Криминальный роман. Рецепт бессмертия, зов бездны

РЕЦЕПТ БЕССМЕРТИЯ

фельетон в стиле чёрного юмора и сатиры.

Часть I. АНАМНЕЗ

Глава 1.

Н-ск спал. Точнее, спали те его жители, кто ещё не знал, что их здоровье – это не состояние организма, а валюта, курс которой устанавливается в пятницу вечером на закрытых заседаниях в кабинете главного трансплантолога-экстраординария.

Клинический храм здоровья «Асклепий-Н» возвышался над спящим городом, как готический собор, посвящённый науке с очень гибкой моралью. В его стерильных недрах, в операционной №1, царила тишина, нарушаемая только монотонным пиком аппаратов и лёгким, едва уловимым свистом скальпеля в руках Геронтия Филармоновича Ляписа-Трубецкого.

Его руки не просто резали. Они дирижировали. Дирижировали симфонией из плоти, сосудов и титановых клапанов. Пациент на столе, мужчина лет пятидесяти с лицом провинциального удачливого человека, был уже мёртв. Официально – с момента остановки сердца семь минут назад. Неофициально – с того момента, как его внесли в список «приоритетных доноров» для члена Облсовета, которому внезапно потребовалось новое, не отягощённое мыслями о пенсии, сердце.

– Ассистент Кривошеина, подайте кардиоплегический раствор номер три, – голос Ляписа был низким, бархатным, каким, наверное, должен быть голос у ангела, ведущего вас в лучший из миров. В худший, впрочем, тоже. – Не тот, что слева. Тот, что в холодильнике с маркировкой «Адонис». Он… эстетичнее.

Аврора Викторовна Кривошеина, двадцать восемь лет, идеалистка до мозга костей и лучший молодой хирург года по версии н-ского Минздрава (что в её нынешнем состоянии казалось ей чёрной иронией), машинально подала требуемую колбу. Её руки дрожали. Не от усталости. От осознания.

Она видела, как этот пациент, бизнесмен Геннадий Свиридов, поступил с жалобами на аритмию. Видела почти чистую кардиограмму. Видела, как Ляпис лично настоял на экстренной катетеризации. И вот теперь видела, как её наставник, её кумир, чьи лекции заставляли плакать от восторга, с хирургической грацией Ганнибала Лектера извлекает из ещё тёплого тела совершенно здоровое, мощное сердце и аккуратно помещает его в контейнер для транспортировки с гербом «Асклепия».

– Вы… Вы же сказали, необратимая ишемия, – вырвалось у Авроры шёпотом.

Ляпис-Трубецкой даже не повернул головы. Он наблюдал, как медсестра маркирует контейнер.

– Ишемия совести, дорогая Аврора Викторовна, – произнёс он задумчиво. – Страшнейшая болезнь. Пациент Свиридов страдал ею в хронической форме. Он, знаете ли, начал задавать вопросы по поводу муниципального контракта на освещение парка. В парке, где гуляет внучка нашего уважаемого члена Облсовета. Создавал избыточную когнитивную нагрузку на локальную власть. Мы облегчили его участь. И участь паркового освещения.

Он наконец взглянул на неё. Его глаза были цвета старого льда, спокойные и все понимающие.

Во–первых, это не больно – процитировал он первую заповедь врача. «Прежде всего – не навреди». Но скажите, коллега, вред чему мы рассматриваем? Телу, чья биологическая функция завершена? Или гармонии системы, в которой мы все – клетки? Я выбрал гармонию. Это и есть высший гуманизм.

Аврора чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле. Она хотела закричать, вырвать этот контейнер, позвать кого-то. Но кого? Дежурную медсестру, которая уже заносила в журнал «естественную смерть от острой сердечной недостаточности»? Санитаров, чьи бонусы зависели от скорости «очистки палат»?

– Протокол «Лазарь» завершён, – констатировал Ляпис, снимая перчатки. Его движения были изящны и полны странного удовлетворения. – Орган будет доставлен реципиенту в течение часа. Пациента – в патологоанатомическое отделение с маркировкой «COVID-19, осложнения». Удивительно живучий вирус, не находите? Он стал настоящей палочкой-выручалочкой для медицинской статистики.

Он подошёл к раковине и начал с невероятной тщательностью мыть руки, как Пилат.

– А теперь, дорогая Аврора, я предлагаю вам чашечку кофе. Вы выглядите… потрясённой естественным ходом вещей. Надо это исправить. Плюс, – он обернулся, и на его губах играла тонкая, почти отеческая улыбка, – нам нужно обсудить ваш перевод. Ваши навыки слишком ценны для рутинных дежурств. Я думаю над созданием специальной группы. Группы «особых поручений». Вам интересно?

Это был не вопрос. Это был тест. И предложение, от которого в Н-ске не отказывались. Отказ приравнивался к профессиональному самоубийству. Или к чему-то более буквальному.

Аврора, всё ещё не находя слов, кивнула. Механически. Её разум был в хаосе. Где-то в глубине, под слоями шока и ужаса, шевелилось жгучее, невыносимое любопытство. Любопытство хирурга, увидевшего совершенно новую, запретную анатомию власти.

– Отлично, – сказал Ляпис-Трубецкой. – Я рад, что мы понимаем друг друга. Это потенциальная болезнь – добавил он, направляясь к двери. – Болезнь – это власть. Запомните это, коллега. Это основа основ.

Когда дверь операционной закрылась за ним, Аврора осталась одна с телом Геннадия Свиридова, чьё собственное сердце в это время уже мчалось в машине с затемнёнными стёклами к новой, более важной жизни. Тишину снова нарушал только писк отключённых мониторов. Он звучал как эхо. Как последний сигнал бедствия, который никто не услышал.

Кроме неё. Она подошла к столу и накрыла лицо покойного простынёй. Рука её при этом наткнулась на что-то в кармане халата. Она машинально сунула руку внутрь и вытащила сложенный в несколько раз листок – копию той самой накладной на контейнер. В графе «Реципиент» стояла не фамилия, а код: «ОС-17. Пакет "Золотой"».

Внизу, уже иным, размашистым почерком, было приписано: «Счёт выставить на счёт фонда "Здоровье Нации". Премиальный коэффициент – 1.7. Л.-Т.».

Аврора сжала бумажку в кулаке. Холодный ужас начал медленно отступать, уступая место другому чувству – леденящему, ясному, опасному. Чувству охотника, впервые учуявшего след настоящего зверя.

Она не знала ещё, что эта бумажка – не улика. Это был билет. Билет в самую суть Н-ска. В его анамнез. И первым симптомом в этой истории была она сама – её внезапно проснувшаяся, неукротимая потребность поставить правильный диагноз.

Глава 2.

Кабинет директора-распорядителя «Асклепия-Н» Кирилла Стояновича Баландина походил не на рабочее место врача, а на кокон успешного менеджера средней руки, выросшего на дрожжах государственных тендеров. Всё было дорого, безвкусно и кричало о статусе: массивный стол из карельской берёзы (подарок от «благодарного коллектива» лесопилки, чей владелец избежал ампутации гангренозной ноги), кожаные кресла, жутковатая картина с оленем у озера (художник, сын начальника облздрава) и, как венец творения, аквариум с пираньями. Баландин любил говорить, что они напоминают ему о естественном отборе.

Сейчас он не смотрел на рыб. Он смотрел на экран, где в фирменной программе «Асклеп-Финанс» только что появилась новая запись.

Операция: Лазарь-17

Донор: Свиридов Г.П. (ID: 455-87)

Реципиент: ОС-17 (Пакет «Золотой»)

Изъятый актив: Сердце, 1 шт.

Стоимость актива для фонда: 12,500,000 руб.

Коэффициент Л.-Т.: 1.7

Итог к зачислению на счёт «Здоровье Нации»: 21,250,000 руб.

Премия операционной группе: 850,000 руб. (автоматическое распределение).

Баландин удовлетворённо хмыкнул и щёлкнул мышкой. На его личный, офшорный счёт ушёл скромный один процент от общей суммы – 212,500 рублей. «Страховой взнос за управленческие риски», – как он мысленно называл это. Риски, надо сказать, были специфические: риск, что какая-нибудь Аврора Кривошеина не выдержит и начнёт задавать вопросы. Риск, что донор окажется с родственником-журналистом. Риск, что пираньи в аквариуме объявят голодовку.

Дверь в кабинет открылась без стука. Вошёл Ляпис-Трубецкой, скинув на вешалку белый халат, под которым оказался безупречный трёх piece костюм из ткани, которая, казалось, шипела от собственной дороговизны.

– Кирилл Стоянович, я вижу, транзакция прошла, – заявил он, занимая одно из кресел без приглашения. – «ОС-17» уже на связи. Передаёт благодарность и интересующийся, не завалялась ли у нас ещё пара лёгких молодого донора, не обременённых никотиновой зависимостью. Для друга.

– Геронтий Филармонович, садись, дорогой, – Баландин налил в два хрустальных бокала коньяку, который здесь официально числился как «антисептик для наружного применения, элитный». – Лёгкие… Проблематично. Сезон простудный, качество страдает. А вот почка есть. От того самого таксиста, который возил митингующих. Чистая, как слеза младенца. И главное – идеологически выдержанная.

Ляпис принял бокал, покрутил его в длинных пальцах, вдыхая аромат.

– Истина в вине, – произнёс он. – В вине истина. А в нашем коньяке – баланс. Баланс сил, Кирилл Стоянович. Каждый изъятый орган – это не только спасённая жизнь VIP-персоны. Это – вклад в стабильность. Убрали проблемного бизнесмена – стабилизировали экономическую атмосферу. Предоставили орган чиновнику – укрепили вертикаль. Мы не врачи. Мы – экосистемные инженеры.

– Экосистема, однако, требует полива, – Баландин щёлкнул ещё раз, и на экране появилась сложная диаграмма. – «Фонд “Здоровье Нации”». Основные статьи расхода. Прокурорская доля – 15%. УМВД, полковник Фон-Блиц с командой – 20%. Облсуд – 10% (судья Гуковский, тот, что с почкой от донора-эколога, скромничает). Наши партнёры в Росздравнадзоре – 5%. Остальное – операционные расходы, премиальный фонд, мой… управленческий риск.

– И моё авторское вознаграждение, – мягко добавил Ляпис.

– Разумеется, твои полтора коэффициента священны, – Баландин сделал глоток. – Но есть нюанс. Кривошеина.

Ляпис поднял бровь.

– Что с ней?

– Она не слила в канализацию доказательства, как положено испуганной мышке. Она спрятала накладную. В свой личный шкафчик. Под стопку журналов «Хирургия».

Наступила пауза. Ляпис отпил коньяку, его лицо оставалось невозмутимым.

– Любопытство, – сказал он наконец. – Первый признак профессионального роста. Или профессиональной смерти. Смотря куда его направить.

– Направлять её некому, кроме тебя. Она на тебя смотрит, как мессия на бога, пока тот не начал творить чудеса за отдельную плату. Но если это любопытство выйдет за стены «Асклепия»…

– Оно не выйдет, – перебил Ляпис. Его голос приобрёл металлический оттенок. – Я её взял в «группу особых поручений». На следующей неделе – первое задание. «Пациент К-44». Активный блогер, копает тему нашего нового стадиона. Требуется пересадка роговицы сыну зам. мэра по строительству. Блогер как раз подходит по всем параметрам. Аврора будет ассистировать.

Баландин присвистнул.

– Жестокий тест, Геронтий. С первого раза – на живом, так сказать, материале. Может, сломается?

– Если сломается – станет идеальной соучастницей. Сломанных проще держать в узде. Если выдержит… – Ляпис улыбнулся своей ледяной улыбкой. – Тогда у нас появится по-настоящему ценный кадр. С чистыми руками и грязной совестью. Идеальное сочетание.

– А если побежит с криками?

– Тогда, Кирилл Стоянович, – Ляпис поставил пустой бокал на стол с тихим, но чётким стуком, – она станет отличным кандидатом в доноры. Молодая, здоровая, не обременённая семейными узами. Её сердце, я уверен, кому-нибудь очень пригодится.  Человек человеку волк. А врач… врач человеку – поставщик запчастей.

Он встал, поправил манжет.

– Займись, пожалуйста, блогером. Оформи его к нам с острой болью в животе. Аппендицит, что ли. Классика. Я позабочусь об Авроре. Она должна понять, что наша работа – это не выбор между добром и злом. Это выбор между эффективностью и хаосом. А хаос, Кирилл Стоянович, плохо сказывается на оборотах.

Ляпис вышел, оставив Баландина наедине с диаграммами и пираньями. Директор-распорядитель ещё раз взглянул на экран, на строку «Пациент К-44». Рядом уже мигала кнопка «Сформировать счёт». Предварительная сумма – 8 миллионов за роговицу. Плюс премиальный коэффициент.

Он щёлкнул по кнопке «Подтвердить». Система выдала запрос: «Указать причину срочности операции? (Для внутреннего аудита)».

Баландин, не задумываясь, вбил: «Медицинские показания. Профилактика информационного сепсиса у реципиента».

Запрос был одобрен. Машина работала безупречно.

А внизу, в своём кабинетике, Аврора Кривошеина, не в силах уснуть, раз десять перечитала ту самую накладную. А потом открыла ноутбук и вбила в поиск: «Свиридов Геннадий Парфеньевич, Н-ск, смерть».

Первая же ссылка вела на новость недельной давности в местном паблике: «В Н-ске скончался известный бизнесмен. Причина – внезапная остановка сердца». В комментариях парочка знакомых выражала шок: «Ещё вчера грибы собирал, бодрый был!». Остальное – соболезнования и реклама ритуальных услуг.

Она закрыла ноутбук и уставилась в темноту. В ушах стоял бархатный голос Ляписа:  Болезнь – это власть.

Она начинала понимать, что это значит. И это понимание было страшнее любого увиденного в операционной.

Глава 3. Синдром острого зрения

Пациент К-44, он же Артём Валерьевич Клыков, тридцати трёх лет от роду, автор телеграм-канала «Н-ск без ретуши» (аудитория: 15 734 подписчика), лежал на каталке в предоперационной и пытался шутить. Его колотило от предоперационного страха, но блогерская привычка вещать в камеру не оставляла его.

– Ну что, доктор, – обратился он к подошедшему Ляпису, – аппендицит в двадцать первом веке – это как кассетный плеер. Антиквариат. Может, запилите мне удаление аппендикса в прямом эфире? Для хайпа. Или там, гнойничок какой вырежете покрупнее…

Ляпис-Трубецкой поправил стерильную шапочку, его глаза за маской были вежливо-бесстрастны.

– Артём Валерьевич, поверьте, любой воспалительный процесс – это серьёзно. Особенно в брюшной полости. Мы проведём лапароскопию, всё будет минимально травматично. Вы даже шрама заметного не получите.

– Главное – голосовые связки не задеть, – пошутил Клыков. – Мне ими работать.

– Не беспокойтесь, – голос Ляписа был успокаивающим, как сироп от кашля. – Пока больной дышит, говорят, есть надежда. А вы уж точно будете дышать. И… видеть мир в новых красках.

Аврора, стоявшая чуть поодаль и готовившая инструменты, почувствовала, как у неё похолодели руки. «Видеть в новых красках». Это была его фигура речи. Реципиент – сын зам. мэра – после ДТП ждал донорской роговицы уже полгода. А тут такой удачный «донор» сам приехал с «аппендицитом».

– Доктор Кривошеина, вы с нами? – Ляпис обернулся к ней. Его взгляд, казалось, просвечивал её насквозь, видя и спрятанную накладную, и ночные поиски в интернете, и комок страха в горле. – Сегодня вы будете отвечать за мониторинг. И за подготовку… биоматериала к возможной утилизации. Стандартный протокол.

«Биоматериал». Так он назвал глаза живого человека.

– Я… готова, Геронтий Филармонович, – выдавила она.

Операционная загудела. Зашипел наркозный аппарат. Артём Клыков перестал шутить, его взгляд стал стеклянным, а потом и вовсе потух. Анестезиолог кивнул: «Пациент спит».

Ляпис работал быстро, почти не глядя на руки. Разрезы для лапароскопии были сделаны с ювелирной точностью. На экране монитора возникало изображение вполне здорового, ничем не примечательного аппендикса.

– Видите, Аврора Викторовна? – тихо произнёс Ляпис, будто вёл учебную лекцию. – Классический пример. Орган в норме. Но клиническая картина, описанная коллегами из приёмного покоя, была яркой. Ошибка диагностики. Случается. Однако раз уж мы здесь…

Он сделал ещё несколько манипуляций, имитируя поиск «скрытого абсцесса». Аврора понимала – он тянет время. Ждёт момента, когда можно будет констатировать «непредвиденные осложнения» и начать основной протокол.

– Скальпель номер три, – попросил он её, не отрываясь от экрана.

Аврора взяла инструмент. Рука не дрожала. Она была холодна, как сталь в её пальцах. Она протянула скальпель Ляпису.

И в этот момент её взгляд упал на лицо Артёма Клыкова. На его закрытые веки. Он писал о коррупции на стройке стадиона. О снесённых детских площадках. О странных смертях оппонентов зам. мэра. Он был помехой. Всего лишь помехой, которую нужно было «санировать». Как воспалённый аппендикс.

– пронеслось в её голове. Прежде всего – не навреди.

Ляпис взял у неё скальпель. Его движение было точным и решительным. Но не в сторону живота. Он перевёл инструмент… и сделал едва заметный надрез на трубке, идущей от дыхательного аппарата. Почти неслышное шипение смешалось с гулом приборов.

– Доктор Ляпис! – вырвалось у анестезиолога. – Давление падает! Сатурация резко снижается!

– Неожиданная реакция на анестетик, – спокойно констатировал Ляпис, откладывая скальпель. – Аллергический шок. Протокол реанимации. Аврора Викторовна, адреналин. Быстро.

Это был спектакль. И её сделали соучастницей. От её действий теперь зависело, умрёт ли этот человек «естественной» смертью от «аллергии», или… Или что?

Она застыла, глядя на стремительно ухудшающиеся показатели на мониторах. Ляпис смотрел на неё. Не на пациента – на неё. Его взгляд был вопросительным. И предопределяющим.

Время растянулось. Звуки стали приглушёнными. Она видела, как медсестра уже достаёт из шкафчика набор для забора роговицы. Всё подготовлено. Система ждала своего.

Аврора глубоко вдохнула. Запах стерильности, крови и лжи ударил в ноздри.

– Геронтий Филармонович, – её собственный голос прозвучал чуждо, но твёрдо. – Я…, Я вижу признаки воздушной эмболии. Посмотрите на ЭКГ. Характерный рисунок. Это не аллергия. Это неисправность аппарата ИВЛ.

Она сделала шаг вперёд, перекрывая доступ медсестре к пациенту, и указала на монитор, где ничего характерного не было, но где можно было увидеть всё что угодно, если очень захотеть.

Ляпис медленно перевёл взгляд с неё на экран. В его глазах промелькнуло нечто – удивление? Раздражение? Или… уважение?

– Действительно… – протянул он. – Присмотритесь. Коллеги? – Он обвёл взглядом операционную бригаду. Те засуетились, перепроверяя аппаратуру. Фокус сместился с «аллергии» на «техническую неполадку». Это была другая статья отчётности. Менее выгодная, но и менее подозрительная.

– Устраните неисправность, – приказал Ляпис, и в его голосе впервые за вечер прозвучала лёгкая, ледяная усталость. – Реанимируйте пациента. Операцию прекращаем. Аппендикс, судя по всему, здоров. Диагностическая ошибка приёмного покоя подтверждается.

Час спустя Артём Клыков, бледный, но живой, с удалённым – на всякий случай – здоровым аппендиксом, спал в реанимации под обычным наблюдением. Его роговицы остались при нём.

В своём кабинете Ляпис-Трубецкой снова пил коньяк с Баландиным. Тот был недоволен.

– Провал, Геронтий. И из-за чего? Из-за мокрой цыпочки, которая вдруг увидела «эмболию»?

– Не провал, – возразил Ляпис, задумчиво вращая бокал. – Диагностика. Она не сломалась, Кирилл Стоянович. Она увидела возможность и воспользовалась ею. Сохранила видимость этики, не сорвав при этом процесс. Она не кричала «убийца!». Она сказала «техническая неполадка». Это… изящно.

– Изящно? Мы потеряли восемь миллионов! Плюс репутацию у заммэра! Он же ждёт роговицу для сына!

– Роговицу найдём. У нас в морге лежит усопший алкоголик с кристально чистыми глазами. Подойдёт после соответствующей… обработки документов. А что касается Авроры… – Ляпис отпил. – Она сделала выбор. Не между добром и злом. Между глупым геройством и умным компромиссом. Она выбрала умный компромисс. Она в игре, Кирилл. Просто правила ей нужно объяснить подробнее. Мягче.

– И как ты это сделаешь?

– Я приглашу её на экскурсию, – улыбнулся Ляпис. – Покажу ей сердце нашей работы. Нашу… бухгалтерию.  Знание – сила. А знание, подкреплённое цифрами с множеством нулей, – сила непреодолимая. Она это поймёт.

Тем временем Аврора, сменив халат на обычную одежду, вышла из «Асклепия». Ночь была холодной. Она задыхалась. Она только что спасла жизнь. Или всего лишь отсрочила смерть? Она вступила в сговор, солгала о несуществующей эмболии, чтобы не стать соучастницей убийства. Где в этой системе координат располагалось «не навреди»?

Она достала телефон. В поиске мелькнуло имя: «Клыков Артём, блогер, Н-ск». Она стёрла его. Потом набрала другое: «Трансплантология, этика, закон о донорстве».

Она чувствовала, как её прежний мир – чёрно-белый, где врачи были героями, а болезни – врагами, – треснул и рассыпался. Теперь перед ней была серая, бесконечная пустота, где всё было товаром, даже совесть. И где её учитель был самым блестящим, самым опасным торговцем.

Она понимала теперь истинный смысл синдрома острого зрения. Видеть не только анатомию, но и схему. Не только болезнь, но и диагноз, поставленный системе. А диагноз, как говорил Ляпис, – это приговор.

Осталось понять, кто в этом городе Н-ске был палачом, а кто – приговорённым. И на чьей стороне она теперь, после своего первого «умного компромисса».

Глава 4.

Приглашение поступило неофициально. На её служебную почту пришло письмо от Ляписа-Трубецкого с темой «Повышение квалификации» и текстом: «Аврора Викторовна, завтра в 19:00, вход через морг. Будет интересно. Не опаздывайте. Л.-Т.».

Аврора провела день в нервной прострации. «Вход через морг». Это звучало как начало плохого триллера. Но было и цинично точным: всё, что происходило в «Асклепии», имело один корень и один конечный пункт.

Ровно в семь она стояла у чёрной, неприметной двери в подвальном этаже патологоанатомического отделения. Дверь открылась сама, как по мановению руки, и за ней возник фигура санитара Геннадия, человека с лицом выветренного камня и руками грузчика.

– Проходите, доктор. Ждут, – буркнул он и повёл её по длинному коридору, пахнущему формалином и тайной. Они миновали холодные камеры с рядами ниш, свернули за угол, и Геннадий приложил ладонь к неприметной панели на стене. Раздался мягкий щелчок, и часть стены отъехала, открывая лифт из нержавеющей стали.

– Это не по сан. эпидемиологии, – машинально заметила Аврора, входя в кабину.

– У нас тут много чего не по сан. эпидемиологии, – без тени улыбки ответил санитар. Лифт плавно поехал не вверх, а ещё глубже вниз.

Он остановился. Двери открылись в просторное помещение, напоминающее то ли высокотехнологичную лабораторию, то ли штаб-квартиру шпионов. В центре зала сиял гигантский сенсорный стол-экран, на котором в реальном времени плавали трёхмерные модели органов с подписями и ценниками. По стенам стояли криогенные шкафы с мониторами, показывавшими температуру и биометрические данные «единиц хранения». Здесь не было запаха смерти. Здесь пахло деньгами и абсолютной властью.

Кирилл Баландин в дорогом кардигане стоял у стола, водя пальцем по графику. Ляпис-Трубецкой, в своём безупречном костюме, наблюдал за ним, как режиссёр за актёром.

– А, наша протеже! – Баландин обернулся, и на его лице расплылась деловая улыбка. – Добро пожаловать в сердце «Асклепия», Аврора Викторовна. Или, как мы это называем, «Отдел логистики и управления биологическими активами». Звучит, правда?

Аврора не нашлась что ответить. Её взгляд прилип к экрану. Над одной из моделей почек светилась надпись: «Донор: Иванов М.С. (ID: 512-01). Причина списания: ОРВИ с осложнениями. Реципиент: Судья Гуковский А.П. Статус: Трансплантирована 14.02.2024. Коэффициент Л.-Т.: 1.5. Выручка: 9,750,000 руб.».

– Это… база данных, – прошептала она.

– Не просто база, – поправил Ляпис, подходя ближе. Его голос в этом стерильном подземелье звучал особенно гулко. – Это карта. Карта здоровья нашей элиты. Каждая иконка – это чья-то продленная жизнь. И чья-то… оптимизированная смерть. Мы здесь не хороним, Аврора. Мы перераспределяем. Как дирижёр перераспределяет партии между музыкантами для создания идеальной симфонии.

– Симфония стоит дорого, – добавил Баландин, тыкая в экран. Изображение сменилось на сложную финансовую сводку. Графики доходов взлетали к небесам. – Вот «Фонд “Здоровье Нации”». Основные бенефициары. Узнаёте? – Он увеличил часть графика. Фамилии и должности мелькали, как в сводке новостей: Фон-Блиц, Громогласная, Гуковский, замминистра, сын губернатора… – Они не просто наши клиенты. Они – акционеры. Их безопасность, их здоровье – это наша ключевая , как говорят бухгалтеры.

Аврора чувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Это было не признание. Это была демонстрация силы. Ей показывали механизм, чтобы она поняла: ты либо смазка в нём, либо примесь, которую удалят.