Долгая извилистая дорога к Богу

© Чистобаев П., 2025

Господь отправляет нас в путь по дороге земной жизни.

С пустой сумой через плечо.

Что мы будем класть в нее, зависит лишь от нас.

Хотим мы или нет, но в ней будет все: хорошее, плохое и очень плохое.

И суд Его будет бесхитростным и честным.

Так как суд Его не предполагает двуличия.

Он дает нам проводников: Маму и Отца,

Которые со временем отойдут от нас, и мы останемся одни

На этой извилистой, ухабистой дороге жизни.

И далеко не всем удается пройти этот путь по Его заповедям.

Тот, кто стоит за нашим левым плечом, – суть темная сила,

Она ни на мгновение не упускает нас из своего внимания.

Мы выбираем то, что красивее внешне, не видя внутреннее состояние.

Мы не осознаем, что эта легкость обернется через время тяжким грузом.

И мы отчетливо слышим голос темных сил, он перебивает тихий голос Всевышнего.

Блестящее и сверкающее заглушает голос Разума, но не ума.

Ум – прерогатива находящегося слева.

Тот, кто справа, хочет проникнуть в твой внутренний мир.

Но там нагромождение всего, но не Божественного.

И любовь, и осознание себя как сына Божия

Не находят там места.

Он не кричит – призывает тихим голосом.

Однако шум стоящего слева заглушает голос Разума и Истины.

Мы всегда на перепутье,

И только нам выбирать правильное направление.

Тикающие размеренно часы, висевшие на столбе в центре тюремного барака с картиной Шишкина «Утро в сосновом лесу» на циферблате, показывали четыре часа двадцать минут утра. Я уже не спал.

Подъем в колонии строгого режима производится в половине седьмого. Это суматошное при крике «подъем» действие, которое сложно передать словами, меня реально угнетает.

Прыжки со второго яруса, беготня, толкание в узких проходах, кашель, сплошное гудение вперемешку с руганью матом.

Кто-то заправляет кровать сразу, чтобы потом не терять несколько минут свободного времени. Пятьдесят человек в секции десять на двенадцать метров. Через проход – такая же и там, и такое же количество. Раздается голос завхоза: «На зарядку выходим, строиться!»

Сто человек выходят, не спеша, в локальную зону и делают вид, что построились. Начальник отряда, старший лейтенант, начинает движения, напоминающие зарядку, под «раз-два», и все делают вид, что выполняют. Я пришел сюда два год назад из колонии строгого режима Свердловской области, из управления Севураллага. Оттуда меня вытащила адвокат по просьбе моей жены Натальи. В общей сложности мне осталось один год и три месяца от пятилетнего срока. Здесь я держусь, как говорили раньше, один на льдине. Эти два с небольшим года в своем десятом отряде – со всеми ровные отношения, но без всяких обязательств.

Никому ничего не должен, и мне никто.

Эту пятилетку я схлопотал по сфабрикованному обвинению людьми, которым на все плевать. Я думал, что не бывает так нагло. Когда пришел сюда в 1981-м году, Наталья вместе с адвокатом Галиной, у которой были связи в управлении мест заключения, хотели выдернуть меня отсюда на «химию» через полит отдел. Можно было сказать, что все получилось, но начальником отряда, в котором я находился, был капитан Голованов, и был он еще «прицепом с дополнительной нагрузкой», так сказать, инструктором по политчасти. Значит, он все знал, что происходит на воле, что меня хотят вытащить через политотдел.

Он вызвал меня в кабинет и спросил:

– Ты что, Чистобаев, на «химию» собрался, как я слышал?

– Вы ослышались, гражданин начальник, – ответил я, – или вас ввели в заблуждение.

– Значит так, – сказал он, – слушай внимательно: ты в преступлении не признался, у тебя иск на 8 тысяч…

– Я не виновен в том, что написано в приговоре, – перебил я его.

– Сделаем так, – продолжал он, не обращая внимания на мои слова, – пишешь заявление о вступлении в секцию профилактики правонарушений. Это как бы помощь администрации с отрицательно настроенными осужденными. Типа дружинника на свободе. Наденешь повязку, походишь дежурным по аллее, внесешь долг – тысячи три-четыре. Я знаю, что деньги у тебя есть. И через годик я тебя представлю на комиссию. Понятно, осужденный? – спросил он.

– Гражданин начальник, а теперь вы послушайте. У меня пять лет сроку, двое детей и мама старенькая, но было бы у меня десять лет и четверо детей, хрен бы по вашему получилось, – ответил я.

– А ты что, вор в законе? – с сарказмом спросил он.

– Гражданин начальник, я вол в загоне, – ответил я.

– Ну, иди на!.. – произнес он известную фразу.

Я вышел из кабинета, сразу же и забыл весь этот разговор.

После этого прошло уже больше двух лет. И вот я лежу, смотрю на часы, через пять минут встану, достану кроссовки «Адидас», которые я привязываю веревкой к сетке кровати, под матрасом, как самое драгоценное, что у меня здесь есть. У меня на строгом режиме такие кроссовки! Фантастика!

Надену рваные штаны типа трико, рубашку ХБ на двух пуговицах, с коротким рукавом, подшлемник сварочный с отверстием для глаз и там же защита для носа в мороз. И в четыре часа тридцать минут выйду из барака и побегу по кругу, который чуть больше ста метров.

Пробегу сто кругов, или десять километров. Как всегда, если я не нахожусь в ШИЗО, то есть в штрафном изоляторе (там, как правило, получаешь пятнадцать суток), зайду в барак, вымоюсь холодной водой – а другой здесь нет. Побреюсь, что делаю ежедневно, оденусь, не торопясь, заправлю кровать. Мне никто не мешает этим заниматься, никто не орет «подъем». Тишина относительная: все храпят, ну и еще разные звуки… И за пять минут до подъема выйду на улицу. Эти полтора часа для меня – свобода. Я ни от кого не завишу. Это моя часовая или полуторачасовая свобода – уже третий год. А в промышленной зоне, у моего приятеля Марата, после обеда будем колотить по лапам у него в бендежке, где висят и мешок для бокса, и лапы, которые сделаны из поролона и обтянуты брезентом, чтобы долго не рвались. Марат – чеченец по отцу, мама у него – татарка. Срок у него – десять лет.

Я работаю в штамповочном цехе, он – в кузовном, слесарем и одновременно сварщиком. Живет он в другой локальной зоне, в восьмом отряде. Мы вместе не кушаем или, как говорят, не кентуемся. И это хорошо. Но, с другой стороны, я ему буду благодарен всю свою жизнь. Это благодаря ему я и бегать начал, и боксировать.

И любые слова здесь однозначно лишние. В самом начале наших отношений он меня как-то немножко поддел: «Ты, мол, десять раз не отожмешься». «Кто? – возмутился я, – смотри!» И, к стыду своему, еле-еле отжался четыре раза. Как дождевой червяк. Да, тюрьма в те годы запрещала спорт. То, что я бегаю, сотрудники, скорее всего, знали, но про бокс – сто процентов, нет. Мы могли бы за него получить ПКТ месяца по три. Это помещение камерного типа, тюрьма в тюрьме.

И тут еще нам подфартило: пришел с ЧМЗ – район в Челябинске – Леша, настоящий мастер спорта. Получил мастера еще в 1963-м году в Москве. Побил мастера спорта. Не по очкам, как сейчас получают, а побил настоящего мастера. Учился в МВТУ имени Баумана, а потом покатился. Это бывает. Набрал уже, в общем, около пятнадцати лет лагерей. Нормальный мужик. Я как-то спросил его:

– Леша, а что так жизнь сложилось?

– Петя, – ответил он, – друзья и водка. Больше он не хотел на эту тему разговаривать.

На лапах таскал мастерски, смеялся всегда: «Петька, когда на лапах работаешь, не ссышь от удовольствия?» Да, кайф, конечно, был просто без меры. Марат всегда оттаскивал меня: «Хорош, добрался до бесплатного, дай поработать». Между нами не действовал принцип лагерной жизни: умри ты сегодня, а я – завтра.

В Севураллаге, откуда меня привезли, это было как «здравствуй». Здесь тоже, конечно, не Артек, но все-таки.

Когда я получал передачу, я всегда угощал Леху, а Марату отдавал половину. Он первый раз, вроде, хотел отказаться, но я сказал:

– У тебя нет никакого права отказываться. Тебе прислать некому, и привезти тоже некому. А то, что ты меня вытащил из этой ленивой жизни в лагере, – это стоит больше, чем конфеты и вся эта передача. Придет время – я освобождаюсь раньше тебя – тогда и разберемся, что такое благодарность. А пока даже на мешке – отличная вещь. На лапах если держит опытный мастер – просто фантастика.

Но здесь, ты думаешь, только ноги, плечи, «подойди», «отойди» и так далее. Такой удар, такой удар! А бесподобная работа мозга – это бег. В боксе этого нет.

И при правильном дыхании и работе ног при скорости не больше пятидесяти минут на десять километров ты находишься там, где хочешь быть. Бег очень меня выручает. Получить «пятилетку» за то, чего не делал, – мало приятного, особенно, когда тебя уводят, отрывая от двухмесячного сына и от второго, шести лет. А жена говорит им, что «папа в больнице».

И бег в этом случае включает в мозгу картины будущего. Кровь вращается в пятьдесят раз быстрее во время бега. И, видимо, доступ такого мощного количества кислорода открывает определенные границы, которые не получатся в обычной ситуации.

В своем десятом отряде я ни с кем не контактирую. Чифир я не пью, деньги всегда есть: носит один сотрудник, когда нужно. Его жена малость знакома с моей, поэтому все нормально в этой ситуации.

Первое время иногда спрашивали меня:

– Не трудно одному?

– А в чем трудность? – отвечал я.

– Ну, из ШИЗО встретить, например.

– А я что, сам не могу взять в каптерке чистые трусы и не могу сходить в баню? – отвечал я. На это других аргументов больше не поступало.

Самостоятельность – самая лучшая защита в любом обществе. Зона – тоже общество, просто очень сильно концентрированное. В свое время ко мне подошел Гиви. (Это я возвращаюсь к кроссовкам «Адидас»; это просто счастливый случай, что они у меня появились.) Гиви из нашего отряда. Заядлый чифирист, нормальный человек, спокойный. Правда, когда речь идет о чае, он немного оживает.

Он подошел ко мне и спросил:

– Петр, ты же бегаешь в тапочках?

Да, я бегал в тапочках. Это тяжело: портил ноги, но бегал.

– Ну да, а что?

– У меня есть кроссовки «Адидас». У тебя какой размер?

«Да, – подумал я. – Гиви, видимо, съехал с катушек. Наверное, что-то хочет попросить, хотя жил он спокойно, вроде не был должен никому».

– Сорок четвертый-сорок пятый, – ответил я.

– Вот, у меня как раз сорок четвертый, – оживился он.

На календаре – весна восемьдесят четвертого года. На воле кроссовки хрен купишь. Они год-два как в стране появились. Их выпускал московский обувной комбинат на весь Советский Союз.

– Гиви, скажи, что с тобой? Ты вроде не болтун, а тут несешь пургу какую-то, – спросил я его.

– Петр, не веришь? Пойдем в каптерку, посмотришь.

И случилось фантастическое представление.

Он вытащил из мешка темно-синие кроссовки сорок четвертого размера, почти новые. Я впервые в жизни увидел такую красоту. Померил – и как будто обалдел на несколько секунд.

– Что хочешь? – спросил я его, хотя мог и не спрашивать: чай для него был дороже еды. Но в зоне его не было вообще. И сотрудники говорили, что и на воле тоже сложно. Но так уж случилось, что повезло нам обоим.

– Две больших, – ответил он. Чаю у меня тогда было много, лагерная валюта. Непонятный для меня приятель привез из Москвы сто маленьких плит, по сто двадцать пять граммов каждая. И через знакомого майора я загнал их в зону.

У меня была небольшая бендега: я работал в это время технологом по оснастке, то есть занимался качеством ремонта штампов. И было довольно много документации. Так что маленькая, три на два с половиной метра, комнатушка у меня была. Там я и прятал лезвия для бритья, деньги и чай. Сколько шмонов было, но никто ничего не находил.

– Хорошо, Гиви, – сказал я, – но не две больших, а четыре маленьких.

Гиви тут же сунул мне кроссовки.

– Здесь есть? – спросил.

– Нет, Гиви, – я протянул их ему обратно.

– Петя, хорошо, хорошо, а когда?

– Завтра на промзоне. Никому ни слова. Договорились?

– Да, как скажешь.

На следующее утро, в четыре часа утра, я надел на ноги что-то невероятное. От тапочек болели ноги. Чуть выше пятки на левой ноге была сеть в районе щиколотки из порванных капилляров. Исчезли они лет через двадцать. На свободе я тоже бегал лет десять, не меньше, после освобождения.

На промзоне с утра я пришел в цех к Гиви. Мы отошли в сторону, и я ему отдал пять вместо четырех.

– Петр, вроде о четырех был базар? – вытаращил глаза Гиви.

Это был стопроцентный глупый поступок с моей стороны в зоне, но я ему и десять дал бы.

– Гиви, ты же знаешь: я не пью, а что мне одна? Марат тоже не пьет, так что забирай. Договорились – никому.

– Не беспокойся.

Гиви пожал мне руку и, видимо, пошел прятать одно из своих чудесных воспоминаний.

«Господи, как мало нужно человеку», – подумал я.

И что, появились какие-то отношения с Гиви? Конечно, нет. Хороший парень – не более того.

Но я же не видел его в более жестких жизненных ситуациях. Поэтому, чтобы потом не ругать себя, лучше быть всегда одному на льдине. Да и с Маратом получилось какое-то стечение обстоятельств. Но, учитывая фразу, что случайность – это неосознанная необходимость, значит, какая-то сила управляет событиями…

Часто вспоминаю об одном из снов, которые приходили ко мне довольно часто, и назвать его простым язык не поворачивался. Он приснился мне 26 ноября 1979 года. Освободился я с общего режима в 1976-м году и ничем, что касается нарушения Уголовного кодекса, не занимался.

Конечно, не был я кристально честен, но статьи Уголовного кодекса обегал за километр. Я вижу этот сон: иду по той самой зоне, из которой я освобождался три года назад. Иду с человеком, но я его не вижу и с ним не знаком. Я в лагерной робе, в сапогах.

Идем мы с ним по знакомой мне бетонной дороге. Справа – локальная зона первого и второго отрядов. Впереди – ворота промзоны, и они медленно открываются. Я говорю тому человеку, кто идет рядом со мной:

– Как это так? И за что пять лет?

А он мне отвечает:

– Ничего не поделаешь, придется сидеть.

Я в ужасе просыпаюсь. Рядом жена на восьмом месяце беременности. Я ее обхватил, прижался, но почему-то не успокоился.

Прошло четыре месяца, меня арестовали и через пять месяцев навесили «пятилетку» строгого режима.

У меня было таких мистических снов около десяти. Это назвать случайностью нельзя. Точно так же, как и все то, что с нами происходит в так называемой жизни. Случай ли Гиви с кроссовками или Марат, благодаря которому моя жизнь кардинальным образом изменилась? Случайностей не бывает, все предопределено. Изменить нельзя.

Нет желания с кем-то разговаривать, постоянно думая о детях, особенно о младшем, от которого меня оторвали, когда ему было два месяца. С кем и о чем разговаривать?

Марат мне время от времени говорил: «Что ты такой нелюдимый?» Я даже не знал, что ему ответить. Я в упор никого не видел. За прошедшие годы у меня здесь было всего три стычки.

Одна в столовой на промзоне завершилась сразу с обеих сторон: он ударил – я долбанул в ответ. Все пацаны закричали, и мы прекратили. Другая – в бараке из-за табуретки перед телевизором – тоже была отрегулирована. А третья была прошедшим летом.

Барак был на ремонте, и жили мы в палатках здесь же, в локальной зоне. Когда ремонт закончился, все кровати вытащили на улицу для покраски. Они все стояли недалеко одна от другой. Я нашел квадратные деревянные кубики, приспособил их к ножкам, чтобы кисть не марать при покраске о землю.

Пошел за краской и кистью, прихожу: нет моих кубиков. «Нормально», – подумал я, стал оглядываться. Присмотрелся: вот они – под другой кроватью, через одну. «Ладно, – думаю, – не проблема. Позже покрашу». Подошел к этому фраеру.

– Слышь, земляк, когда закончишь, на место верни.

– Да пошел ты! – услышал я в ответ.

Смотрю на его толстую, наглую морду: натуральный уличный хулиган, вижу впервые.

Ну, барак большой, больше ста человек, и немудрено, если учесть, что половина мне в любом случае незнакома внешне. Я повторил еще раз, не поленился.

Слышу в ответ:

– Ты, чмо, сейчас в лоб дам – голова отвалится.

Так, стою, молчу и рассуждаю. Чувствую: внутри спичка зажглась, пока не подожгла фитиль. Здесь люди вокруг, у ДПНК будут наперегонки через пару минут. Даже без замаха не успею и получу пятнадцать суток. В голове моей как будто дети спрашивают папу: «А ты, случаем, не трус?..»

Рядом с локальной зоной с предприятия свезли кузова для завода ЧМЗАП. На промзоне места уже не хватало, вот их и приперли в жилую зону.

Их наставили по четыре штуки в высоту, и между ними просто несколько маленьких рингов образовалось. Пошел я в его сторону да и думаю: «Только не сильно, а то не только пятнадцать, а может, и ПКТ схлопочешь, ну или раскрутят, как знать».

– Слышишь, – говорю ему, – пойдем?

– Куда? – спросил он.

– Да вот к кузовам, поговорим.

– Тебе что нужно? – жутким рыком произнес он.

– Да ладно, хрен с ним, пойдем, дай в лоб, может, и правда голова отвалится, – спокойно, с улыбкой сказал я.

– Так побежишь же ты к ДПНК сразу, сдашь, – с наглой физиономией проговорил он.

– Да нет, – сказал я, – не убьешь ведь.

Подошли к калитке, я попросил вахтера:

– Пойдем покурим?

– Только недолго и недалеко, – предупредил он.

– Да нет, в кузовах, – сказал я.

Мы вышли, зашли между кузовов и стали напротив друг друга. Он с такой же наглой мордой смотрит на меня и бьет мне между ног своим сапогом – я повернулся боком. Он даже брюки не задел.

– Ну что ты, чмо? – сказал он.

Мне было страшно, только не до потери сознания. «Ладно, – думаю, – Бог не выдаст».

Я тихонечко – два прямых и также не сильно слева в челюсть. Упал он сразу. Сознание не потерял, чуть-чуть дергался. Ну, думаю, приехали. Стал его тормошить. Несильно, тоже по щекам – очухался.

– Это ты по-козьи поступил, – произнес он, лежа на боку.

Я его поднял: он весь в пыли, пришлось отряхнуть.

– Слушай, ты, мешок с говном, – сказал я. – Помни сам и скажи, с кем ты там кентуешься. Не трогайте меня. Не подходите. Вы все для меня никакого интереса не представляете. Понял?

Он молчал и смотрел в землю.

– Пошли.

Я пошел впереди, он – за мной. Зашли в палатку, я ему еще раз напомнил про мои деревяшки под кровать: «Покрасишь – оставь на моей койке». И пошел в свою палатку.

Залез рукой в тумбочку, хотел достать конфету. А в палатку зашел Рудик, с которым мы чуть не схлестнулись из-за табурета. Сел напротив и молчит. Странно.

– Привет, Рудик, что хотел?

Он внимательно посмотрел на меня, потом на стенку палатки, сказал:

– Ах! – Махнул рукой и вышел.

Вечером я узнал, что он ел вместе с этим типом.

Рудик, в общем, был нормальным пацаном.

Но тюрьма… Здесь без шкурного, явного или скрытого, интереса ничего не происходит между людьми. Поэтому я был всегда один.

Через несколько дней он подошел и говорит:

– Петруха, мало ты этому козлу врезал тогда. Он пришел убитый и говорит: «Ничего не помню, очнулся на земле, лежу, ну и так далее».

– Что ты на него так осерчал? – спросил я.

– Да, козел, повязку нацепил.

– Да нормальный у тебя кент, – я улыбнулся.

– Да хорош, все, пнул я его.

– Ладно, Рудик, не переживай, – сказал я, – всякое бывает.

Это был первый и последний раз в этой зоне, когда пришлось все-таки объяснять человеку, что грубить и ругаться неприлично, где бы ты ни находился. Правда, Марат не одобрил тогда это действие.

– Ты что, не понимаешь? А если ты бы ему челюсть сломал, тогда что? – жестко сказал он. – Получил бы в довесок еще пару лет.

Да я и сам это прекрасно понимаю, но по-другому не мог.

Где-то с полугода назад я нашел нового адвоката.

Она из нашего города. Профессор, доктор права. Я написал жене, чтобы она нашла ее и договорилась о посещении меня для разговора. Она пришла месяца через три.

Адвокаты не очень охотно ходят к таким заключенным, которые отсидели половину срока. Жена заплатила ей нормальные деньги, и она все-таки пришла.

Поговорила со мной не больше часа и пообещала съездить в Свердловск и поговорить с судьей, чтобы истребовать дело в Москву для пересмотра. Я, само собой разумеется, ни на что не надеялся, но хотелось еще раз убедиться, что справедливости не существует. Это своего рода психо-мазохизм. Вчера майор подошел и передал записку от жены, где она писала, что «Людмила Александровна съездила и будет у тебя, ей нужно с тобой о чем-то важном поговорить».

«Что такого она может мне сообщить, если уже четвертый год давно разменял?» – подумал я.

Дня через два на промзону прибежал Шнырь из штаба, говорит:

– Пошли, к тебе адвокат приехала.

Она сидела в кабинете замполита.

– Не буду вам мешать, – сказал замполит и вышел, закрыв за собой дверь.

Мы пересели за маленький стол, стоящий у окна.

Она внимательно смотрела на меня и ничего не говорила.

– Что случилось? – спросил я. – Супруга мне сообщила: Вы что-то хотите мне сказать важное?

– Петя, ты только не расстраивайся, – она помолчала и спросила: – Ты помнишь, когда судья ушла на вынесение приговора?

– Ее долго не было. Ее не было два часа, – ответил я.

– Да, но дело в том, что она вынесла тебе оправдательный приговор, а против тех так называемых потерпевших вынесла постановление о возбуждении уголовного дела по статьям «заведомо ложный донос» и такое же обвинение.

Но дело было необычное, а она судья молодая и решила посоветоваться с облсудом. За ней прислали машину, что уже является грубейшим нарушением, и отвезли в облсуд.

Те тоже подтвердили, что ты не виновен, но сказали, что ты писал много жалоб и в Москву, и в Свердловск, и Ельцину, и если тебя отпустить и ты не успокоишься, то у них у всех будут большие проблемы. «Дай ему пять лет, – сказали они, – может, там амнистия будет или на „химию“ уйдет».

«Да, вот еще один сон подтвердился», – сразу же пронеслось у меня в голове.

Камера в Свердловский тюрьме была небольшая, было в ней человек сорок, я находился там шесть месяцев.

На соседних нарах спал свердловчанин, карманник, как он говорил, Володя. Нормальный вроде парень, немного смахивал на наседку, но мне как-то было безразлично.

На суд меня выдернули 25 сентября 1980-го года. Там были мама, брат младший, жена с сыном. В этот день суд не закончился. Завершение перенесли на следующий день. Ночью я вижу сон, ближе по времени к подъему.

Камера, в которой я нахожусь, – копия: все те же пацаны и мужики, Володя рядом – все как наяву.

Открывается дверь, на пороге – коридорный, говорит:

– Чистобаев, собирайся, с вещами на свободу.

Я вскакиваю, скручиваю матрас, вся хата гудит, Володя хлопает меня по плечу:

– Ну вот, Петька, все и прояснилось. Ну давай, счастливо тебе.

Я скручиваю свой матрас, кладу его на левое плечо, поднимаю руку и говорю всем:

– Давайте, ребята, удачи вам.

И делаю шаг к двери левой ногой. И вдруг меня кто-то резко дергает за правую ногу. Я смотрю вниз и вижу петлю из проволоки диаметром пять мм. И эта петля тихонько, медленно затягивается. Я закричал от ужаса, не понимая, что происходит.

Но, обернувшись, увидел, что проволока уходит в плотный туман, а оттуда кто-то тянет ее, петля медленно затягивается.

«Почему никто не помогает?» – подумал я.

Все люди находились в камере, но все они были застывшими в разных позах, как в страшном сне. Я посмотрел на мента. Он тоже стоял застывший у открытой двери, опершись спиной на широкий дверной косяк, а правой ногой – в косяк напротив, и в мою сторону не смотрел. Понимая, что мне не помогут, я сбросил с левого плеча матрас, сел на пол и хотел снять петлю, но оказалось, что я кирзовых сапогах: петля цепляется за каблук, который создает препятствие.

Я чувствовал явную физическую боль, казалось, что с пальцев отрываются ногти. С невероятным усилием я перетащил проволоку через препятствие и с глубоким, звучным выдохом освободил правую ногу. В камере все ожило, раздались голоса. От усталости я не мог встать с пола.

Коридорный смотрел на меня:

– Ну, ты долго сидеть будешь? Вставай, пошли.

Я встал, скрутил матрас, закинул его на левое плечо, перед выходом обернулся на тех, кто оставался, поднял руку и сказал:

– Удачи, братва!

Дверь за мной захлопнулась громко, и я проснулся. Рассказал сон Володе.