Порт-Артур, Маньчжурия. Смертные поля…

«Мне кажется, и живым и мёртвым героям должна быть воздана вся честь, какая во власти народной. Живые должны быть награждены, как сословие благородное, и правовыми и материальными прерогативами. Их нужно непременно выделить и отличить. Что касается мёртвых, им должна быть обеспечена благодарность загробная, и самая великодушная, на какую мы способны. Действующая армия, мне кажется, должна быть вся застрахована на случай смерти, т. е. семейство каждого убитого должно быть обеспечено хоть небольшой суммой. Не все нуждаются, не все возьмут, но видеть, как жена убитого солдата побирается с детьми, просит Христа ради – это недостойно великой страны. Ещё одна мысль. Церковь молится «за убиенных на брани». Отчего бы на стенах приходской церкви не писать и подлинные имена прихожан, «живот свой за отечество и веру положивших», как говорилось в старину? Этот обычай уже принят в храмах военных училищ: убитые на войне записываются на мраморных досках. На стенах храма Спасителя в Москве начертаны имена многих убитых в Отечественную войну. Мне кажется, в деревенских церквах подобные надписи производили бы ещё более глубокое и воспитывающее впечатление. Расход ничтожный: деревянная доска и на ней имя героя, название битвы, где он лёг, и его деревни. «Вечная память» для достойных её не была бы пустым звуком. Имя погибшего было бы гордостью его поколения, его семьи, его деревни, оно наводило бы на бодрые думы, а повторяемое перед алтарём из рода в род звучало бы как героическое завещание потомству, завещание о доблести и долге. Прежде, когда народ был сплошь безграмотным, такие записи были бы бесполезны, теперь же половина крестьян умеют читать, а лет через двадцать будут грамотными все. Мне кажется, этот скромный «культ героев» был бы великим утешением и для оставшихся, и для тех, кто идёт на войну, кто уже чувствует жало смерти. На миру и смерть красна, но для умирающего на поле брани особенно дорога память близкого ему мира захолустной деревни, родного прихода, где лежат кости его дедов. Вы скажете: зачем заводить этот обычай, когда войны исчезают на свете, когда мы накануне вечного мира?

Есть простодушные люди, которые серьёзно верят в вечный мир. Я же думаю, что этот вечный мир похож на ангельские крылья, о которых мечтают дети. Хорошо бы их иметь, но время идёт, и они что-то не отрастают. До тех пор, пока исполнится пророчество Исайи, и люди перекуют мечи на орала, пройдут, как надо думать, века и, может быть, века веков. Были войны, и будут войны. Народу русскому, как и другим, если он дорожит своею свободой, ещё долго-долго придётся отстаивать её с тою же решительностью, как теперь. Народу всегда нужны были герои, и чем более их в стране, тем обеспеченнее мир…»

Дальше – больше. После витиеватых рассуждений на темы исторические, церковные, нравственные и социокультурные, маститый публицист окончательно утратил реальную почву под ногами, и полёт мысли привёл его к новому национально-патриотическому откровению:

«…Что такое бесстрашные и скромные богатыри этой войны, среди офицерства и нижних чинов, что такое они, как не новое рыцарство, не новая аристократия, которую народ вновь выдвигает, как явление необходимое и вечное? Я вовсе не говорю о „привилегиях“, „правах“. Они, вероятно, явятся сами – я говорю о мужестве как признаке прекрасной породы, всё равно – в крестьянстве или на верху. И если война принесёт нам вместе с победой подъём мужества, то, в самом деле, это будет благодетельная война».

Плохим пророком окажется Меньшиков. Минует совсем немного времени, и он перестанет называть эту войну благодетельной.

А спустя четырнадцать с половиной лет представители «прекрасной породы» и «нового рыцарства» – чекисты Якобсон, Давидсон, Гильфонт и комиссар Губа – выведут Михаила Осиповича на берег Валдайского озера и на глазах у жены и шестерых детей расстреляют несчастного.

***

В очередной раз вице-адмирал Макаров на броненосце «Петропавловск» покинул артурский рейд утром 31 марта 1904 года – и в сопровождении четырёх крейсеров и броненосца «Полтава» атаковал японские крейсера, которые только что потопили возвращавшийся из ночного рейда миноносец «Страшный». Неприятельские корабли ретировались на восток, откуда вскоре показались главные силы японского флота. К русским судам, в свою очередь, присоединились броненосцы «Пересвет» и «Победа», после чего Макаров повёл свою эскадру на сближение с противником, намереваясь дать бой.

И тут случилась трагедия: флагманский «Петропавловск» напоролся на поставленную ночью японскую мину. В носовой части корабля раздался взрыв, от которого сдетонировал боезапас башни главного калибра. Вскоре после этого у начавшего погружаться в воду «Петропавловска» взорвались котлы – и корабль, разломившись надвое, затонул.

Тёмная морская пучина поглотила шестьсот шестьдесят два человека экипажа, в том числе вице-адмирала Макарова и художника Верещагина.

Офицеры эскадры приписали взрыв флагмана атаке мифических подводных лодок противника и открыли беспорядочный огонь по обломкам броненосца, добивая тонувших моряков. Паника усилилась через несколько минут, когда ещё одна мина взорвалась под броненосцем «Победа». Последнему, впрочем, удалось удержаться на плаву из-за водонепроницаемых переборок и с креном в шесть градусов вернуться в гавань Порт-Артура.

Потеря Степана Осиповича Макарова явилась катастрофой для русской эскадры. Потрясла она и японцев. Известный поэт, считающийся основоположником реализма в японской литературе, Такубоку Исикава14 написал стихотворение «Памяти адмирала Макарова»15:

Утихни, ураган! Прибой, не грохочи,Кидаясь в бешенстве на берег дикий!Вы, демоны, ревущие в ночи,Хотя на миг прервите ваши клики!Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,Не наносите яростных ударов,Замрите со склонённой головойПри звуках имени его: Макаров!Его я славлю в час вражды слепойСквозь грозный рёв потопа и пожаров.В морской пучине, там, где вал кипит,Защитник Порт-Артура ныне спит.О солнце севера! Как величавоСошло оно в крутой водоворот.Пусть, как в пустыне, всё кругом замрёт,Ему в молчанье воздавая славу!Вы слышите ль, как громкий клич без словВселенную наполнил до краёв?Но что в нём прозвучало? Жажда ль местиВ час гибели иль безрассудный гнев,Готовый мир взорвать с собою вместе,Когда валы смыкались, закипев,Над кораблём, защитником отчизны?О нет, великий дух и песня жизни!Враг доблестный! Ты встретил свой конец,Бесстрашно на посту командном стоя.С Макаровым сравнив, почтят герояСпустя века. Бессмертен твой венец!И я, поэт, в Японии рождённый,В стране твоих врагов, на дальнем берегу,Я, горестною вестью потрясённый,Сдержать порыва скорби не могу.Вы, духи распри, до земли склонитесь!Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи!При имени Макарова молчи,О битва! Сопричислен русский витязьВеликим полководцам всех времён,Но смертью беспощадной он сражён.Когда вдруг запылал от вспышек молнийНад Азией Восточной небосклонИ закипели в Жёлтом море волны,Когда у Порт-Артура кораблиВ кольце врагов неравный бой вели,Ты, болью за свою отчизну полный,Пришёл на помощь. О, как был могучПоследний солнца блеск меж чёрных туч!Ты плыл вперёд с решимостью железнойВ бой за Россию, доблестный моряк!Высоко реял над ревущей безднойНа мачте гордый адмиральский стяг.Но миг один – всё скрылось под волнами:Победами прославленное знамяИ мощь, которой в мире равной нет…Где их могила, кто нам даст ответ?В тот страшный день с утра сгустились тениИ солнце спрятало свои лучи,Заклокотало море в белой пене…(Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,Все, как один, падите на колени,Пускай сольёт сердца один порыв.)Скрывалась в море неприметно мина,И потопил внезапно страшный взрывКорабль, что нёс морского властелина.Спокойно руки на груди скрестив,Вперив свой взор в бездонную пучину,Где в злобном торжестве кружился вал,Исчез навеки славный адмирал.Ах, океан судьбы и грозной бурейЕго волнующая злая смерть!Лишь день вы бушевали в Порт-Артуре,Но вечно будут помнить чёрный смерч.Когда ж вас спросят с гневной укоризной,Как смели вы такую жизнь отнять,То перед светлым царством вечной жизниКакой ответ вы будете держать?Мгновенно все надежды и величьеПод вашим натиском погребены!Ужель у вас нет никому отличьяИ ничему живущему цены?Всему конец! Бессчётными слезамиИстории омыты письмена.Но снова льётся жгучая, как пламя,На это имя слез моих волна.Неизгладимая зияет ранаВ груди его, где жил могучий дух…Скорбит весь мир, что свет его потухВ неведомых глубинах океана.Но вечно ль смерть владыка – вот вопрос!Что, если вместо бесконечной тризныИз нашей скорби, наших жарких слезВзойдёт заря неистребимой жизни?О, если б это наконец сбылось,Мой друг Макаров! Ты сошёл в могилу,Но в имени твоём, в моих стихах,В бессмертной правде отыщу я силу,Чтоб быть, как ты, в передовых бойцах.Луна неясно светит, и спокоенПолночный час, во мрак вперил я взор.Мне кажется, вон там, бесстрашный воин,Ты отражаешь бешеный напорВалов, кипящих яростью кровавой.Твой гордый дух – бессмертия залог.Да, умер ты, но умереть не мог.Да, ты погиб, но победил со славой!Утихни, ураган! Прибой, молчи!Друзья и недруги, отбросьте прочь мечи,Не наносите яростных ударов!Замрите со склонённой головой!Пусть в тишине мой голос огневойВас к скорби призовёт: погиб Макаров!В морской пучине, там, где вал кипит,Защитник Порт-Артура ныне спит.

Стихотворение публиковалось на страницах японских газет, и – поразительно: со стороны властей не последовало каких-либо нареканий в адрес поэта. Столь велико было в Японии уважение к Степану Осиповичу Макарову!

…В числе немногих, находившихся на борту «Петропавловска», кому удалось спастись, оказался великий князь Кирилл Владимирович Романов, двоюродный брат императора. Назначенный в штаб Тихоокеанского флота начальником военно-морского отдела, он четыре дня тому назад прибыл в Порт-Артур. Великий князь не отличался выдающимися способностями и не рвался к исполнению своих обязанностей. Едва оказавшись в городе, он устроил грандиозную попойку, на которую собрал офицеров эскадры, и не просыхал до самого выхода в море на борту флагмана… После гибели крейсера его вытащили из воды моряки вельбота с минного крейсера «Гайдамак». В тот же вечер Кирилл Владимирович на поезде покинул Порт-Артур, добрался до Санкт-Петербурга и, не задержавшись в столице, отправился в Германию – лечиться от полученного в море переохлаждения. Вскоре он был награждён золотым оружием с надписью «За храбрость». А столичные острословы пустили в оборот едкую эпиграмму:

Погиб «Петропавловск»,Макаров не всплыл.Но спасся зачем-тоЦаревич Кирилл!

Этот «царевич» ещё покажет себя спустя тринадцать лет, когда предаст Николая II, поддержав Февральскую революцию. Он явится в Государственную Думу с красным бантом на адмиральском кителе и отрапортует председателю Думы М. В. Родзянко: «Имею честь явиться к вашему высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России». Впрочем, это не помешает ему спустя ещё семь лет объявить себя российским императором в эмиграции.

***

«Макарова оплакивает Россия, Верещагина оплакивает весь мир», – писали «Санкт-Петербургские ведомости». И в самом деле, первые полосы крупнейших печатных изданий мира полнились скорбными откликами на смерть Василия Васильевича Верещагина. Японский поэт и художник Кунитаро Косуги опубликовал стихотворение «О художнике, написавшем картину «Пирамида черепов»16, в котором были такие слова: «…Когда разразилась кровавая бойня и дети двух стран стали убивать друг друга, ты призвал их к войне против войны». И он был прав, ибо Верещагин и сам не переставал утверждать, сколь претит ему человекоубийство. «Больше батальных картин писать не буду – баста! Я слишком близко к сердцу принимаю то, что пишу, выплакиваю (буквально) горе каждого раненого и убитого…», – писал он в 1882 году критику В. В. Стасову. Однако снова и снова ехал на очередную кровавую страду, дабы показывать человечеству ужасы войны.

И погиб художник на боевом посту, в полном смысле этого слова. Вот как описал последние мгновения его жизни командир броненосца «Петропавловск», капитан первого ранга Н. М. Яковлев:

«За несколько секунд до взрыва я побежал в боевую рубку, чтобы убедиться в том, правильно ли было передано приказание рулевому. В этот момент я видел полковника Агапеева – он записывал подробности происшедшего боя. Подле Верещагин что-то спешно зарисовывал. Внезапно раздался грохот взрыва…».

Однако великий князь Кирилл Владимирович Романов вспоминал эти мгновения несколько иначе:

«…Находясь уже под защитой береговых батарей, «Петропавловск» уменьшил ход, и команда была отпущена обедать; офицеры стали понемногу расходиться. На мостике остались: адмирал Макаров, командир «Петропавловска» капитан 1 ранга Яковлев, контр-адмирал Моллас, лейтенант Вульф, художник Верещагин и я.

Я стоял с Верещагиным па правой стороне мостика. Верещагин делал наброски с японской эскадры и, рассказывая о своём участии во многих кампаниях, с большой уверенностью говорил, что глубоко убеждён, что, где находится он, там ничего не может случиться.

Вдруг раздался неимоверный силы взрыв…».

Учитывая репутацию великого князя, я полагаю более достоверными всё же воспоминания Николая Матвеевича Яковлева.

Злая ирония судьбы заключалась в том, что Василий Верещагин любил Японию. С молодых лет мечтал он побывать в этой стране, о чём упоминал в письмах И. Н. Крамскому и В. В. Стасову. И осенью 1903 года его мечта наконец осуществилась. Отплыв из Владивостока на пароходе «Айкоку-Мару», он добрался до японского порта Цуруга, а оттуда поездом приехал в Токио. По пути художник заносил свои наблюдения в записную книжку: тщательно ухоженные поля, аккуратные домики и фермы… Всё не так, как в России: « …нашей бедноты с разваливающимися крышами и прогнившими, покосившимися гуменниками и сараями, не видно».

Из столицы он отправился в городок Никко. «Живу в самой романтической обстановке в маленьком домике не то лесника, не то садовода, близ самих храмов», – писал он жене оттуда. Верещагин бродил по старым улочкам, восхищался синтоистскими храмами, не пропускал ни одной антикварной лавки, где накупил множество изделий народных мастеров (после его гибели была выставлена коллекция предметов японского декоративно-прикладного искусства, насчитывавшая двести семьдесят девять экспонатов: нэцкэ, веера, маски, гравюры, вышивки, шёлковые панно, фарфоровую посуду, изделия из бронзы, дерева и черепахового панциря). Много времени провёл художник, изучая храмовый комплекс в Никко, уделял пристальное внимание деталям. Так, в частности, описывал он окружавший главный храм забор с горельефами птиц: «Трудно передать наивную прелесть этих изображений и техническое совершенство исполнения их – многое может быть принято за окаменелую натуру. Рисунок этих птиц, их позы, выражения робко шаловливые у птенцов, заботливые у самок и боевые у самцов так подмечены и переданы, как это мог сделать только большой художник».

Городок Никко очаровал Василия Васильевича, и он с удовольствием излагал свои впечатления на бумаге: «Есть японская пословица: кто не видел Никко, тот не может сказать, что он знает прекрасное. Пословица эта в значительной степени справедлива, потому что весь Никко… состоит не только из красоты линий и гармонии красок храмов, но и… прелести обстановки, из громадных криптомерий, гор, бурных, шумных потоков, громадных, крытых зелёным мхом камней и т. п. – нужно видеть всё это вместе, т. е. не только любоваться филигранной отделкой зданий, но и прислушаться к шуму деревьев, грохоту водопадов… чтобы понять впечатление, производимое этим местом… Храмы Никко посещаются столько же из религиозного чувства, сколько из желания удовлетворить потребность восторженного поклонения изящному, бесспорно врождённому в народе; их посещают как храм, музей и школу искусств».

Разумеется, не забывал Верещагин и о деле. Работать обычно начинал рано утром, уединившись в каком-нибудь живописном уголке. Впрочем, уединение не являлось непременным условием, поскольку писал он и жанровые, и портретные этюды. Погружение в чужую культуру сказалось на творческой манере художника: традиционные приёмы реализма потеснились, уступив место лёгким мазкам, игре цветов, близкой к импрессионизму… За три месяца своего японского бытования Василий Верещагин написал около двадцати этюдов. И, вернувшись домой с тёплыми воспоминаниями о Стране восходящего солнца, высказывал намерение написать о ней книгу. Даже спустя год после поездки он свою статью, посвящённую началу войны, завершил словами: «Жаль, ещё раз повторяю это, очень жаль, потому что Япония в высокой степени интересная и благоустроенная страна, а японский народ трудолюбив и проникнут чувством преклонения изящному».

Увы, задуманную книгу художник написать не успел.

И теперь просвещённые японцы скорбели о нём. Так, газета «Хэймин симбун» поместила на своих страницах статью писателя Кайдзана Накадзато под заголовком «Оплакиваем Верещагина:

«Как возликовали шовинисты обеих стран, узнав, что капитан Хиросэ17 погиб на поле брани, а морская пучина поглотила адмирала Макарова! Но мы, пацифисты, с глубочайшей скорбью оплакиваем смерть миролюбивого художника Верещагина. Так же, как и Толстой, который ведёт пропаганду мира силой слова, наш Верещагин кистью старался показать людям, что война – самая ужасная, самая нелепая вещь на свете.

Мы не знаем многого о нём, мы только с восхищением рассматриваем фотографические снимки двух нарисованных им картин – Наполеон, сверху глядящий на Москву, и треугольный холм черепов. На первой из них изображён непобедимый герой. Он стоит на горе, среди клубящихся туч, смотрит вниз, на столицу России – Москву, и по всему его лицу разлито самодовольство: «Пришёл, увидел, победил». И ведомо ли сейчас этому заносчивому корсиканцу, как скоро военная хитрость превратит этот город в пепел и как легко принудит его отступить, оставив сто тысяч солдат, погибших от голода и холода. Как отчётливо изображена на этой картине глупость и трагедия войны! Говорят, что это шедевр из шедевров Верещагина.

На второй картине виден только холм из нескольких тысяч черепов, низко над ним кружит стая воронов, слетевшихся сюда за человеческим мясом. Вот уж воистину, на этом полотне ожила пословица: «Успех генерала – на костях множества солдат». Огромный талант Верещагина особенно сильно проявился в такого рода картинах, где он пытается внушить людям необходимость мира.

И когда разразилась японо-русская война, именно с этой целью он направился на поле брани. Он был гостем адмирала Макарова на флагманском корабле, и тут его неожиданно настигла беда. Но как величественна его смерть! Он не искал военных наград, он хотел показать людям трагедию и глупость войны, и сам пал её жертвой. Он пожертвовал своей жизнью ради призвания. Но проявил ли он в этом, как гуманист, поистине высокое человеческое достоинство?

Мы завидуем России, где живёт Толстой, и, узнав о смерти Верещагина, не можем ещё раз не почувствовать к этой стране уважения и почтения. Народ Великой японской империи! Откровенно говоря, что значит твоё «величие»? Какие идеалы есть у писателей Великой японской империи, кроме того, чтобы превозносить убийства и предаваться ничтожному самовосхвалению? Какие идеалы, какие стремления есть у художников Великой японской империи, кроме того, чтобы рисовать ура-патриотические картинки? Не мешало бы подумать об этом».

Были и другие статьи в японских газетах, посвящённые гибели великого русского живописца. Художник Хякусуй Хирафуку написал портрет Василия Верещагина (который затем был сфотографирован и опубликован всё в той же «Хэймин симбун»). А поэт Нобуюки Уцуми сочинил стихотворение «Плач по Верещагину»18:

Какой великолепный порыв —Изобразить своею кистью ужасы войны,Чтобы распространить по свету,Среди всех людей желание мира!О, высокое влечение —Посвятить искусство идеалам человечности.Ты приехал на поля кровавых битв издалекаИ смело встал под пушки,Чтобы встретить смертную беду.В заливе у Порт-Артура, кишащемМорскими хищниками, ты свои краскиРазбавлял морской водой, и под светом прожекторовВдохновенно отдавался свободе живописца.И когда рассеялся пороховой дым,Там уже не реял над волнами контур корабля.Неисчерпаема скорбь – как неисчерпаемыВечно плещущие глубины тех морей.Не будучи богом, едва ли ты мог предугадать,Что именно войне, которую ты всецело ненавидел,Будет принесено в жертвуТело твоё.Я не столько скорблю о гибели Макарова,Который, быть может, и великий воитель —Но тебя, Верещагин, о мастер холста,Не оплакать никак не могу.Однако вот оно – и адмирал,Выдающийся своим ратным искусством,И художник, любяще преданный делу мира —Оба они, связанные благородной дружбой,Погребены в пучине морских вод.Запечатлей же, история, эти время и место —Запечатлей, что 13 апреля 1904 годаВдали от горных берегов под ЦусимойПогибли душа мира и душа войны.Увы, наделённый от евангелия мираМиссией любви, ты спустился с небес,Но наказа не совершив до конца,Ты уже возвращаешься на небеса.И этим ты доказал всему свету,Своей собственной жизнью доказал, что война,С помощью которой люди губят людей —Это безмерный грех.В самом деле, люди, охваченные жаждой воевать,Поголовно преображаются в бесов.Пламя пылает, льётся кровь,Свет выглядит как подлинный ад.О, ты понял своё призваниеИ пожертвовал телом неповторимым своим —А почему не гибнет, не предаётся позору и смерти тот,Кто хвалит бойню и обольщает ею людей?А твои – пусть исчезли под пеной моря                                                  твоя жизнь и твоя кисть,Пусть полотна твои не завершены,Но бесценна своими ратными заслугами эта смерть,И эта слава будет сиять века.Сколько бы ни терпели поражений отечества,Слава искусства – его человечность.Так гляди же – вот плывёт по волнам Бог моря, Дракон,И увенчивает тебя лавровым венком.

***

В эти горестные для Порт-Артура дни 1-я армия генерала Куроки в Корее готовилась к наступлению. В устье реки Ялу вошла японская флотилия, состоявшая из двух канонерских лодок, двух вооружённых пароходов и двух минных катеров. Под прикрытием этих судов началась переброска материалов для строительства мостов через реку, на правом берегу которой ждал неприятеля Восточный отряд генерала Засулича (младшего брата революционерки Веры Засулич) в составе двух дивизий и Забайкальской казачьей бригады.

Тамэмото Куроки не торопился вступать в бой, накапливая силы: многие его части пребывали ещё на марше. Двигались на север колонны японской пехоты. На огромные расстояния растянулись обозы: топот копыт и стук тележных колёс разносились далеко от пыльных дорог и каменистых троп, наполняя окрестности нескончаемым грохотом.

Михаил Иванович Засулич тоже не спешил, поскольку имел приказ от Куропаткина затруднить японцам переправу через реку и, выяснив силы противника, отступать к расположению русской Маньчжурской армии, избегая решительного сражения.

Тем временем 10 апреля крейсера «Россия», «Рюрик» и «Громобой» в сопровождении двух миноносцев вышли из Владивостока и направились к побережью Кореи. Там в порту Вонсан находилась большая неприятельская эскадра, обеспечивавшая высадку японского десанта. По стечению обстоятельств как раз 10 апреля вице-адмирал Камимура вывел эту эскадру из порта и, взяв курс на север, разминулся с русскими кораблями. Последние объявились у Вонсана утром 12 апреля и потопили торпедой стоявший на рейде японский пароход «Гойо-Мару», днём пустили на дно каботажное судно «Хагинура-Мару» (предварительно сняв с него команду), а ночью в Сангарском проливе настигли военный транспорт «Кинсю-мару».

На борту транспорта, кроме семидесяти двух моряков, находилась пехотная рота японской армии, а также морской ревизор с сопровождавшей его командой из семнадцати человек, несколько купцов и семьдесят семь рабочих-кули. Все гражданские пассажиры «Кинсю-мару» были перевезены шлюпками на русские крейсера. А японские солдаты и офицеры не только отказались сдаваться, но внезапно открыли беспорядочную винтовочную пальбу по «России», ранив рулевого и кочегара. В ответ вражеский транспорт был обстрелян и получил в борт торпеду. После того как «Кинсю-мару» затонул, моряки «России», «Громобоя» и «Богатыря» выловили из воды ещё двести девять японцев.

Затем русские корабли взяли обратный курс и благополучно вернулись во Владивосток.

…А генерала Куроки торопили из императорской ставки с вторжением на территорию Маньчжурии. Наконец, собрав мощный кулак в шестьдесят тысяч бойцов (против девятнадцати тысяч русских, вдобавок рассредоточенных по всему фронту вдоль реки), он бросил свою армию в наступление. В ночь с 16 на 17 апреля и весь следующий день японцы под прикрытием артиллерии и при поддержке речной флотилии наводили понтонные мосты на речные острова Куюри, Осеки и Кинтеи, затем перебрасывали туда войска и артиллерийские орудия. Наутро 18 апреля они форсировали Ялу в районе города Тюренчен и, прорвав русскую оборону, стали охватывать левый фланг отряда Засулича. Навстречу неприятелю выдвинулся резервный 11-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, но скоро вокруг него сомкнулось кольцо окружения, из которого полк сумел вырваться, потеряв половину личного состава, в том числе и своего командира – полковника Н. А. Лайминга.