Небесный Спаситель

Мы познакомились с Петром Артёмовичем Романенко в Брянском госпитале ветеранов войн. Много общались, я записывал его воспоминания о прожитой жизни и участии в Великой Отечественной войне. Жизнь и военная судьба у него была невероятно интересной. Наше общение вызывало взаимный интерес. Близкими были наши взгляды на жизнь, историю нашей страны, на тяжёлую Великую Отечественную войну. Подходило время его отъезда домой в старинный город Стародуб. Пётр Артёмович оценил мой искренний интерес к его жизни и признался, что у него есть рукопись, которую он решил передать мне для работы. Пригласил меня приехать к нему в гости. Большая редкость и удача для писателя – получить рукопись истории всей жизни уникального человека. Через неделю после его отъезда я приехал к нему домой. Вот и центр Стародуба. В тихом небольшом переулке стоял деревянный дом ветерана с садом. Открываю калитку во двор. Дальше события изложены в романе…

Запись 1

Собеседники

В комнате с окнами в сад, за круглым столом, покрытым белой скатертью, сидели двое немолодых уже мужчин. В широкой стеклянной вазе на столе лежали красивые крупные красно-жёлтые яблоки, от которых исходил приятный аромат. Прорезая листву деревьев, лучи полуденного солнца освещали вазу и яблоки. Стояла ещё бутылка сухого вина «Рислинг» с двумя фужерами. Солнечные лучи напрасно искрились на ней и фужерах. Собеседники до поры её просто не замечали.

Между ними шла очень интересная беседа, временами с философским осмыслением жизни, её превратностями, невероятными поворотами, трагедиями и необъяснимыми божественными спасениями. Превратности личной жизни и история нашей страны были темой разговора. Разница в возрасте собеседников составляла почти четверть века, но она не мешала их взглядам и дружескому общению.

Хозяин дома Пётр Артёмович, по случаю встречи с гостем, был при параде: надел пиджак со многими фронтовыми боевыми наградами. По ним знающему историю войны человеку легко можно было определить героическое прошлое фронтовика-ветерана. Сверкали два ордена Славы, орден Отечественной войны, медали «За отвагу», «За боевые заслуги» и другие боевые награды. Гость, Валерий Викторович, написал книги о судьбах рядовых участников войны и с большим уважением к ним относился.

Пётр Артёмович с грустью в голосе поделился своими мыслями:

– Как схоже всё происходящее в круговерти мироздания, и жизнь человека вполне сравнима с циклом природных явлений. Детство – как светлое утро в играющих лучах восходящего солнца, затем жаркий полдень и, наконец, печально гаснущие лучи заката… Равно и человек, совершая своё путешествие по земле, проходит подобный путь, оставляя какой-то след в жизни. Каждый человек, и только что появившийся на свет Божий, уже начинает своё путешествие по жизни. Разве не совершает величайших для себя открытий малыш, пробуя на своих ножках первые шаги по земле-матушке? Познавая окружающий нас мир со своим разнообразием природы, мы сравниваем его с изменением времён года. Первая зелень весны, жаркое лето, золотая осыпь осенних листьев, крупные капли дождя и белый пух первого снега. Всё это для него такое необыкновенное открытие, что не сравнятся с этим никакие другие приключения.

Становится ясно, что всякий живущий на земле человек уже является путешественником. Я думаю, если проследить всю жизнь активного человека, то она будет полна удивительных открытий и приключений.

Наконец-то собеседники обратили внимание на бутылку «Рислинга» и выпили по бокалу вина, продолжив общение. Гость, добавил к сказанному:

– С вами трудно не согласиться, но часто жизнь обычного, простого человека ограниченна в путешествиях и в его приключениях, ведь требуется иная жизнь и иные условия.

– Здесь, дорогой мой Валерий Викторович, я готов к возражениям… Часто размышляя над темой известных личностей и простых людей, я пришёл к необычному выводу. У многих простых людей жизнь часто протекает намного динамичней и с такими приключениями, что известным личностям и не снилось. Но дело в том, что редкому человеку удаётся рассказать, поведать свету о своих совершенно невероятных и фантастических историях. Тут в возможности донести свои чудесные истории миру простой непубличный человек проигрывает известным личностям. Возьмите, к примеру, историю Великой Отечественной войны: есть мемуары маршалов, генералов, полковников, была проза лейтенантов (шестидесятые годы), но вы почти не встретите воспоминаний рядовых солдат из окопов.

Затем Пётр Артёмович перешёл к главному вопросу встречи, к рукописи всей его жизни:

– Я решил передать в ваше распоряжение свою рукопись! Возможно, вы оцените её достоинства, ведь это по вашей писательской части. Мне уже более девяноста лет, зрение подводит, силы уже не те, а вы сможете завершить работу над книгой, – Пётр Артёмович встал из-за стола и прошёл в другую комнату. Через пару минут вернулся, держа в руках объёмную пачку бумаг. – Вот тут, как бы в автобиографии, вы найдёте и комедию, и трагедию, и многое такое, во что будет трудно поверить, а личность хозяина этих записок самая обыкновенная и простая. Уникальность самой рукописи в том, что она охватывает описание жизни простого человека от четырёхлетнего возраста до, можно сказать, его «финиша». Одновременно даётся картина того жестокого времени становления нашего государства и защита его от страшного вражеского нашествия. Надо ещё сказать, что описание истории моей жизни носит документальный характер. Я ничего не выдумывал, жизнь невероятней всяких фантазий.

Гость с большим интересом взял объёмную пачку бумаг и стал её рассматривать, периодически раскрывая в разных местах, прочитывая абзацы повествования. Пётр Артёмович молчал, давая ему возможность ознакомиться с рукописью. Прошло минут двадцать. Валерий Викторович, читая рукопись, отметил про себя: интересно, ярко, хороший стиль и изложение материала – не ожидал! Одновременно возникла мысль: как много предстоит работы! Даже имея такую интересную рукопись, надо много времени и усилий приложить, чтобы всё это проработать и довести до издания книги. Из своего опыта он знал, что придётся затратить на книгу два-три года работы.

Но рукопись таких усилий, времени и денег стоила!

Он закрыл рукопись и высказал своё хорошее мнение о ней. Добавил, что не сможет сразу приступить к работе над книгой. Сейчас работает над завершением своей книги. Однако обязательно начнёт работу над рукописью и издаст книгу! Пётр Артёмович сказал:

– Передаю вам свой многолетний труд и хочу, чтобы вы издали книгу, сохранив для людей историю моего долгого путешествия по жизни!

Продолжили разговор о книге, налили ещё вина и не спеша выпили. Солнечные лучи, проходя через ветви яблонь и груш в саду, освещали комнату и стол уже не так интенсивно и ярко, ведь прошло незаметно за интересной беседой несколько часов. Дополнив общение, Пётр Артёмович прочитал гостю несколько своих стихотворений. И в этом, отметил для себя Валерий Викторович, он, несомненно, имел хорошие способности. Ещё гостеприимный хозяин сумел поразить гостя своей феноменальной памятью, сказал, что запомнит номер его мобильного телефона без записи. Причём это будет четырнадцатый номер близких и знакомых ему людей. Невероятно иметь такую память в девяносто два года! Прошёл ещё примерно час в дружеской беседе близких по духу людей, но наступило время прощаться. Собеседники вышли в сад, где был большой урожай яблок (таких, как в вазе) и груш. Под крупными ветвями деревьев стояло много деревянных подпорок, чтобы они не обломились от большого веса фруктов.

Хозяин предложил гостю набрать сумку фруктов в дорогу. Валерий Викторович наполнил сумку яблоками и грушами, после чего они вышли вдвоём на улицу. Там на прощанье гость сделал несколько снимков Петра Артёмовича на фотоаппарат. Расставаться им совсем не хотелось…

Запись 2

Заступник

Нас была куча – семеро. Первому шестнадцать, последнему, вернее последней девочке – год. Ютились мы в избе, семь аршин на пять. Земляной пол в избе, соломенная крыша. Единственное окошко пропускало мало света, особенно в пасмурную погоду или зимой, когда стекло покрывалось толстым слоем инея. Скрипучая дверь открывалась прямо во двор, без всякого, даже примитивного, навеса. Вся обстановка в избе состояла из грубо сколоченного стола, двух малых и одной большой лавки, полатей да большой русской печи – нашей спасительницы в зимние стужи.

Дебошир отец только в одном проявлял своё мастерство – произвёл кучу детей, а хоть что-то для них сделать у него не было никакого желания. А если где смог заработать, то домой заявлялся в весёлом настроении, с пустым карманом, но с железными кулаками, извергая сквернословия…

Тогда восемь пар глаз, восьмая была мать, со страхом таращились на своего здоровенного тятю. Тятя, чтобы не видеть полуголых, голодных чад своих, хватал в избе, что в руки попадётся и с криком: «Геть, туды вашу мать…» Распускал свои руки даже на малышей. Тогда плохо приходилось тому, кто не успевал юркнуть на печь, под печь или под полати.

Однажды в очень морозный вечер он заявился в особенно приподнятом настроении. И начал с того, что набросился с кулаками на мать. Ей чудом удалось вырваться из его здоровенных ручищ и убежать из избы. Чтобы выместить на ком-то свою лютую злобу, он выставил окошко, забросил в снег печную заслонку и кружки от печи. Распахнул настежь скрипучую дверь и ушёл, оставил не битыми только лавки. Оставил до смерти перепуганных, бедных детей своих на вымораживание…

Мне было четыре года, и с этой зимней студёной ночи во всём моём маленьком существе как будто что-то преобразилось. Память моя обрела способность уже ничего не забывать!

Старшего брата в этот вечер дома не было, он находился у соседей. Когда он вернулся, с трудом разыскал заслонку, кружки, вставил раму, а две разбитые части окна заткнул тряпками. Зажёг каганец и затопил печь. Только две маленькие сестрёнки спали на печи, укутанные в тряпьё, остальные не сомкнули глаз, боясь возвращения свирепого родителя. Но он не появился. После полуночи пришла мать… Узнав все подробности случившегося в её отсутствие, она зажгла перед иконой лампадку, и встав на промёрзший земляной пол на колени, долго и слёзно молилась:

– Господи, Боже милостивый, сжалься над малыми чадами своими, заслони силой своей господней нас от зверя лютого. Господи, Отец небесный, затумань разум его, чтобы не вернулся он больше к нам до скончания нашего века. Господи, спаси и помилуй!

Потом она долго ещё стояла молча на коленях, оцепенев от горя, скрестив на груди исхудалые руки. Её маленькая фигурка тихо содрогалась в безмолвном рыдании. Я соскакиваю с печи, подбегаю сзади и, обнимая за шею упрашиваю:

– Мамочка, вставай, хватит уже, холодно на полу, – и пытаюсь помочь ей подняться. – Не плачь, может, он уже никогда не вернётся, может, сам где-то замёрзнет.

Но он не замёрз и не сгинул…

Шли дни за днями, но время не сглаживало, не притупляло присутствие страха. Обитатели избушки жили в постоянном состоянии страха. Особенно мучительными были долгие зимние вечера. Вскоре после той страшной ночи старшая сестрёнка сильно заболела. То ли от простуды, то ли от испуга, она вся горела от высокой температуры, однако её сотрясало в ознобе. Потом она потеряла сознание и, не приходя в себя, на тринадцатый день умерла. Над её худеньким тельцем, одетом в ситцевое платьице, в маленьком гробу, причитала одна мать. Сгрудившись, братья молча стояли над гробом. Только старший Василий и промолвил:

– Не плачьте мама, всё равно она не воскреснет, а вам вон ещё скольких растить надо…

Уложив детей спать, мать каждый раз подолгу стоит перед святым ликом Николая Угодника, моля его о заступничестве. А когда она забирается на полати и засыпает, я в свою очередь слезаю с печи, становлюсь на колени, устремляю свои глазёнки в тёмный угол. Туда, где на двух колышках, вбитых в стену, стоит потемневшая от времени икона.

– Господи, Боже мой, – с благоговейным трепетом и надеждой шепчу я заученные слова, – помоги нам, спаси нас и помилуй. – И так, повторив трижды, я трижды кладу на себя тремя пальцами крест. Ещё некоторое время стою молча и всматриваюсь в тёмный угол. Моя душенька наполняется надеждой и верой в то, что Боженька заступится и, стараясь никого не разбудить, тихо забираюсь спать на своё место.

Эта вера настолько вжилась в моё детское сознание, что поступить иначе я уже не мог, и только со временем прибавил к своей молитве несколько значимых слов. Свои моления старался, насколько мне это удавалось, скрывать от остальных членов семейства.

Так с чувством надежды и тревог прошла зима. В напряжённых крестьянских трудах и заботах миновала и весна.

Старшие братья и мать трудились с таким усердием, что ни в чём не уступали соседним мужикам. Зеленью покрывалась усадьба, колосовые растения в поле радовали хорошими всходами. Приближалась горячая пора сенокосов. Старший брат, которому уже исполнилось семнадцать лет, неустанно мастерил крестьянский инвентарь: грабли, бороны и прочее. Ещё заготавливал детали для новой телеги, и ему постоянно помогал Павлик.

В окошко ещё слабо проступал рассвет, когда, весь дрожа от страха, я проснулся. Мне приснился кошмарный сон. Мать уже хлопотала возле затопленной печи.

– Мама! – зову её шёпотом.

– Что, сынок?

– Мам, мне снился страшный сон.

– Перекрестись, и спи, ещё рано!

– Нет, мама, не могу я спать. Послушай, снилось мне, что в нашу избу влез большущий чёрный кабан, но вместо передних ног у него были руки. И руки такие страшные, они обросли чёрной шерстью и были очень длинными. А ещё у него изо рта текла кровь, и он хрюкал, но вместо звуков хрю-хрю слышалось хлюпанье. Так мешала ему выговаривать вытекающая из пасти кровь. И вдруг, оскалив торчащие из пасти клыки, он кинулся на тебя. Я закричал и проснулся.

Мать поставила ухват, который держала в руках, и стала креститься на святой образ.

– Петик, плохой это сон, мне тоже снилась всякая нечисть, – пожаловалась она и молвила: – Господи, сохрани и помилуй! Пусть куда ночь, туда и сон.

И ночь ушла в небытие, но сон исполнился своим предсказанием. В моей памяти он остался на всю жизнь… Когда солнышко встало уже из-за леса, мать поставила на стол нехитрую крестьянскую снедь. Собралась звать завтракать старших сыновей, которые изготавливали инвентарь для работы. Тут во двор из-за сарая появился наш тятя.

Он остановился возле сыновей. На его лице, заросшей щетиной, играла зловещая ухмылка… Я сидел на лавке у окна и видел, как он стал им что-то говорить, скручивая самокрутку. От страха у меня отнялся язык, в груди всё сжалось в какой-то холодный комок. Я гляжу то во двор, то на мать и, раскрыв рот, молчу. Вдруг тятя бросил на землю цигарку, так и не прикурив её. Выхватил из рук старшего сына топор и с диким остервенением принялся кромсать все, что попадалось под его руки. В щепки разлетались грабли, бороны, оглобли. Разрубил ось, расколол подушку – самую сложную в изготовлении деталь телеги. Сыновья отбежали от него и, прижав руки к груди, упрашивают:

– Тятя, тя-я-тя, что вы делаете?!

На их мольбу он только бросил зловещий взгляд и, зашвырнув топор в огород, схватил с плетня косу. Сбил её с древка и, глядя на окошко, решительно направился к избе.

– Ма-а-ма! – только и успеваю выкрикнуть я, как в распахнутую настежь дверь ворвался разъярённый отец.

– A-а, туды твою… хозяйствовать задумала с сынами!..

Окаменевшая от ужаса мать, съежившись, стояла перед иконой. Три пальца её руки, соединённые для крестного знамения, повисли в воздухе…

– Богу молишься?! – он одним броском рванулся к иконе, сорвал её со стены и грохнул об пол. – Вот тебе Бог! – и занёс ногу, чтобы растоптать святой лик.

Но в мгновение ока я успеваю схватить икону и прижать её к своей груди. Занесённая для удара нога отшвырнула меня как пушинку к порогу. Свирепый тятя схватил левой рукой мать за волосы, пригнул её к полу и занёс косу над горлом. Никакая сила уже не могла помешать свершению трагедии. Вскочив на ноги, не помня себя, я успеваю что есть мочи выкрикнуть единственное: – Бо-же-е!!!

На мой вопль в распахнутую дверь вскочили Василий и Павлик, готовые броситься на помощь матери. Но помощь уже не понадобилась – она опоздала. Я видел своими расширенными от ужаса глазами, как сверкнула у затылка тяти тоненькая яркая искорка! Он выронил косу, повалился бесформенной массой на бок. Рухнул на пол, всё ещё удерживая за волосы мать. Подбежавшие сыновья с трудом расцепили его пальцы, освобождая мать. Тятя был мёртв. Всей семьёй стояли мы посреди избы в молчаливом оцепенении…

В избу, проходя мимоходом, заглянула старушка Ларьчиха, прозванная так по имени своего старика Иллариона. Увидев и узнав все подробности случившегося, она промолвила своим беззубым ртом:

– Нечистая сила в нём была, вот Господь Бог и покарал его…

Я всё ещё стоял, крепко прижимая образ Николая Чудотворца к своей детской груди.

– Это тебя, дитятко, услышал Господь и заступился! – она взяла у меня из рук святой образ, укрепила его на прежнее место и трижды перекрестилась.

Стоя с ней рядом, мать только и сказала: – Господи, великая слава Тебе, заступник Ты наш!

Мучителя мы похоронили без почестей, но крест на могиле поставили.

Запись 3

Слёзы

Обидно до слёз, когда над тобой надругается и смеётся сильнейший. Но вдвойне обиднее бывает, когда смеётся над тобой родной по крови.

Кончились запасы нарубленных дров, и среднему брату, Павлику, пришлось их заготавливать, когда на дворе стоял крепкий мороз. Втащив пару охапок заиндевелых поленьев в избу, он бросил их возле печи и, заговорщицки улыбаясь, хвастливо заявил, что вкусненького наелся во как много, и провёл ладонью по горлу.

– Павлик, дай мне хоть чуть-чуть покушать.

– Крепко хочешь?

– Да-а! – отвечаю ему своим писклявым голосом.

– Сейчас принесу, – и Павлик шмыгнул во двор.

Через пару минут он внёс остаток нарубленных дров, а заодно прихватил топор. Морозный воздух клубком ворвался в открытую дверь.

– Закрывай быстрее, видишь какой морозище за мной гонится, – смеётся брат и добавляет: – Это он злится, что я у него гостинец украл. Бросив дрова, он оставил в руках топор. Остывший на морозе метал в тепле быстро покрылся сахаристым инеем. – Хочешь сладенького?

– Хочу!

– На, попробуй, только много не ешь, – и он поднёс «гостинец» к моим губам.

Стараясь слизнуть побольше, я всем языком приложился к топору. Язык как магнитом прихватило к металлу. Рывком отталкиваю от себя брата, и жгучая боль наполнила рот. Розовая кожа моего языка осталась на металле. Слёзы сами брызнули из моих детских глаз. Павлик от удовольствия заливается смехом.

В детстве по тем или иным причинам всем приходится пускать слёзы, а из моих глаз они часто бежали ручьями.

– У тебя что ни шаг, то слёзы, – упрекает мать, – на роду у тебя написано, что ли? Куда ни сунешься, всюду тебе попадает, просто беда с тобой, да и только.

– А я виноват? – утирая рукавом очередные слёзы и то, что висит под носом, защищаюсь я.

– Кто тебя посылал?

– Павлик! Гнедко в овёс зашёл, так он меня послал выгнать его.

После тёплого минутного дождика зелёные серёжки овса сверкают бисером. Спутанный Гнедко уже не раз пытается забраться в любимое лакомство. Вместо того чтобы побежать самому, Павлик вручает мне хворостину и посылает выгнать коня из овса. Подбежав к коню, я, не рассчитав расстояние, хлестнул его по задним ногам. На мои действия Гнедко ответил тем же. Его широкое, как лопата, копыто пришлось мне прямо в лоб. Я отлетел от него метра на два. От боли, а больше от испуга, несколько минут лежу и не шевелюсь.

– Дышит, живой, – слышу над собой голос брата, – я видел, он его не ударил, а только отшвырнул.

Мать берёт меня на руки:

– Лентяй ты поганый, знаешь, что конь брыкается, а послал дитёнка, у самого колени не гнутся от лени, – ругает она Павлика.

– Цел же. В другой раз умнее будет, – огрызается тот.

Но мой ум ещё никак не хочет служить мне верой и правдой. Нет-нет да и подставит бестолковая головушка то руку, то ногу, а то и вовсе всё тельце туда, где получаешь горячего до слёз.

На селе отмечают праздник Спас. Каждая изба наполняется ароматом душистых яблок, груш и мёда.

Мать принесла от деда Ларьки махотку мёда, раздобыла десятка два яблок, так как на своей усадьбе, кроме двух верб возле колодца и одной старой берёзы да орехового куста возле бани, ничего из деревьев не было.

Свозили яблоки и мёд в церковь, которая находилась в селе за пять вёрст от нашего посёлка. По возвращении оттуда и в нашу избу заглянул праздник.

– Мам, где вы мёду взяли? – облизывая ложку, интересуюсь я. – Какой он сладкий!

– На то и мёд, – вместо матери отвечает Павлик, – где взяли, пчёлы дали, вон сколько их у деда Ларьки.

Об этом разговоре вскоре все забыли, но только не я. Спустя несколько дней, когда мать и старшие братья работали в поле, я тайком от сестрёнок беру махотку и по лугу отправляюсь на пасеку деда Ларьки. Конечно, шёл босиком, в одной рубашонке, которая с трудом прикрывала пуп. Я, как и все мальчишки моего возраста, бегал без штанов. Там на окраине посёлка, на опушке леса жил единственный здесь человек имевший пасеку, дед Илларион.

Погода стояла тихая, солнечная. Подкрадываюсь к пасеке со стороны кустов орешника. Притаившись в десяти метрах от ульев, с замиранием сердца наблюдаю, как дружно снуют трудолюбивые пчёлки. Дзинь, дзинь – улавливаются отдельные звуки, когда пчёлы срываются в полёт. Другие, возвращаясь с желтой пыльцой на лапках, тяжело шлёпаются на доску возле летка. От этого сплошного движения в воздухе стоит лёгкий шумок. Мои ноздри втягивают во всю мощь легких аромат мёда. Поглядывая на ульи, я не забываю дедову избу и двор, откуда в любую минуту может появиться хозяин. Сейчас моя задача состоит в том, чтобы поставить махотку у самого большого улья и ждать, пока, по моим представлениям, должны пчёлы наносить в неё мёду. Наметив домик, который располагался вторым от края, на четвереньках, уже почти подполз к намеченной цели. Миролюбивые труженицы как будто не замечают моего вторжения в их владения. Чуть-чуть приподнимаюсь и протягиваю свою посудину, собираясь поставить её перед летком. Ещё полшага, и моя нога за что-то цепляется. Падая, я с размаху треснул глиняной посудиной о доску. Черепки разлетаются вдребезги, только один кусочек остается в моей руке.

И о ужас! Так мирно жужжавшие до этого пчёлы в один миг превращаются в страшных мохнатых зверюг. Мои ноги не касаются земли, но унести меня, несчастного, от преследователей всё равно не успевают. Жгучие укусы пронизывают всё моё почти голое тело. Особенно достается мягкому месту. Что было бы со мной, не находись в метрах тридцати небольшая копна ещё не слежавшегося душистого сена.

Отмахиваясь от наседавших разбойников, я с разбегу юркнул в сено. Как слепой крот, забрался вглубь копны, пока не спряталась последняя конечность. Сердитый гул целого роя некоторое время слышится вокруг. Теперь мне они уже не страшны, но и того, чем успели они меня угостить, вполне было достаточно, чтобы мое тело через несколько минут превратилось в «наливное яблоко». Оставаться долго в сене не было сил. Прислушиваюсь. Тихо. Значит, убрались. Разворачиваюсь и высовываю из стога свою голову. Надо мной высится в полотняных штанах и длинной белой рубахе костлявая фигура деда Ларьки.

– Ах ты, горе-пасечник, ах ты, малец неразумный, и кто только научил тебя этому! – он вытаскивает меня из копны за руку, в которой я всё ещё держу кусок того, что осталось от махотки, забыв от страха о его присутствии. Потом мельком осмотрев моё тело, дед подхватывает меня на руки и тащит к себе в избу.

– Вот беда, баба куда-то ушла, – ворчит он, – ну да ладно, снимай свою рубашонку. И, качая головой, начинает смазывать моё тело какой-то липкой, пахнущей мёдом мазью: – Ах, пасечник, пасечник, ну это же хорошо, что так, а могло бы и хуже быть, ну да ладно, через часок-другой легче будет, – бурчит он, освобождая тело от чёрненьких колючек – пчелиных жал. – Хорошо, что я увидел, это счастье твоё, а то от стольких укусов и до смерти недалеко.