногами. Колобок пошла. Не оглядывалась.

На первом же повороте она наступила на что-то мягкое. Варежка. Вторая. Правая.

Она подняла её, посмотрела и вдруг улыбнулась.

— Ну надо же, — сказала она. — Комплект.

Она надела обе варежки. Они были велики, но грели. И пошла дальше. К морю, которого никогда не видела. И которого, возможно, вообще не было в этом лесу. Но Лиса повесила табличку — значит, что-то там есть.

6

Через неделю ворона с бантиком прилетела к избе. Бабка сидела на крыльце и перебирала крупу. Дед точил ножницы для овец, которых не было.

Ворона села на перила, повертела головой и выронила из клюва сложенный вчетверо лист.

Бабка развернула. На листе было написано неровными буквами, явно пальцем по глине, а потом переведёнными на бумагу:

«Я жива. Пеките без меня. Не ищите. Варежки мне пригодились. Колобок».

— Это что за глупости? — сказал Дед, заглядывая через плечо.

— Это она, — сказала Бабка. Голос у неё дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ну и пусть. Меньше стирки.

Она встала, ушла в избу и долго гремела горшками.

Дед остался на крыльце. Посмотрел на ворону. Ворона посмотрела на него.

— Передай ей, — сказал Дед тихо. — Что тетрадь я сжёг.

Ворона кивнула (или показалось) и улетела.

Дед посидел ещё минуту. Потом встал, пошёл в сарай, достал клеёнчатую тетрадь и долго смотрел на неё. На последней странице было написано: «День 4873. Колобок перестал быть колобком. Переименовать в…» — и дальше пустота.

Он вырвал страницу. Потом ещё одну. Потом всю тетрадь.

Бабка, выглянув из окна, увидела, как в сарае загорелся маленький, очень аккуратный костёр.

Она ничего не сказала. Только отвернулась к печи, где на загнетке стоял свежий пирог. С черникой. На троих.

7

А Колобок всё шла. Лес давно кончился. Начались поля. Потом поля кончились — начались холмы. Потом холмы расступились, и запахло солью.

Моря не было видно. Но оно чувствовалось. Где-то там, за горизонтом. Как имя, которое она себе ещё не придумала, но уже знала на вкус.

Она остановилась на пригорке, сняла варежки (стало жарко), достала из узелка горшочек с мёдом. Мёда осталось на донышке. Она слизнула его пальцем и улыбнулась.

— Марина, — сказала она громко.

И добавила тише:

— А почему бы и нет.

Ветер дул с юга. Тёплый. Чужой. Хороший.

Колобок покатилась дальше. Только теперь её никто так не называл.

---

Глава 3. Море и второй колобок

1

Море она почувствовала за полдня до того, как увидела. Сначала запах. Солёный, холодный, чужой. Потом звук — ровный, как будто кто-то огромный дышит во сне. Потом ветер, который перестал быть лесным. Он не пах ни хвоей, ни мхом, ни грибами. Он пах пустотой и свободой.

Колобок вышла на обрыв и остановилась.

Моря было много. Серого, спокойного, бесконечного. Она никогда не видела столько воды. В деревне была речка — по колено, с илистым дном и одним омутом, где купаться запрещали. А здесь не было берега на той стороне. Только вода и небо.

Колобок села на край обрыва, свесила ноги. Внизу плескались мелкие волны, перекатывали гальку. Она смотрела и не могла насмотреться. В лесу всё было замкнуто — деревья, тропинки, снова деревья. А здесь пространство не кончалось.