Сновидец. Дырявое небо раба

Сновидец. Книга 1: Дырявое небо раба

Пролог: Законы сновидца

Человек живёт несколько жизней одновременно. Одна — здесь, когда он не спит. Другая — во сне. Третья — во сне внутри сна. И так до бесконечности.

Мы просто забываем об этом, когда просыпаемся. Утром встаём, умываемся, пьём кофе, идём на работу. И даже не подозреваем, что ночью были кем-то другим. Где-то далеко. В другом мире. В другой жизни. В другом теле.

Но некоторые помнят. Их называют СНОВИДЦАМИ.

Они могут забирать вещи из снов. Приносят оттуда монеты, кольца, ключи. Мелочи. Но иногда — что-то большее. Что-то опасное. Что-то, что не должно быть в реальности.

Они могут встречать себя из будущего. Разговаривать с собой из прошлого. Видеть то, что будет. И то, что было. И то, что могло бы быть.

И однажды — не проснуться вовсе.

В мире снов всё перевёрнуто. Добро называют злом. Зло — добром. И даже имена читаются наоборот. Если в реальности тебя зовут Пётр — во сне ты станешь ОРТЕПом. Если страна называется Россия — во сне она превратится в АКШАР. А женщина по имени Наталья отзовётся на имя ЯЛАТАН.

Запомни это правило, Сновидец. Иначе ты не поймёшь, кто друг, а кто враг. И проснёшься не в своей постели — а в подвале. Среди таких же, как ты. Тех, кто не успел. Тех, кто не понял. Тех, кто остался там навсегда.

Если ты читаешь это — ты уже один из них. Или скоро им станешь. Вопрос только в одном: успеешь ли ты проснуться?

Глава 1. Медведь

Пётр проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Тяжело. Влажно. С запахом леса и старой шерсти. Он открыл глаза. Напротив, в полуметре, на полу сидел медведь. Бурый. Огромный. С густой шерстью, в которой застряли сухие листья и мелкие ветки. И смотрел на Петра внимательно, жёлтыми глазами, как будто ждал, когда он наконец соизволит проснуться.

— Ты опять здесь, — сказал Пётр.

Медведь не ответил. Он вообще никогда не отвечал. Только дышал и смотрел. И иногда рычал, когда чуял опасность. Или когда Пётр делал что-то не то. Или когда просто настроение было плохое. Пётр так и не понял до конца, что означают эти рыки. Но привык.

Он сел на кровати. Одеяло сползло на пол. Медведь остался на полу. Глаза не отводил. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали. Старые. Механические. Пётр купил их на барахолке лет пять назад. Они отставали на семь минут. Но он не чинил. Привык.

— Сколько времени?

Медведь моргнул. Пётр посмотрел на телефон. 05:47 утра. Воскресенье. В городе тихо. Только где-то за стеной сосед сверлил, потому что соседи всегда сверлят по воскресеньям. Это закон природы.

Пётр потянулся, хрустнул шеей. Медведь тоже потянулся — огромной горой шерсти и мышц. Когти царапнули линолеум. Оставили следы. Такие же, как вчера. И позавчера. Пётр уже перестал их замечать. Хотя сначала ругался. Пытался затереть. Потом плюнул. Всё равно появятся новые.

— Иди на кухню, — сказал он. — Я сейчас.

Медведь не двинулся.

— Ну что опять? — Пётр вздохнул. — Ты же меня не съешь. Если б хотел — съел бы уже в первый день.

Медведь мотнул головой в сторону двери. Туда, где была прихожая. Туда, где вешалка. Туда, где на коврике лежала вчерашняя почта, которую Пётр так и не забрал.

— Там что-то есть?

Медведь моргнул. Два раза.

— Понятно, — сказал Пётр. — Сейчас.

Он встал, натянул штаны, прошлёпал босиком по холодному линолеуму. Медведь поднялся и пошёл следом, тяжело ступая. Пол скрипел под его весом. Пётр всё думал, выдержит ли перекрытие. Но потом перестал думать. Медведь был здесь уже месяц. И ничего не провалилось.

В прихожей было пусто. Только вешалка, только коврик, только вчерашняя почта. Пётр нагнулся. Газета. Реклама. Квитанция за свет. И конверт. Обычный белый конверт. Без марки. Без обратного адреса. Только его имя: «Петру».

Пётр открыл. Внутри — фотография. Женщина улыбалась. Светлые волосы. Серые глаза. Он знал это лицо. Знал очень хорошо. Слишком хорошо.

На обороте — строчка, выведенная чёрной ручкой: «Ты не закрыл подвал. Я вернулась. Жди во сне».

Пётр замер. Руки похолодели. В груди что-то сжалось. Он смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. Как будто она смотрела на него. Как будто ждала.

— Наталья, — прошептал он. Но тут же поправил себя, вспомнив правило: — ЯЛАТАН.

Медведь зарычал. Глухо. Опасно.

Пётр посмотрел на фотографию, потом на зверя, потом на дверь, за которой начинался обычный воскресный город с соседями-сверлильщиками и запахом кофе из двадцать третьей квартиры.

— Ну здравствуй, — сказал он пустоте. — Я уж думал, ты не вернёшься.

Медведь щёлкнул зубами.

Пётр сунул фотографию в карман. Пошёл на кухню ставить чайник. Медведь побрёл за ним, скребя когтями по полу. На стене, над столом, висела старая фотография. На ней Пётр был моложе. И без бороды. И на плече у него красовалась татуировка — медведь с воином. Тогда тату была просто рисунком. Чёрной краской под кожей. Теперь рисунок дышал и ходил по квартире.

Пётр включил газ. Чайник зашипел. Он сел за стол. Посмотрел в окно. За окном вставало солнце. Воскресное. Тёплое. Как перед долгой дорогой.

— Итак, — сказал он сам себе. — Надо вспомнить всё. Как я попал. Что я сделал. И как её остановить.

Медведь лёг у его ног, положил голову на лапы и приготовился слушать. Он умел слушать. Это Пётр знал точно.

Глава 2. Первый сон

В ту ночь Пётр уснул быстро. Медведь лежал рядом, тёплый и тяжёлый, как одеяло. Пётр провалился в темноту. И сразу понял: это не просто сон. Это — Акшар.

Он стоял посреди улицы, которой не знал. Дома — серые, без окон, похожие на ульи. Вдалеке — зарево. Не пожар. Что-то другое. Он понял потом — война. Она шла всегда. На горизонте. Как фон. Как декорация. Которую никто не замечает. Потому что привыкли.

— Ты здесь не в первый раз, — сказала женщина.

Голос у неё был тягучий, как патока. И такой же липкий. Он обернулся. Она стояла в трёх шагах. Светлые волосы. Серые глаза. Те же, что на фотографии. Но что-то было не так. Черты лица — знакомые, а вместе — чужие. Как будто кто-то взял её лицо и нарисовал заново. По памяти. С ошибками.

— Где я? — спросил он.

— Ты уже знаешь, — женщина улыбнулась. — Назови это место.

Он огляделся. Серые дома. Липкий воздух. Война на горизонте.

— Акшар, — сказал он. И удивился тому, как легко слово вылетело с языка. Как будто он всегда его знал. Просто забыл.

— А как меня зовут?

Он посмотрел на неё. Вспомнил фотографию. Вспомнил строчку на обороте. Вспомнил её настоящее имя в реальности — Наталья. А потом перевернул его, как учило введение.

— ЯЛАТАН, — сказал он.

Она кивнула.

— Видишь, — сказала она. — Ты всё помнишь. Потому что ты Сновидец.

Она шагнула ближе. Пётр — нет, теперь он здесь был ОРТЕП — почувствовал, как воздух стал горячее и липче. Как будто кто-то открыл печную дверцу. И жар пошёл в лицо.

— Это не сон, — сказал ОРТЕП.

— А что такое сон? — ЯЛАТАН склонила голову. — Другая жизнь. Которую ты забываешь, когда просыпаешься. Но ты не забыл. Ты помнишь. Потому что ты — мой муж.

— У меня есть жена, — сказал ОРТЕП. — В реальности.

— Нет, — ЯЛАТАН покачала головой. — В реальности ты был один. А я пришла. И ты поверил. А теперь — ты здесь. Со мной. Навсегда.

Она взяла его за руку. Ладонь была липкой. И горячей. Как будто она только что держала в руках что-то живое. Что-то, что умерло.

ОРТЕП хотел вырвать руку. Не смог. Пальцы не слушались. Как будто чужие.

— Где медведь? — спросил он.

— Твой зверь? — ЯЛАТАН засмеялась. — Он в реальности. Здесь ему нельзя. Здесь другие законы.

— Какие?

Она посмотрела на него. Глаза — серые, как пепел.

— Здесь добро называют злом, — сказала она. — А зло — добром. Здесь нельзя верить словам. Только делам. И здесь ты — ОРТЕП. И ты — мой. Навсегда.

Она потянула его за руку. И он пошёл. Потому что не мог не пойти. Они двинулись по улице. Серые дома облепляла слизь, как пот на больном теле. Из щелей сочился пар. Тёплый. Почти горячий.

— Почему так жарко? — спросил ОРТЕП.

— Скоро узнаешь, — сказала ЯЛАТАН. — На Акшаре тепло в цене.

Она улыбнулась. Но глаза остались холодными. Впереди показался дом. Большой. Тоже серый. С запертой дверью в подвал.

ОРТЕП проснулся. В собственной квартире. В поту. Сердце колотилось. Рядом на полу сидел медведь и смотрел на него жёлтыми глазами.

— Мне это не приснилось, — сказал Пётр.

Медведь моргнул.

— Она вернулась. ЯЛАТАН.

Медведь рыкнул. Пётр встал, подошёл к окну. За окном было утро. Обычное. Иркутское. Собака лаяла. Где-то сигналила машина.

— Значит, — сказал он тихо, — придётся опять туда идти.

Медведь подошёл, ткнулся носом в ладонь.

— Да, ты прав. Не один.

Глава 3. Клетки и кормушки

ОРТЕП проснулся снова. На этот раз — не в своей квартире. На Акшаре. Он лежал на чём-то жёстком и липком. Пол был серым. Потолок — серым. Стены — серыми. И всё покрыто тонким слоем слизи, которая пахла чем-то кислым и чужим. Как будто здесь давно никто не убирал. И не собирался.

— Твою мать, — сказал ОРТЕП. — Я опять здесь.

Он сел. Рядом кто-то дышал. Тяжело. Влажно.

— Медведь? — спросил он, не веря своим глазам.

Медведь сидел в углу. Жёлтые глаза светились в полумраке. Он был здесь. На Акшаре. Хотя ЯЛАТАН сказала, что не может быть. Хотя законы другие. Но он был. И смотрел. Как всегда.

— Но она же сказала… — начал ОРТЕП.

Медведь фыркнул. Мол, мало ли что она сказала.

ОРТЕП встал. Ноги были ватными. Голова гудела. Во рту — привкус металла и горечи. Он подошёл к двери. Толкнул. Дверь открылась.

— Ну, — сказал он медведю. — Пойдём посмотрим, что тут за ад.

Город оказался хуже, чем он запомнил. Дома — высокие, серые, без окон. Похожие на ульи или на тюремные корпуса. Они стояли плотно, почти вплотную, и сверху город напоминал гигантскую решётку. Клетку. В которой ты — не хозяин. А гость. Нежеланный.

— Клетки, — сказал ОРТЕП вслух.

Медведь мотнул головой. Согласен.

Вокруг сновали люди. Много людей. Они шли быстро, не поднимая глаз. У всех была одна и та же одежда — серая, мешковатая, безликая. И у всех — одинаковые выражения лиц. Пустые. Усталые. Как будто они уже давно забыли, зачем родились. И зачем живут. И зачем вообще здесь.

— Извините, — ОРТЕП остановил прохожего. — Где я могу поесть?

Прохожий поднял глаза. Взгляд — стеклянный, немигающий.

— Еда? — переспросил он. — Ты из новых, что ли?

— Допустим.

Прохожий усмехнулся. Криво. Как-то нечеловечески.

— Еды нет, — сказал он. — Еда — для избранных. А мы едим… — он запнулся. — Мы не едим. Мы выживаем.

И пошёл дальше. ОРТЕП хотел спросить ещё что-то, но прохожий уже растворился в толпе.

— Ну и ладно, — сказал ОРТЕП медведю. — Сам разберусь.

Медведь рыкнул. Мол, конечно.

Они прошли ещё квартал. Или два. ОРТЕП уже сбился со счёта. Все дома были одинаковыми. Все улицы — одинаковыми. И вдруг — толпа. Люди стояли в очереди. Длинной, до самого горизонта. Они молчали. Только иногда кто-то вздыхал или кашлял.

— Что это? — спросил ОРТЕП у женщины в очереди.

Та повернулась. Лицо — старое, морщинистое. Глаза — мёртвые.

— Кормушки, — сказала она. — Раз в день.

— Что дают?

Женщина пожала плечами.

— Не важно. Главное — дают.

ОРТЕП протиснулся вперёд. Люди не сопротивлялись. Им было всё равно. Он увидел. Вдоль стены тянулись пластиковые лотки. Грязные. Потрескавшиеся. В каждом — немного серой кашицы, похожей на размокший картон. Люди подходили, наклонялись и ели. Прямо из лотков. Как скот.

— Господи, — прошептал ОРТЕП.

Медведь зарычал. Он тоже видел.

— Это не еда, — сказал ОРТЕП женщине. — Это…

— Еда, — перебила женщина. — Для нас — еда. Для избранных — другое. Но мы не избранные. Мы — клетки. Мы — кормушки. Мы — то, что сгорает, чтобы они грелись.

— Кто — они? — спросил ОРТЕП.

Женщина посмотрела на него. Взгляд стал острее.

— Ты правда не знаешь? — спросила она. — Или притворяешься?

— Я здесь впервые.

— Впервые? — Женщина усмехнулась. — Здесь никто не бывает впервые. Мы все здесь были всегда. Просто забыли. А ты, видимо, помнишь. Ты — Сновидец.

— Откуда вы знаете?

— По зверю, — женщина кивнула на медведя. — Такие ходят только со Сновидцами. Остальные их не видят.

Она помолчала. Потом добавила тихо:

— Береги его. И себя. Здесь зверей не любят. И тех, кто их видит — тоже.

Она отвернулась и ушла. ОРТЕП остался стоять посреди улицы. Рядом — медведь. Вокруг — клетки и кормушки.

— Что за мир, — сказал он вслух. — Что за жизнь.

Медведь ткнулся носом в его ладонь. Тёплый. Живой.

— Ладно, — сказал ОРТЕП. — Пошли дальше. Надо понять, как отсюда выбраться.

А вдалеке всё так же горело зарево. И никто не знал, сколько ещё продлится война.

Глава 3.1. Женщина с ребёнком

ОРТЕП шёл дальше. Медведь — рядом. Они миновали ещё один квартал серых домов. И вдруг услышали плач. Тонкий. Детский. Он доносился из-за угла.

— Слышишь? — спросил ОРТЕП.

Медведь кивнул.

Они завернули за угол. Там, у стены, сидела женщина. Молодая. Лет двадцати пяти. В сером балахоне. На руках у неё был ребёнок. Маленький. Года два. Он плакал. Тихо. Безнадёжно.

— Что с ним? — спросил ОРТЕП.

Женщина подняла голову. Глаза — красные. Опухшие. Она плакала. Давно. Может, дни. Может, недели.

— Голодный, — сказала она. — Я не могу его накормить. Меня не берут на кормушку. Говорят, я слишком слабая. Я не работаю. Я только плачу.

— А отец?

— Ушёл. На войну. Или в подвал. Я не знаю. Он не вернулся.

ОРТЕП присел на корточки. Посмотрел на ребёнка. Мальчик. Худой. Бледный. Но глаза — живые. Синие. Он смотрел на ОРТЕПа. И плакал.

— Как тебя зовут? — спросил ОРТЕП.

— Кай, — сказала женщина. — Его зовут Кай. Как героя из сказки. Я думала, он будет смелым. Сильным. А он умирает.

ОРТЕП почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он вспомнил. Свою квартиру. Свою жизнь. Своё одиночество. И понял — вот оно. То, за что стоит бороться. Не за месть. Не за справедливость. А за этого мальчика. Который не должен умереть. В сером городе. Среди слизи.

— Держи, — сказал ОРТЕП. И протянул женщине кусок хлеба. Тот самый. Который забрал из сна. Утром. Не думая. Просто взял. И теперь он пригодился.

Женщина посмотрела на хлеб. Потом на ОРТЕПа. Потом снова на хлеб. И заплакала. Сильнее. Но уже по-другому. С облегчением.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.

— Не благодари, — сказал ОРТЕП. — Просто выживи. И его вытащи. Поняла?

Женщина кивнула. Мальчик перестал плакать. Он взял хлеб. И начал есть. Медленно. С трудом. Но ел.

Медведь подошёл. Лизнул ребёнка в щёку. Мальчик улыбнулся. Впервые. За долгое время.

— Он тебя запомнит, — сказала женщина. — И я. Навсегда.

— Я вернусь, — сказал ОРТЕП. — И выведу вас отсюда. Обещаю.

Он пошёл дальше. Медведь — за ним. А женщина смотрела вслед. И держала ребёнка. Крепко. Как самое дорогое. Что у неё осталось.

Глава 4. Ночлег сновидца

ОРТЕП стоял посреди улицы и смотрел, как люди расходятся. Кормушки опустели. Те, кто ещё минуту назад жевал серую кашицу, теперь медленно брели в разные стороны. Никто не разговаривал. Все молчали. Только шарканье подошв по серой пыли. Как будто стадо. Которое устало. И которому всё равно. Куда идти. Зачем. И что будет дальше.

— Куда они? — спросил ОРТЕП у прохожего.

Тот даже не поднял головы.

— Спать, — сказал он. — Или умирать. Кто как.

— Где?

Прохожий остановился. Посмотрел на ОРТЕПа пустыми глазами.

— Ты из новых, что ли?

— Допустим.

— Тогда иди за мной. Покажу, где ночуют неудачники.

Прохожий развернулся и зашагал прочь. ОРТЕП пошёл следом. Медведь — за ним.

Они пришли в здание, похожее на старый ангар. Ржавое железо. Мутные стёкла. Внутри — десятки тел, лежащих прямо на полу. Кто-то свернулся калачиком. Кто-то раскинул руки в стороны. Все — в серых балахонах, все — неподвижные. Как будто мёртвые. Но некоторые дышали. Некоторые стонали. Некоторые просто смотрели в потолок. И не мигали.

— Здесь спят, — сказал прохожий. — Точнее, лежат. На Акшаре мало кто спит по-настоящему. Все боятся.

— Чего?

— Что не проснутся. Или проснутся там, где не надо.

ОРТЕП огляделся. В углу ангара горела тусклая лампа. Возле неё сидела старуха и перебирала какие-то тряпки.

— А там? — спросил ОРТЕП.

— Там — те, кто уже не боится. Или те, кому всё равно. Иди к ней. Она сдаёт места.

— Дорого?

Прохожий усмехнулся.

— Здесь деньги не нужны. Здесь нужны воспоминания. Чем больше помнишь о реальности — тем ты богаче. Она берёт плату историями.

— Какими?

— Счастливыми, — сказал прохожий. — Расскажешь что-то хорошее. Что было с тобой в жизни. Что ты помнишь. А она запоминает. И хранит. И иногда перепродаёт.

Он помолчал.

— Синдикат покупает такие истории. Говорят, они топят ими свои подвалы. Чтобы было тепло.

Прохожий развернулся и ушёл. ОРТЕП остался. Посмотрел на медведя.

— У нас есть счастливые воспоминания?

Медведь моргнул. Потом кивнул.

— Тогда идём.

Старуха подняла голову. Лицо — морщинистое, как печёное яблоко. Глаза — бледно-голубые, почти белые. Она смотрела на ОРТЕПа долго. Как будто оценивала. Как будто решала — стоит ли с ним связываться.

— Ты Сновидец, — сказала она. — Вижу по зверю.

— Да, — сказал ОРТЕП. — Мне нужно переночевать.

— Платить будешь?

— Рассказом.

— Садись, — она кивнула на пустой пол рядом с собой.

ОРТЕП сел. Медведь лёг рядом. Старуха посмотрела на зверя, но ничего не сказала. Только вздохнула.

— Рассказывай, — велела она. — Что у тебя было хорошего?

ОРТЕП задумался. Вспомнил дом. Иркутск. Свою комнату. Запах кофе по утрам. Медведя, который сидел на полу и смотрел.

— Я проснулся однажды утром, — сказал он. — И понял, что не один.

— Это всё? — старуха скривилась.

— Нет, — сказал ОРТЕП. — Я понял, что меня любят. Не за что-то. Не за деньги, не за работу, не за то, что я могу дать. А просто так. Потому что я существую.

— Кто? — спросила старуха. — Кто тебя любит?

— Он, — ОРТЕП кивнул на медведя.

Старуха усмехнулась. Потом вдруг заплакала. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по морщинам. Как дождь по стеклу.

— Хорошая история, — сказала она, вытирая слёзы. — Я давно не слышала ничего хорошего. Все рассказывают про еду, про работу, про то, как им плохо. А ты про любовь.

Она махнул рукой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.