ПИТЕР. КРОВЬ И ПЫЛЬ

«ПИТЕР. КРОВЬ И ПЫЛЬ»

Пролог. Москва. 1703 год.

Дым от печей стоял над Москвой столбом, горьким и привычным, как хлеб из лебеды. Иван Горяинов, сжимая под мышкой папку с чертежами, пробирался сквозь толчею Китай-города. От него пахло бумагой, сажей и страхом. Вчера вернулся гонец из Прибалтики с пакетом на имя царя, а сегодня Ивана вызвали в Преображенский приказ. Не к добру.

В сенях пахло псиной и медвежьей шкурой. За столом, не поднимая головы, что-то писал дьяк.

– Горяинов? – буркнул он. – Живей. Его величеству угодно новую крепость строить. На реке-Неве. Только что взяли шведское болван-городок Ниеншанц. Место указано.

Иван почувствовал, как холодеют пальцы. Нева. Болота. Шведы рядом.

– Мне… чертежи готовить?

– Тебе – ехать. С первым обозом. Наблюдателем от Каменных дел. За народом смотреть, чтобы не разбежались. За лесом, за глиной, за камнем. И за десятниками, чтобы не очень воровали. – Дьяк усмехнулся, обнажив редкие зубы. – Царь Петр Алексеевич сам будет. Говорит, там парадиз русский будет. Рай.

Глава первая. Устье Невы. Май 1703 года.

Рай пах соленой водой, хвоей и гнилью. Обоз растянулся по песчаной косе, уткнувшейся в серое, неприветливое море. Слева – непроходимый лес, справа – топи, из которых чахлыми островками торчали кочки. Дождь шел не переставая.

Иван, кутаясь в промокший кафтан, стоял перед группой «работных людей». Они смотрели на него пустыми глазами. Это были беглые, бродяги, купленные по дешевке помещиками «души», присланные из дальних уездов. Смерть в их взгляде уже обжилась.

– Копать ров здесь, – Иван тыкал палкой в схему, прикрытую от дождя полой. – Глубина – две сажени. Глину – на вал.

Мужики молча взяли заступы. Их движения были медленны, как у сонных мух.

Вечером у костра Иван услышал разговор. Говорил коренастый мужик с рваным ухом – Алексей.

– Рай… Видали? Болотный рай. Здесь нам и костям нашим сгнить. Царь с немцами на море кататься, а мы – землю рыть. Отцы наши стрельцами были, Москву от смуты спасали, а мы…

– Тише ты, – прошипел сосед. – Услышат.

– Пусть слышат! – Алексей поднял голову, и его глаза в свете пламени встретились с Ивановыми. В них не было страха. Только вызов и старая, как мир, ненависть подневольного человека к начальству.

Иван отвёл взгляд, делая вид, что изучает чертеж. Но в ушах звенели слова: «Отцы наши стрельцами были…» Он вспомнил своего отца, тоже стрельца, умершего от пьяной тоски после роспуска полков. И этого Алексея, сына казненного бунтовщика. Они с двух сторон одной медали, которую безжалостно перечеканивала царская длань.

Глава вторая. 16 мая 1703 года.

Царь прибыл на яхте. Он возник из тумана, как призрак, высокий, стремительный, в простом мундире, забрызганном грязью. Не было времени на церемонии.

– Горяинов! Показывай место!

Петр тяжелой походкой прошелся по берегу Заячьего острова, втыкая в землю свою знаменитую трость.

– Здесь бастион. Тут – куртина. Рвы шире! Крепость должна шведов в море смотреть, а не на нас! – Его голос резал воздух, как пила. Он схватил у Ивана чертеж, что-то быстро набросал карандашом. – Понимаешь? Запор на горло шведскому льву!

Иван видел, как под взглядом царя оживали, бежали, падали от страха люди. Сам он застыл, охваченный странным чувством. Страх смешивался с восторгом. Этот гигант думал не о болоте и не о грязи. Он видел гранитные стены, бастионы, флот на рейде, город, которого еще не было. Он видел будущее. И это будущее было настолько огромным, что затмевало цену, которую за него платили сегодня.

А в это время Алексей, согнувшись под тяжестью соснового бревна, шептал сквозь стиснутые зубы, глядя в спину царя:

– Построишь… Мы тебе, антихрист, еще помолимся. Костями твой парадиз удобрим.

Алексей, впечатленный действиями царя во время бедствия делает выбор: не уходить с раскольниками дальше, а остаться и стать одним из первых лоцманов Невской флотилии – его знание рек и характера становится нужно новой России. Иван понимает, что строит не просто город, а новую судьбу для страны, частью которой стал и он, и его непримиримый враг. Их личная вражда не закончена, но отложена перед лицом общего дела.

1709 год. Весть о Полтавской победе. В ещё невзрачном, но уже живом Петербурге гремит салют. Иван стоит на набережной, рядом с ним – Алексей, теперь уже в мундире моряка. Они не говорят, глядя на корабли. Они оба – плоть от плоти этой новой, жестокой, рождающейся в муках России.

Глава третья. Лето 1703 года. Заячий остров.

Глина. Её было повсюду. Она липла к сапогам, забивалась под ногти, стояла колом на ветру на просохшей одежде и текла жидкой серой кашей под дождем. Ров для фундамента первого бастиона, нареченного Государевым, постоянно осыпался и заполнялся мутной водой.

Иван, стоя по колено в ледяной жиже, кричал на десятника, толстого, как боров, мужика по прозвищу Свист:

– Я велел ставить крепи! Где крепи? Стена поползет!

– Да из чего ставить-то, барин? – развел руками Свист. – Лес-то сырой, далеконько. А люди падают. Цинга.

«Цинга». Это слово висело над лагерем тяжелее тумана. Десны кровили, зубы шатались, и сильные мужики внезапно падали замертво с лопатой в руках. Иван видел, как Алексей Бражников, тот самый с вызовом во взгляде, тайком собирал в лесу хвою, заваривал её в котелке и поил своих земляков – тех, кто с ним из-под Москвы. Они держались крепче других.

Однажды вечером Петр, объезжая стройку, остановился у котлована. Его взгляд, острый, как шило, упал на Алексея, который один тащил бревно, с которого срывались двое других.

– Молодец! – рявкнул царь. – Сила не пропадает! Как звать?

Алексей опустил бревно, выпрямился. В его глазах мелькнула вспышка – не гордости, а скорее ярости, что его, сына стрельца, хвалит губитель стрельцов.

– Алексей, государь, – глухо ответил он.

– Вижу, народ у тебя в порядке. Будешь десятником. Двойную порцию хлеба.

И, не дожидаясь ответа, Петр уже повернулся к Ивану, тыча тростью в чертеж: «Горяинов! Почему земляной вал, а не фашинник? Шведы могут ядром разнести в пыль! Переделывать!»

Алексей стоял, сжимая кулаки. Двойная порция хлеба. Царская милость. Это был капкан. Он становился своим для начальства, предателем для своих. Но хлеб… хлеб спасал жизни. Он кивнул, не глядя в глаза товарищам. С этого дня раскол прошел не только между властью и народом, но и внутри самого народа.

Глава четвертая. Осень 1703-го.

Петербург рождался не только в трудах, но и в диком, натужном веселье. На ещё недостроенном дворе Меншикова (уже «светлейшего», хотя княжества не было) собрался шумный пир. Царь, затянутый в немецкий кафтан, требовал «интернациональности». Иван, по приказу свыше, должен был сопровождать свою сестру Анну, выданную замуж за голландского инженера ван дер Флита.

Анна, в платье с тугой талией и открытыми плечами, чувствовала себя чучелом. Её муж, добродушный увалень, увлеченно объяснял Меньшикову преимущества свайного фундамента в болоте. А она ловила на себе взгляды – любопытные, хищные, пренебрежительные. «Немка», – шептались боярские жены, ещё не сбрившие брови.

Внезапно дверь распахнулась. Во главе процессии, ряженной в священнические ризы, но с кубками в руках, ввалился Петр. Это был его «Всепьянейший собор» – пародия на церковные обряды, страшная и нелепая. «Князь-папа» Зотов, старый учитель Петра, горланил похабную песню.

Иван увидел, как побледнела Анна. Он сам готов был провалиться сквозь землю. Но тут взгляд царя упал на Ван дер Флита.

– Инженер! Иди сюда! Пей за здравие нового парадиза!

Голландец, улыбаясь, подошел и выпил. Петр, уже изрядно пьяный, обнял его.

– Вот они, новые люди России! Ум без спеси! – Он повернулся к русским гостям, и его лицо исказила гримаса гнева. – А вы… бороды свои драгоценные бережете! Умы не растите! В хоромах тлеть хотите! Здесь город будет – лучше Византии! Поняли?!

В этот момент Иван понял страшную вещь: Петр ломает не только устои, но и сами души. Веселье здесь было такой же принудительной повинностью, как и рытье рвов. Чтобы построить новое, он сначала должен был до основания разрушить старое, даже если это старое – человеческое достоинство.

Глава пятая. Зима 1703–1704.

Зима сковала болота, сделав их проходимыми, но принеся новый бич – холод. Строительство крепости не прекращалось. Алексей, теперь десятник, метался между долгом и совестью. Ему приходилось гнать людей на мороз, и он сам работал впереди всех, молча, яростно. Его авторитет рос, но росла и отчужденность. «Царев угодник», – звали его за спиной.

Однажды ночью к нему в землянку пришел молодой парень Федька.

– Алеша, бежать хотим. За Нарву. Там, слышь, свои, в лесах… Староверы. Живут по-божески, не как здесь.

– Поймают – запорют насмерть, – мрачно ответил Алексей, но сердце его екнуло. Свои. По-божески.

– А здесь помрем. От цинги да палок. Помоги, Алеша. Ты дороги знаешь, караулы.

Алексей долго смотрел в огонь. Вспоминал отца. Вспоминал царя, который назвал его «молодцом». Вспоминал хлюпающую глину и пустые глаза умирающих.

– Ладно, – хрипло сказал он. – Через три дня, в полнолуние. Но если попадетесь – я вас не знаю.

Побег организовал, но уйти сам не смог. Его удерживала не только двойная порция хлеба, а странное, новое чувство – ответственность. За тех, кто остался. За этот проклятый ров, который должен защитить… защитить от кого? От шведов? Или от прошлого, которое тянуло, как трясина?

Тем временем Иван получил от Меншикова приказ: срочно составить смету на постройку «парадных палат» на Городовом (Берёзовом) острове, будущей Петроградской стороне. Светлейший, уже видя себя князем этой земли, хотел дворец.

– Камень нужен, Иван, – говорил Меншиков, попивая венгерское. – Много камня. Указ будет: со всякой подводы, въезжающей в город, брать по камню. И с судов тоже. А рабочих… с севера свези. Из монастырей. Там народ крепкий.

Иван кивал, делая пометки. Он уже научился не думать о цене. Он думал о пропорциях, о фасаде, о том, как поставить здание на зыбкой почве. Так легче было спать по ночам.

Глава шестая. Лето 1704-го.

Ветер с Финского залива иногда приносил отдаленный гул – это гремели пушки под Нарвой. Война была не абстрактным понятием, а звуком и поставками. В Петербург потянулись обозы с ранеными и толпы пленных шведов – суровых, голубоглазых мужчин в изодранных мундирах.

Одного из них, молодого офицера по имени Магнус Грипеншерна, определили к Ивану в помощь как чертёжника. Магнус говорил по-немецки, и Иван, кое-как объясняясь с ним, узнал удивительные вещи: швед считал эти земли своими, называл Неву «Ню» и с тоской смотрел на запад. Он был не враг, а такой же заложник обстоятельств.

– Ваш царь – дикарь, – как-то сказал Магнус, указывая на землянки. – Он строит на костях. Так не строят.

– Ваш король отдал бы эти земли? – резко спросил Иван.

– Нет. Но я бы построил здесь крепость иначе. По науке.

И, к удивлению Ивана, пленный швед стал делать свои расчеты, доказывая, как можно укрепить бастион с меньшими затратами. Враг оказался союзником в главном – в деле. Это озарение было как удар.

Анна, навещая брата, принесла еды и чистых бинтов. Увидев раненого шведа, она без слов принялась перевязывать его воспаленную руку. Магнус смотрел на нее с немым изумлением. В этом жесте не было политики, была просто человечность. Так, через войну, плен и взаимную помощь, рождалось странное сообщество строителей Петербурга – русские, немцы, голландцы, шведы.

Но в лесах близ строек уже гуляли другие шведы – диверсионные отряды, и партизаны-староверы. Беглые, которых вывел Алексей, прибились к одному такому отряду. Федька, ставший ярым противником «антихристового града», уговаривал Алексея, когда тот тайком пробирался в лес для меновой торговли (он менял казенный хлеб на целебные травы у староверов).

– Брат Алексеи! Да присоединяйся! Будем жечь эти верфи, гнать немцев! Здесь Святая Русь кончается!

Алексей качал головой. Он видел, как растет крепость. Видел, как пленные шведы работают рядом с русскими. Его ненависть теряла четкость очертаний. Враг был везде и нигде.

– Я не могу, – говорил он. – Там мои люди. Бросить их – всё-равно, что убить.

Глава седьмая. Осень 1704-го.

Царь приказал прорубить в лесу на Берёзовом острове просеку – будущую Большую Дворянскую улицу (Петроградская сторона). Иван руководил разметкой. Это была уже не крепость, а город. В его голове складывалась картина: здесь – дом адмирала, там – сад, тут – пристань.

К нему подошел запыхавшийся солдат.

– Господин Горяинов! Беда на кирпичных заводах! Бунт!

На заводах у речки Таракановки (ныне Карповка) стоял смрад и жар. Работные люди, доведенные до отчаяния непосильными нормами и побоями, разгромили контору и связали приказчика. Их вождем оказался все тот же Алексей. Но бунт был не против царя или города, а против конкретного вора-десяцкого, который удерживал у людей пайки.

Когда Иван прибыл с командой солдат, он увидел Алексея, который стоял перед толпой с окровавленным лицом, но спокойный.

– Мы не бунтуем, – сказал он, глядя поверх голов Ивану. – Мы справедливости просим. По указу государеву нам полагается. Этот гад (кивок на связанного приказчика) крал. И бил нас, как скотину.

– Порядок будет наведен, – скрипящим от волнения голосом сказал Иван. – Но разоружитесь. Сейчас.

Он боялся кровопролития. Но Алексей, не сводя с него тяжелого взгляда, первым бросил свою кирку на землю. За ним – остальные. Бунт был подавлен без выстрела. Приказчика отдали под суд. Алексея за подстрекательство – выпороли и бросили в яму на хлеб и воду.

В ту ночь Иван не спал. Он спас людей от пуль, но отправил своего главного работника на муки. Где здесь правда? В указе? В справедливости? В необходимости любой ценой давать кирпич для строек?

Глава восшая. 1705 год.

Новость пришла с юга: в Астрахани взбунтовались стрельцы и казаки. В Петербурге, этом символе новой России, наступило нервное затишье. Усилились доносы. Царь стал мрачнее тучи. Любой намек на недовольство карался жестоко.

Анна, в своем новом доме с видом на Неву, устроила вечер. Собрались иностранные инженеры, молодой священник Феофан Прокопович (уже тогда замеченный царем за острый ум), и несколько русских дворян, пытавшихся говорить по-французски. Обсуждали новости из Европы, успехи в печати книг.

Иван, присутствовавший там, чувствовал себя раздвоенным. С одной стороны – свет, разговоры, будущее. С другой – он знал, что в эту самую минуту Алексей Бражников гниет в яме, а по дорогам в Петербург тянутся новые партии «работных людей», пригнанных, как скот.

Магнус Грипеншерн, уже относительно свободно передвигавшийся, тихо сказал Ивану по-немецки:

– У вас, как в Риме. Строят форум, и рабы гибнут в каменоломнях. Но ваш царь – и цезарь, и главный архитектор, и первый раб одновременно. Он сложная загадка.

– Он – Россия, – неожиданно для себя ответил Иван. – Большая, жестокая, торопливая. И мы все внутри него.

Глава девятая. Наводнение. 1705 год.

Оно пришло внезапно. Западный ветер, «моряна», погнал воду из залива в Неву. Река вздулась, перевернула баржи с лесом, смыла первые землянки на берегу. Вода прибывала с чудовищной скоростью, заливая Заячий остров.

Началась паника. Люди карабкались на деревья, на недостроенные стены бастионов. Иван, пытаясь организовать спасение архивов чертежей, увидел, как бушующий поток подбирается к бревенчатому бараку, где содержались заключенные, в том числе и Алексей.

Не раздумывая, он бросился туда. Замок сорвало водой. Внутри, по грудь в ледяной воде, стояли люди, охваченные ужасом. Среди них – Алексей, который пытался высадить решетку окна.

– Сюда! – закричал Иван. – На стену крепости!

Они вместе, Иван и Алексей, вытаскивали ослабевших, поддерживали их, переправляя к более высокому Государеву бастиону. Вода хлестала, сбивая с ног. В этот момент не было ни подьячего, ни бунтовщика. Были два человека против стихии.

И тут сквозь шум ветра и грохот волн донесся другой звук – рёв трубы и крики гребцов. Из-за мыса вынырнул большой бот. На его корме, в непромокаемом плаще, стоял Пётр. Он лично руководил спасением, бросал в воду канаты, принимал на борт обезумевших от страха людей.

– Держись, черти! – орал он, и его голос, полный ярости и воли, казалось, мог остановить воду. – Мой город не утонет!

Алексей, цепляясь за борт бота, увидел царя в упор. Тот был мокрый, с растрепанными волосами, с лицом, искаженным усилием. Это не был образ с монеты или портрета. Это был человек, рискующий собой. В этот миг что-то в душе Алексея, долго копившееся, дрогнуло и рухнуло. Ненависть не исчезла, но она перестала быть всеобъемлющей. В ней появилась трещина, и в эту трещину пробился луч чего-то иного – уважения? Понимания, что этот титан так же беззащитен перед стихией, как и они все?

Иван, помогая втаскивать людей на бот, встретился взглядом с царем. Петр кивнул ему – коротко, по-деловому. Это был знак высшего признания. И в этот момент Иван понял, что уже никогда не сможет покинуть это проклятое и великое место. Его судьба навеки вписана в эти бушующие воды и глину.

Часть третья: ТВЕРДЫНЯ ИМПЕРИИ

Глава десятая. После потопа. 1706 год.

Наводнение отступило, оставив после себя страшные следы: смытые стройки, трупы утонувших животных, разрушенные запасы. Но дух, вопреки ожиданиям, не был сломлен. Напротив, катастрофа сплотила выживших. Спасенные царем люди работали с удвоенной, истовой энергией. В их глазах появилось новое выражение – не покорность скота, а решимость воинов, отстоявших свою землю у моря.

Алексей Бражников, после спасения, не был возвращен в яму. Царь, узнав о его роли в эвакуации узников, приказал: «Определить в лоцманы. Глаз острый, характер упрямый – для Невы годится». Так бывший бунтовщик и беглый стрелецкий сын стал Алексей Иванович Бражников, лоцман Адмиралтейского ведомства. Его знание местных вод, течений, мелей, добытое в попытках бегства, стало теперь службой Империи. Он проводил первые торговые суда и военные шнявы по рукавам дельты. Ненависть не ушла, но трансформировалась в суровую преданность делу. Он служил не Петру, а месту. Петербургу. Это была его крепость теперь.

Иван Горяинов получил повышение и первую в жизни награду – серебряный рубль с изображением царя. Но ценнее награды было доверие. Ему поручили надзор за восстановлением и расширением Адмиралтейской верфи. Теперь он целыми днями пропадал среди стогов мачт, запаха смолы и звона топоров. Здесь царил свой, особый мир. Работали каторжники, пленные шведы и вольные плотники из Поморья. Язык был общий – язык ремесла. Иван выучил десятки новых слов: «кильсон», «штевень», «ватервейс». Он чувствовал, как под его началом рождаются не просто корабли, а крылья для новой, морской России.

В доме Ван дер Флитов Анна родила сына. Назвали Петром, в честь царя-восприемника. Царь лично подарил младенцу серебряную чашу. Анна, глядя на спящего ребенка, ощущала странный покой. Её жизнь, насильно переломленная, пустила новые ростки. Она учила язык мужа, начала вести дом по-европейски, но по ночам тайком молилась перед старым медным складнем, привезенным из Москвы. Она стала живым мостом, и по этому мосту шел тонкий, но непрерывный обмен: голландская аккуратность и русская душевность, немецкая педантичность и московская хитрость.

Глава одиннадцатая. 1707-1708.

Над молодым городом снова нависла тень войны. Шведский король Карл XII, разгромив союзников Петра в Европе, повернул на восток. На Москву. В Петербурге знали: если падет старая столица, их город будет стерт с лица земли. Шведские диверсанты активизировались в окрестных лесах. Один из набегов пришелся на лесную заимку, где Иван организовывал заготовку корабельного леса.

Иван и Магнус Грипеншерн, как раз проверяли планы. Нападение было стремительным. Горстка русских солдат и работников засела в срубе склада. Снаружи, укрываясь за деревьями, шведские драгуны и несколько русских раскольников-пособников требовали сдаться. Среди нападавших Иван с ужасом узнал Федьку, того самого, кого когда-то вывел Алексей.

– Предатели! Немецкие холуи! – орал Федька. – Смерть антихристову гнезду!

Магнус, бледный, взял мушкет.

– Это мои соотечественники, но теперь они враги моей новой родины, – сказал он твердо. Его «новая родина» была здесь, среди сосен и недостроенных кораблей.

Бой был коротким и яростным. Подкрепление из крепости подоспело быстро. Диверсантов отбили. Федька был ранен и пленен. Когда его вели мимо, он плюнул в сторону Ивана и Магнуса.

– Иуды! Петр вам всем выколет глаза!

На допросе Федька, озлобленный и обреченный, выкрикивал проклятия. Но главное, что он сказал, заставило похолодеть Ивана: «Карл идет на Москву! Он раздавит вашего царя-колдуна! И я буду плясать на пепелище этого Питера!» Угроза стала осязаемой. Весь Петербург замер в тревожном ожидании.

Глава двенадцатая. 1709 год.

Лето выдалось душным. Новости приходили с большим опозданием, и каждая весть сеяла панику или надежду. «Шведы под Смоленском!», «Шведы повернули на Украину!». На верфях работали, стиснув зубы. Алексей Бражников на своем лоцманском боте проводил в Финский залив новые фрегаты, каждый раз всматриваясь в горизонт – не появятся ли паруса шведской эскадры.

Иван, по приказу Меншикова, руководил срочным возведением дополнительных укреплений Кронверка на северном берегу Невы. Светлейший, обычно беспечный, был мрачен и резок. Все понимали – решается судьба.

И вот, в начале июля, на взмыленной тройке в город ворвался курьер. Он не кричал, он выл от усталости и восторга: «ПОБЕДА!!! Под Полтавой! Шведская армия уничтожена! Король ранен, бежал!»

Тишина, наступившая после этого крика, была оглушительной. А потом город взорвался. Загрохотали пушки Петропавловской крепости – не тревожно, а торжественно, салютуя. Люди высыпали на улицы, обнимались, плакали, стреляли в воздух. Пленные шведы, включая Магнуса, стояли понурившись, но к ним никто не приставал – величие победы было выше мелочной злобы.

На набережной Невы, у Адмиралтейства, Иван стоял, глядя на салютующие вспышки над крепостью. К нему подошел Алексей. Они молча постояли рядом.

– Теперь он наш, – хрипло сказал Алексей, кивая в сторону города.

– Теперь он навсегда, – поправил Иван.

В эту ночь царь, ещё не вернувшийся с театра войны, прислал указ: «Праздновать всенародно и начать строительство Летнего сада для общественного гуляния». Город, бывший военной стройкой, получил право на красоту.

Глава тринадцатая. 1710-1712.

После Полтавы всё изменилось. Петербург перестал быть аванпостом. Он стал столицей. Из Москвы потянулись вельможи, купцы, целые ремесленные слободы. Началась новая, не менее жестокая, эпопея – принудительного переселения. Указы определяли, сколько дворянских семей и купцов какого ранга должны переехать и отстроить дома по «образцовым» проектам. Болота начали осушать, каналы рыть.

Иван Горяинов был переведен в Комиссию городских строений. Его задачей стало превращение хаотичной застройки в регулярный город. Он столкнулся с чудовищным сопротивлением материи и людей. Помещики отказывались тратиться, купцы хитрили, грунт не держал фундаменты. Он учился быть не только инженером, но и дипломатом, и полицмейстером.

Алексей Бражников, как лучший лоцман, был приставлен к первому большому иностранному кораблю, вошедшему в новый порт – английскому торговому судну. Капитан, выпивая с ним рому, хвалил: «Ваша река сложна, мистер Бражников, но вы провели нас безупречно. В Европе будут знать о вашем городе». Для Алексея это было странным признанием. Его знание, добытое в бегах и страданиях, теперь служило для того, чтобы «Европа знала».

Анна ван дер Флит открыла в своем доме нечто вроде пансиона для молодых русских дворян, желающих обучиться языкам и манерам. Её салон стал известен. Здесь спорили о политике, читали новые книги, переведенные по указу царя, слушали музыку. Здесь Иван впервые увидел будущую «госпожу императрицу» Екатерину Алексеевну – простую и веселую, покорившую сердце Петра. Она очаровала всех своей естественностью после чопорной московской знати.