Сборник рассказов кимберлитовая трубка. Невеста для призрака

СБОРНИК РАССКАЗОВ

КИМБЕРЛИТОВАЯ ТРУБКА

Дождь бил по палатке, как будто хотел стереть ее с лица земли. Не августовский, а какой-то ледяной, осенний, чужой. Сергей Петрович Горский, начальник Северо-Уральской комплексной геолого-разведочной экспедиции № 17, прислушивался не к шуму воды, а к тишине за стенкой брезента. Тишине в соседней палатке, где должны были храпеть после тяжелого перехода Савельев и Колесников.

Но они не храпели. Они не курили у выхода, не перешептывались. Их не было.

Сергей Петрович выскользнул наружу, не надевая дождевика. Фонарь выхватил из мрака пустую поляну, следы от колышков, аккуратно выдернутые, и уходящую в черноту тайги тропу. Не беспорядочные следы бегства, а… четкую цепочку. Как будто они спокойно собрались и ушли. Но куда? В эту ночь? В этот ливень?

На столе у потухшего костра лежал образец – кусок породы с вкраплениями незнакомого, тускло мерцающего даже без света минерала. Савельев нашел его днем в расщелине у подножия Мертвого Камня – скального останца, на который местные из последней встреченной деревни крестились и отводили глаза.

Горский поднял камень. Он был теплым. Не от руки, а изнутри, как живой. Или как рана на теле планеты.

«Первая смена», – прошептал он, глядя в темноту, откуда не доносилось ни звука. Семеро человек. Два месяца назад. Служба в МЧС развела руками: «Тайга, Сергей Петрович. Медведи, болота, дезориентация. Будем искать». Не нашли.

А теперь вот двое. Прямо из лагеря.

Он повернулся к большой палатке, где спали остальные. Спалаона. Фаина. Та, из-за глаз которой он, матерый волк полярных экспедиций, забыл, что такое сон. И вторая – холодная, расчетливая Лика, чей взгляд всегда скользил по Фаине, как нож по точильному камню.

Экспедиция только началась. Впереди – недели работы у подножия Мертвого Камня. И пятнадцать человек, двенадцать из которых – мужчины, уже смотрят друг на друга с немым вопросом и зарождающимся страхом.

Дождь смыл все следы. Все, кроме того чувства в подложечной впадине, которое говорило Горскому: это не конец. Это только начало. И следующая пустая палатка может оказаться любой.

ГЛАВА 1.

Солнце над хребтом Медвежьих Сопок было холодным и резким, как лезвие скальпеля. Оно освещало не живую тайгу, а некое подобие ландшафта: угрюмые ели, валежник, покрытый лишайником, словно седыми бородами, и серые скальные выходы. И над всем этим – зловещий, неестественно правильный конус Мертвого Камня.

Лагерь экспедиции, разбитый на небольшой, сравнительно сухой поляне у речушки, напоминал осажденную крепость. Палатки стояли тесным кругом, радиоантенна тянулась к безразличному небу, а у разборного стола в центре царила гнетущая тишина.

Сергей Петрович Горский, широкоплечий, с лицом, изрезанным морозами и ветрами, обвел взглядом оставшихся. Четырнадцать пар глаз. В них читалось не столько горе, сколько животный, первобытный страх. Страх перед невидимым.

– Протокол составлен, – его голос, обычно густой и уверенный, слегка хрипел. – Координаты переданы. Группа поиска вылетает из Верхнеуральска завтра на рассвете. До их прихода – никаких одиночных выходов за периметр лагеря. Работаем только группами не менее трех человек, с рациями. Ночью – дежурство, по двое. Оружие выдам ответственным.

– Оружие? – взметнулся голос молодого геофизика Артема. – Сергей Петрович, вы думаете, это… зверь?

– Я думаю, что мы ничего не думаем, – жестко оборвал его Горский. – Мы принимаем меры. Савельев и Колесников – опытные люди. Они не ушли бы просто так. Значит, была причина. Пока мы ее не знаем.

Взгляд его невольно скользнул к Фаине. Она сидела на пне, завернувшись в толстый свитер, но это не скрывало линий ее тела. Высокая, с роскошной медной косой, сейчас туго заплетенной, и глазами цвета лесного омута – глубокими и таящими в себе какую-то тихую, манящую грусть. Сейчас эти глаза были пристально устремлены на пламя походной горелки, над которой варилась каша. Она была минералогом, лучшим в институте по ксенолитам, но здесь, в глуши, волей судьбы стала еще и тем, кто кормил и лечил. Ее руки, умевшие под микроскопом находить тайны древней земли, сейчас чистили картошку уверенными, быстрыми движениями.

Рядом с ней, будто на контрасте, застыла Лика – Лика Свиридова, геохимик. Худощавая, с острыми, точеными чертами лица и короткой стрижкой пепельного цвета. Ее серые глаза, холодные и оценивающие, были прикованы не к костру, а к Горскому. В них читался не страх, а скорее… азарт. Интрига. Она ловила каждое его слово, каждый жест, и уголки ее губ чуть подрагивали, когда он смотрел на Фаину.

– Каша готова, – тихо сказала Фаина, и ее голос, низкий, бархатный, рассек напряженную тишину, как нож масло. – Идите, пока горячая. Дежурным отложу.

Люди потянулись к котелкам, движения их были скованными, механическими. Горский остался у стола, разбирая карты. К нему подошла Лика.

– Сергей, нужно поговорить, – ее голос был тихим, но без интимных ноток. Деловым. – Образцы, которые Савельев принес вчера. Я сделала предварительный анализ. Там есть… аномалии.

– Какие? – Горский не поднял головы.

– Состав не укладывается ни в одну известную схему для этого региона. Высокое содержание редкоземельных элементов, но не это главное. Есть изотопные соотношения, которых… не должно быть в природе. Вернее, они характерны для пород с экстремально глубоких уровней мантии. Или для метеоритов.

Теперь Горский посмотрел на нее. – Что предлагаешь?

– Прекратить работы у подножия Камня. Сместить район на пять километров к востоку. Там тоже есть перспективные выходы.

– Приказ из института – исследовать именно этот массив. Под ним, по данным аэромагнитной съемки, возможна кимберлитовая трубка. Алмазы, Лика.

– А может, что-то похуже алмазов, – прошептала она, и в ее глазах мелькнуло что-то, от чего Горскому стало не по себе.

Их разговор прервал громкий, натянутый смех у костра. Механик-водитель Гена, здоровенный детина, пытался разрядить обстановку похабным анекдотом. Фаина, разливающая кашу, лишь слабо улыбнулась. Но взгляд ее встретился с взглядом молодого топографа Максима – романтичного, вечно с блокнотом для эскизов парня, который с первого дня тайно и преданно за ней наблюдал. Он сидел в стороне, и в его глазах читалась не просто симпатия, а готовность вскочить и защитить ее от любой, даже не существующей еще угрозы.

Лика, заметив этот немой обмен, презрительно причмокнула губами.

– Наш юный художник уже назначил себя рыцарем при кухонной принцессе, – ядовито бросила она. – Полезет за ней в пасть к этому Камню, только пикни она.

– Хватит, Лика, – устало сказал Горский. – И без того нервы на пределе.

– А у тебя-то нервы в порядке? – она наклонилась к нему чуть ближе. – Или все мысли только о том, как бы уберечьее?

Он не ответил. Он снова посмотрел на Фаину. Она, закончив раздачу еды, подошла к импровизированному медпункту – ящику с красным крестом. Достала блокнот и что-то записала. Лицо ее было сосредоточено и печально. Горский знал, что она перевязывала Савельеву порезанную руку всего два дня назад. Перевязывала тщательно, с какой-то особой, бережной нежностью, которая сводила с ума. И теперь этого человека нет.

Ночь опустилась на тайгу быстро и бесповоротно, как тяжелая штора. Первую вахту заняли Гена-механик и Артем-геофизик. Они сидели у потухшего, но еще теплого костра, спиной к спине, с дробовиками на коленях. Фонари выхватывали лишь ближайшие стволы деревьев, за которыми начиналась непроглядная, густая тьма.

В палатке начальника горела керосиновая лампа. Горский изучал карту. Стук в брезент заставил его вздрогнуть.

– Кто?

– Я, Фаина. Можно?

Он впустил ее. Она внесла с собой запах дыма, хвои и чего-то простого, женского – мыла, может быть.

– Сергей Петрович, – она говорила тихо, чтобы не слышали в других палатках. – Я… перепроверила аптечку. Недостает двух шприцов-тюбиков с морфином. И одного скальпеля из хирургического набора.

Ледяная струя пробежала по спине Горского. – Ты уверена? Могла ошибиться при упаковке?

– Я сковала каждую единицу. Список есть. Их не было уже вчера вечером, но я подумала, что отложила… Сегодня проверила еще раз. Их нет.

Кто в экспедиции мог взять морфий и хирургический инструмент? И зачем?

– Никому ни слова, – приказал он. – Запри аптечку на ключ. Ключ храни у себя.

Она кивнула, ее глаза в свете лампы казались бездонными. – Сергей… Мне страшно. Не за себя. Но здесь что-то не так. Этот камень… он смотрит на нас. Я чувствую.

Он хотел было сделать шаг к ней, взять за руку, но в этот момент снаружи раздался резкий, отрывистый крик. Не человеческий, а звериный, полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. И сразу же – душераздирающий лай и визг Боя, лайки Горского, привязанной у его палатки.

Горский выхватил фонарь и дробовик и выскочил наружу. Фаина – за ним.

У костра метались Артем и Гена. Фонари их вырывали из тьмы безумные лица.

– Что случилось?! – рявкнул Горский.

– Бой! – закричал Артем, трясясь. – Бой сорвался с привязи и рванул туда! – Он показал в сторону тени от Мертвого Камня.

– И… и я видел! – Гена уставился на Горского глазами, полными белого ужаса. – В кустах… мелькнуло что-то большое. Не медведь… Двуногое. Но… не человек. Исчезло. Бой за ним!

Из палаток высыпали разбуженные люди. Поднялся шум, паника.

– Тишина! – заглушил всех Горский. – Гена, Артем – со мной. Остальные – в круг, спиной друг к другу, с оружием! Лика, Фаина – в моей палатке, ни шагу!

Он, не дожидаясь, рванул туда, куда умчалась собака. Луч фонаря прыгал по корням, по валежнику. И вдруг он наткнулся на привязь. Толстая нейлоновая стропа была не порвана. Она была… перерезана. Чисто, ровно, как скальпелем.

А в двадцати метрах дальше, на сырой хвое, лежал Бой. Вернее, то, что от него осталось. И Горский, видавший многое на своем веку, с трудом сдержал рвоту. Собака была не просто убита. Она была… вскрыта. Быстро, профессионально. И на месте, где должно было быть сердце, зияла пустота.

Но вокруг не было ни капли крови.

Горский поднял голову. Луч его фонаря уперся в черную, непроницаемую стену тайги. А где-то там, в ее сердце, высился Мертвый Камень. И Горскому показалось, что камень этот смотрит на него. И ждет.

ГЛАВА 2.

Труп Боя закопали на рассвете. Молча, быстро, под аккомпанемент однообразного, назойливого ветра, гудевшего в вершинах елей. Земля у подножия Мертвого Камня была каменистой, мерзлой; ломы звякали, отскакивая, и каждый звук отдавался в тишине, как выстрел. Фаина прочитала что-то шепотом, глядя в комья глины, падающие на свалявшуюся рыжую шерсть. Максим, бледный, с трясущимися руками, пытался ее поддержать, но она будто не замечала его.

Горский стоял поодаль, наблюдая за людьми. Он видел, как распадается команда. Техник-электронщик Вадим, нервный и суетливый, беспрестанно щелкал зажигалкой, не закуривая. Пожилой буровой мастер Сидорович, обычно невозмутимый, как скала, мрачно ковырял ломом землю, избегая смотреть в глаза остальным. Они уже не были единым организмом экспедиции. Они были кучкой испуганных особей, сбившихся в кучу, где каждый подозревал соседа.

После похорон Горский собрал всех у штабной палатки. Лицо его было высечено из гранита.

– Вот новые правила, – сказал он, не повышая голоса, но каждое слово падало, как камень. – Весь лагерь обносится сигнальной лентой на расстоянии пятидесяти метров. Никто не переступает ее в одиночку. Даже в туалет – парами, с рацией. Все рабочие маршруты утверждаю лично. Группа – минимум четыре человека. Один всегда смотрит назад. Оружие – у дежурных и у меня. Аптечка, склад с инструментом и питанием – под тремя замками. Ключи у меня, у Фаины и у Сидоровича. Ночью – тройное дежурство. Любое нарушение – и нарушитель будет сидеть на привязи у моей палатки. Понятно?

Молчание было красноречивее любого ответа.

– Мы не уйдем? – тихо спросил Артем. – Не дождемся поисковиков и не… свернемся?

– Приказ – работать, – жестко ответил Горский. – Мы не выполнили и трети программы. Институт ждет образцы, данные. Поисковики будут здесь через несколько часов. Они разберутся с… этим. А мы делаем свое дело.

Но он сам не верил в эти слова. Поисковики. Местные ребята из МЧС, которые ищут заблудившихся грибников. Что они смогут понять здесь, где пропажи происходят внутри оцепленного лагеря, где собаку вскрывают с хирургической точностью?

Рабочий день прошел в гнетущем, нервном полусне. Люди ходили по лагерю, сталкиваясь плечами, извиняясь глухими голосами. Фаина готовила обед, но ели мало, механически засовывая в себя пищу. Лика сидела в своей палатке-лаборатории, наглухо застегнутой, и что-то анализировала, упорно, фанатично. Горский видел, как Максим пытался заговорить с Фаиной у костра, как та отстранялась, вежливо, но холодно, и как взгляд молодого топографа темнел от обиды и ревности. Ревности к нему, Горскому. Это было смешно и опасно.

Самолета не было. К вечеру по рации, сквозь дикий вой помех, удалось поймать обрывок сообщения из Верхнеуральска: «…циклон, нулевая видимость… вылет переносится на завтра… держитесь…»

«Держитесь», – мысленно повторил Горский, глядя на темнеющее небо. Ирония была горькой, как полынь.

Ночь вползла в лагерь, словно живое, вязкое существо. Тройное дежурство заняли Сидорович, Гена и Вадим-электронщик. Они сидели у костра, который теперь горел не для тепла, а как маяк против тьмы. Вадим непрестанно бормотал что-то себе под нос, теребя антенну рации.

– Прекрати, – хрипло сказал Сидорович. – Нервы всем треплешь.

– Вы слышите? – вдруг замер Вадим, вытаращив глаза.

– Что?

– Тишину. Совсем тишину. Ни ветра, ни зверей… ни черта.

Они прислушались. Старик был прав. Таежная ночь, обычно полная скрипов, шорохов и отдаленных криков, затаилась. Была только абсолютная, давящая тишина, в которой собственное сердцебиение казалось громом.

И тогда из-за сигнальной ленты, из черноты, донеслось шипение. Не змеиное, а какое-то… механическое, прерывистое, словно лопались пузыри в густой грязи. И запах. Сладковатый, тошнотворный, как разлагающиеся фрукты, смешанные с озоном после грозы.

– К свету! Ближе к костру! – скомандовал Сидорович, вскидывая дробовик.

Гена, могучий и грубый, засмеялся, но смех его был истеричным. – Чего бояться? Приходи, тварь, я тебе…

Он сделал шаг за ленту, направляя фонарь в чащу.

Это было ошибкой.

Из темноты метнулось что-то длинное, гибкое, словно щупальце, но состоящее не из плоти, а из сплетенных корней, теней и чего-то влажно поблескивающего. Оно обвило ногу Гены, прежде чем он успел вскрикнуть. Раздался сухой, кошмарный хруст – ломалась большая берцовая кость. Гена рухнул с оглушительным воплем.

Сидорович выстрелил почти рефлекторно. Картечь со свистом врезалась в темноту, но не в цель – щупальце уже исчезло, утягивая за собой Гену, который отчаянно цеплялся руками за землю, оставляя в мерзлой почве борозды.

Вадим окаменел, затем завизжал и, бросив рацию, рванул бежать – не в лагерь, а в противоположную сторону, в тайгу.

– Стой, идиот! – заревел Сидорович, но было поздно.

Все произошло за десять секунд. Когда из палаток выбежали перепуганные люди с фонарями, на земле у сигнальной ленты валялся только дробовик Сидоровича, а от Гены и Вадима не осталось ничего, кроме странного, маслянистого следа, уходящего в сторону Мертвого Камня, и воя в ночи, который быстро затих.

Паника стала осязаемой, почти материальной. Люди кричали, кто-то плакал. Молодой геодезист Игорь трясся так, что у него стучали зубы. Лика вышла из своей палатки, холодная и собранная, с прибором в руках —рейгер-счетчиком. Она направила его на маслянистый след. Прибор захлебнулся трескучим, бешеным стрекотанием.

– Радиация? – с ужасом спросил кто-то.

– Нет, – ответила Лика, не отрывая взгляда от показаний. – Не та спектральная картина. Это что-то другое. Энергия. Очень странная энергия.

Фаина, бледная как полотно, уже тащила к ящику с медикаментами. Но Горский схватил ее за руку.

– Не надо. Ты видела след. Они… не живы. А нам нужно держать оборону.

– Держать оборону?! – завопил Артем, его нервы наконец сдали. – От чего?! От чертовых деревьев?! Тут что-то из-под земли лезет, Горский! Или ты не видишь?! Мы все умрем здесь, как те… как Бой! Надо уходить! Сейчас же! Ночью! Все вместе!

– В тайгу? Ночью? – Горский повернулся к нему, и в его глазах вспыхнула такая свирепая решимость, что Артем отступил. – Это и есть самый верный способ исчезнуть. Мы остаемся. Мы держим круг. У нас есть еда, вода, патроны. Мы продержимся до утра, до поисковиков.

– А если они не прилетят? – прошептал Максим, глядя не на Горского, а на Фаину. – Если это навсегда?

– Тогда будем держаться, пока можем, – сказал Горский. – Сидорович, раздай оставшееся оружие тем, кто умеет. Фаина, Лика – собирай все, что может гореть, делай факелы. Огонь – наше главное оружие сейчас. Остальные – тащи сюда все бензиновые канистры, баллоны с газом. Сделаем стену.

Он был как скала. Его авторитет, подточенный было страхом, вновь обрел твердость в момент крайней опасности. Люди, видя его решимость, начали двигаться, подчиняясь приказам, цепляясь за эту единственную соломинку порядка в хаосе.

Лика, проходя мимо него с ворохом сухих веток, наклонилась и сказала так, чтобы слышал только он:

– Огонь? Ты думаешь, это поможет против того, что может разрезать стропу и утащить здоровенного мужика без звука? Это не зверь, Сергей. Это нечто, что живет в самом Камне. И оно не охотится. Оно… собирает. Как мы образцы.

– Что ты знаешь? – прошипел он.

– Больше, чем ты. И если хочешь выжить, тебе придется меня слушать. А не ее, – она кивнула в сторону Фаины, которая помогала Сидоровичу связывать факелы.

Работа закипела. Вокруг центральной площадки соорудили баррикаду из ящиков, канистр. Разложили кольцо из горючего материала. Люди с ружьями и факелами заняли позиции. Женщин поставили в центр, у костра, с рацией и сигнальными ракетами.

Ночи не было конца. Временами из тьмы снова доносилось то самое шипение и чувствовался сладковатый запах. Один раз что-то большое и темное медленно проползло прямо за линией факелов, задев свет. Все замерли, пальцы на спусковых крючках побелели. Но атаки не последовало. Казалось, «оно» изучало их. Или ждало.

Под утро, когда нервы были на пределе, а глаза слипались от усталости, случилось неизбежное.

Максим, стоявший на посту рядом с ящиками с образцами, увидел, как Фаина, нарушив приказ, отошла от костра к импровизированной кухне – проверить, не осталось ли кипятку в термосах. В этот момент из-под одного из растянутых тентов, в глухой тени, метнулась тень. Не щупальце, а скорее сгусток мглы, принявший расплывчатую, почти человеческую форму. Он устремился к Фаине.

Максим не крикнул. Он не выстрелил. Он, забыв обо всем на свете, бросился вперед, чтобы закрыть ее собой.

Но Горский был ближе. Он увидел движение, развернулся и выстрелил из дробовика почти в упор, в самый центр тени. Раздался не грохот, а какой-то приглушенный хлопок, словно выстрел был поглощен. Тень отшатнулась, распалась на миг, и Горский увидел… не лицо, а его подобие – гладкую, без глаз и рта, маску из того же темного, мерцающего вещества. Затем тень отпрыгнула назад, в темноту, и растаяла.

Все произошло в секунды. Фаина, обернувшись, оказалась в объятиях Горского, который инстинктивно притянул ее к себе, отбрасывая в сторону пустой дробовик. Она прижалась к его груди, дрожа, и он на миг забыл обо всем – об опасности, о людях, о Лике, чей взгляд, полный ледяной ненависти, впился в них со стороны костра.

Максим застыл в двух шагах, с ножом в руке (откуда он взялся?), его лицо исказила гримаса боли и ярости. Он видел, как она прижимается кнему. Как его выстрел спас ее. Не его, Максима, рыцарский порыв, а грубая сила этого старшего, этого начальника.

– Спасибо, – прошептала Фаина, отрываясь от Горского, ее глаза блестели в свете костра.

Горский кивнул, отстраняясь. Профессионально. Но связь между ними, немой, электрический разряд, прошел и был замечен всеми.

– Связка, – хрипло сказал Сидорович, глядя в темноту. – Действуют парами. Одна отвлекает, другая… хватает. Как волки.

Рассвет, грязно-серый и промозглый, застал их изможденными, но живыми. Самолет снова не прилетел. Рация молчала, только шипела помехами.

Их осталось одиннадцать. Четверо пропали за сутки. А Мертвый Камень, теперь освещенный холодным утренним светом, казался еще ближе, еще массивнее. Он не просто стоял. Онприсутствовал.

Горский понимал, что следующая ночь будет последней. Либо для «него», либо для них всех. И что в этой игре на выживание у него появилось не просто слабое место. У него появилась причина, по которой можно было проиграть. Или победить ценой, которую он боялся даже помыслить.

А в своей палатке, застегнутой на все молнии, Лика Свиридова записывала в походный дневник наблюдения. Последняя строчка гласила: «Эффект усиливается в темноте и вблизи образцов. Подобие разумного поведения. Возможно, реакция на биоэлектрические поля? На страх? Завтра нужен контролируемый эксперимент. Нужна приманка. Максим? Или… она?»

Она закрыла дневник, спрятала его в потайной карман рюкзака и улыбнулась. Улыбкой хищницы, которая знает, где слабое место у добычи. И у конкурентки.

Тайга проснулась. Но безопаснее от этого не стало.

ГЛАВА 3.

День принес не облегчение, а новую, тошнотворную реальность. Солнце светило сквозь дымку, но не грело. Воздух был тяжелым, насыщенным запахом влажной хвои и той сладковатой гнилью, что теперь ассоциировалась только со смертью. Лагерь, ощетинившийся баррикадами из ящиков и канистр, походил на лагерь душевнобольных, одержимых одной навязчивой идеей – кругом.

Горский провел перекличку. Одиннадцать человек. Помимо него, Фаины и Лики, остались: непоколебимый Сидорович, истеричный Артем, мрачный топограф Максим, пожилой палеонтолог Николай Игнатьевич (весь ушедший в себя, как в раковину), два брата-близнеца, проходчики с буровой – Саня и Петя, молчаливые и неразлучные, и молодой лаборант Костя, который смотрел на всех с безумной, залипающей улыбкой, словно все происходящее было захватывающим спектаклем.

Рация по-прежнему молчала. Горский приказал Сидоровичу разобрать ее. Старик, кряхтя, покопался в схемах и поднял на Горского круглые глаза:

– Сергей Петрович… тут… предохранители в порядке, но чип приемника… он оплавлен. Изнутри. Как будто его нагрели микроволновкой.

Это окончательно хоронило надежду на скорую помощь. Кто-то или что-то умело глушило связь. И делало это на уровне, недоступном простой таежной нечисти.

– Значит, рассчитываем только на себя, – сказал Горский, и в его голосе впервые зазвучала не усталость, а стальная решимость. – Сидорович, Артем – идете со мной. Берем газовые баллоны, тросы. Делаем ловушки по периметру, растяжки. Фаина, Лика – проверяете все образцы. Всю породу, что натаскали. Ищем аномалии, что угодно. Остальные – укрепляем баррикады. Никаких одиночных действий. Даже мысли.

План был прост: перейти от пассивной обороны к активной. Но для этого нужна была воля. И она трещала по швам.

Лика, услышав приказ, подошла к Горскому, демонстративно положив руку на его локоть. Фаина, стоявшая в двух шагах, отвернулась, делая вид, что поправляет повязку на аптечке.

– Сергей, образцы – это ключ, – тихо, но настойчиво говорила Лика. – Но обычным анализом тут не обойтись. Нужны… полевые испытания. На биообъектах.

– На каких? – нахмурился Горский.

– На насекомых. На грызунах, если поймаем. Но лучше – на чем-то более сложном. – Ее взгляд скользнул в сторону палатки, где сидел, уставившись в пустоту, Николай Игнатьевич. – Мы должны понять, на что оно реагирует. На тепло? На движение? На эмоциональный фон?

– Не тронь старика, – резко сказал Горский.

– Я и не собираюсь, – улыбнулась Лика, и в ее улыбке было что-то хищное. – Но кто-то может решить, что мы зря кормим лишний рот.

Она повернулась и пошла к лабораторной палатке, бросив на ходу Фаине: – Иди, поможешь. Твои "медицинские" навыки могут пригодиться для вскрытия.

Фаина вздрогнула, но молча последовала за ней. Максим, наблюдавший за этой сценой, сжал кулаки. Его ревность, замешанная на страхе и унижении, начинала бродить, как плохое вино.

Работа по устройству ловушек была адской. Каждый шаг за сигнальную ленту давался с трудом. Артем прыгал от каждого шороха. Сидорович работал молча, с сосредоточенностью сапера на минном поле. Они расставляли баллоны с пропаном, привязывали к клапанам тонкие лески, маскировали их листьями. Идея была проста и страшна: при контакте – взрыв и огненный шквал. Горский также приказал выкопать несколько ям-ловушек, утыкать их заостренными кольями и замаскировать. Примитивно, но лучше, чем ничего.